Часть 17: Там, где не вмешиваются.

Я ушла одна. Без байка — не хотелось слышать рёв мотора. Пешком, почти не глядя по сторонам, как будто город стал фоном, а не местом. Воздух вязкий, тяжёлый, липкий к коже. Каждый вдох давался с усилием, будто я всё ещё бежала. Слова Икари звучали в голове снова и снова. Без пауз, без возможности заглушить: Ты не Шиничиро. Если не можешь решить это без разрыва отношений. Ты уже сорвалась, Амэя. Она говорила это Майки, но последнее было предназначено мне, от этого било сильнее всего. Не потому что она была груба. А потому что была права. Я знала этот взгляд. Видела его раньше — на других. На тех, кого она уже мысленно списала. Когда человек переставал быть именем, историей, близостью — и превращался в функцию. Пешку. Инструмент. Сегодня этой пешкой была я. Подъезд встретил меня тишиной. Слишком правильной, слишком чистой. Я закрыла за собой дверь. Провернула замок — раз, два, три, пока щелчки не начали раздражать. Только тогда позволила себе прислониться спиной к холодному металлу. Ноги подкосились не сразу. Я медленно сползла вниз, сев прямо на пол. Руки дрожали. Не лезь. Только если на кону жизнь Кена. И ты знаешь последствия. Я усмехнулась — коротко, сухо. «Последствия». Как будто я их не знала. Перед глазами всплыло лицо Рейна. Не сразу — сначала руки. Его руки, испачканные кровью, когда он пытался развязать верёвки. Его дыхание — рваное, неровное, слишком громкое в этом помещении. И мои ладони, прижатые к его груди, будто я могла удержать жизнь физически.

«Беги, Амэ…»

Он тогда тоже знал последствия. И всё равно сделал шаг. Я резко встала, будто воспоминание обожгло. Прошла в ванную, включила свет — яркий, режущий. В зеркале на меня смотрела уставшая, злая, слишком живая версия меня самой. — Соберись, — прошептала я отражению. Но голос сорвался. Я видела лицо Кена, когда он смотрел на Майки. Видела Майки — спокойного, пустого, будто всё происходящее его не касалось. Видела Баджи — и от этого внутри снова сжималось. — Трус, — сказала я ему тогда. И, чёрт возьми, я всё ещё так думала. Он поцеловал меня — и исчез. А теперь кричал, будто мы оба сбежали одинаково. Нет. Я сбежала, потому что боялась снова сломаться. Он — потому что боялся увидеть. Я опустилась на край кровати, не раздеваясь. Телефон лежал рядом, экран тёмный. Ни сообщений. Ни пропущенных. Икари ясно дала понять: не остановлюсь дальше — без неё. Без защиты. Без права на ошибку. Если я снова вмешаюсь — это будет мой выбор. И моя кровь, если потребуется. Я легла, уткнувшись лицом в подушку. Сна не было. Только мысли — острые, беспорядочные, злые. Я больше не контролировала бой. Не контролировала людей. И, самое страшное — себя. Время шло, дни сменяли друг друга. Легче не становилось. Все оставалось прежним и мне казалось, будто ничего между мной и Кейски кроме пустоты никогда и не было. Была тишина, не комфортная — мерзкая, впивающая в самые кости. Были бессонные ночи. Были спокойные вечера с Кеном, в один из которых он заключил со мной «сделку», он мириться с Майки, я рассказываю, что случилось между нами с Кейски. Были бессмысленные разговоры с Такемичи, который даже в больнице не унимался ни на минуту. Кричал, едва не плакал мне в трубку умоляя — вмешайся. Я не могла. Хотела избить Кена и Майки заставив меня услышать, но слишком хорошо помнила слова Икари. Поэтому не вмешивалась, понимая — сейчас не время идти ей наперекор. И теперь я держалась в стороне намеренно. Не потому что не могла подойти — могла. Не потому что не хотела — хотела слишком сильно. А потому что помнила взгляд Икари и её холодное, отрезвляющее:

«Ты больше не лезешь в дела Тосвы»

И ещё потому, что это был не мой бой. Поэтому стояла у края площадки, там, где бетон ещё хранил тепло дня, а тени от ржавых конструкций ломались под ногами. Куртка висела на плечах, руки в карманах, дыхание ровное — слишком ровное для человека, у которого внутри всё тянуло в узел. Такимичи говорил. Без крика. Без пафоса. Без будущего, о котором он не имел права говорить. Он говорил так, будто цеплялся за настоящее — за них двоих. Он говорил о том, что есть. О дружбе. О том, как долго они вместе. О том, что Майки и Кен — это не просто глава и заместитель. Это ось. О том, что Тосва держится не на страхе, не на силе, а на том, что эти двое когда-то решили идти рядом. Я смотрела, как меняется лицо Кена. Сначала — напряжение. Потом — раздражение. Потом — усталость. Та самая, что появляется, когда ты слишком долго держишься на принципах, забывая, зачем вообще их выбрал. Майки молчал. Но это было не пустое молчание. Он слушал. Я знала этот взгляд — чуть опущенные ресницы, неподвижное лицо. Так он выглядел, когда внутри шёл настоящий бой. Такимичи говорил о дуэте. О том, что поодиночке они сильные, но вместе — опасные для всего мира. О том, что если они разойдутся, не станет ни победителей, ни правых — только осколки. О том, что они вместе начали. О том, что держит людей рядом с ними. О том, что Тосва — это не драки и не страх, а выбор оставаться. И чем дольше он говорил, тем яснее я понимала: он не просит — он напоминает. И, главное, он говорил не как подчинённый, а как друг. Я поймала себя на мысли, что дышу тише. Это был не мой бой. А после осознание, что медленно считаю вдохи. Один. Два. Три. Внутри поднималось раздражение — на себя. На то, что мне хотелось вмешаться, поправить, подсказать. На то, что я боялась — не за исход, а за то, что это сработает без меня. Это было глупо. Детски. Но правда редко бывает удобной. Я вспомнила наш уговор с Кеном. Он — решает вопрос с Майки. Я — говорю о том, о чём обычно молчу. И сейчас я видела, как он выполняет свою часть. Когда Майки наконец заговорил, я напряглась вся. Но его голос был тише, чем ожидалось. Без привычной легкости. Без улыбки. Он не сдавался. Он соглашался подумать. Это было почти страшнее. Когда всё закончилось — без рукопожатий, без громких слов, — Такимичи отошёл первым. Он выглядел выжатым, но каким-то… Цельным. Как человек, который сделал всё, что мог, и не ждал благодарности. Я осталась стоять. И только когда шаги приблизились, я позволила себе повернуться. Кен остановился рядом. Не напротив — рядом. Как всегда, когда не хотел давить. — Похоже, — сказал он спокойно, — Я свою часть выполнил. Я не сразу ответила. Смотрела вперёд, туда, где Майки всё ещё стоял, уставившись в пустоту. Туда, где будущее перестало быть приговором и стало… Вариантом. — Похоже на то, — тихо сказала я. Кен выдохнул. Медленно. Тяжело. И добавил уже мягче: — Теперь твоя очередь. Но не сегодня. — Я знаю, — ответила я. Он посмотрел на меня внимательно. Слишком внимательно для человека, который только что удержал мир от раскола. — Ты справишься? — Я выполняю обещания, — сказала я честно. И это была не бравада. Это была клятва той Амэи, которая выдержала не потеряв себя. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Это всегда так — Майки почти не издаёт шагов, но пространство вокруг него меняется, словно воздух становится плотнее. — Амэ, — он остановился рядом, засунув руки в карманы. Голос спокойный, слишком спокойный для того, о чём он собирался спросить, — Ты знаешь, что с Баджи? Я не сразу ответила. Смотрела на площадку, где Такемичи ещё минуту назад стоял между ними с Кеном, упрямый, все еще в синяках, но удивительно живой. Видела, как что-то хрупкое, но важное, всё же удержалось между двумя полюсами Тосвы. И от этого внутри было странное чувство — не облегчение, нет. Скорее отсрочка удара. — Неделя, — продолжил Майки, не дождавшись ответа, — Он не выходит на связь. Ни с кем. Даже с Чифую. Я медленно выдохнула и повернулась к нему. — А ты сам как думаешь? — спросила тихо, — После всего, что произошло. Он дёрнул плечом, будто вопрос был неудобным. — Он всегда исчезает, когда злится. Или когда считает, что должен что-то решить сам. — «Или когда боится», — подумала я, но вслух не сказала. — Баджи жив, — сказала вместо этого, — И если он пропал, значит, считает, что так будет лучше. — Для кого? — Майки прищурился. — Для тебя. Для Кена. Для Тосвы, — я усмехнулась краем губ, — Он видимо из тех идиотов, что готовы сгореть, лишь бы остальные не обожглись. Майки молчал. Я видела, как он переваривает сказанное — не спорит, не отмахивается. Это было новым. Раскол уже оставил в нём трещины, и через них проступало что-то более взрослое, менее беспечное. — Ты говоришь так, будто точно знаешь, — наконец сказал он. Я посмотрела ему прямо в глаза. — Я знаю его лучше, чем ты думаешь. Он кивнул. Не спросил как. Не потребовал объяснений. И в этом было что-то опасное — Майки, который принимает ответы, не задавая вопросов. — Если он вернётся, — произнёс он после паузы, — Тосва уже не будет прежней. — Она уже не прежняя, — ответила я, — Просто теперь у вас есть выбор, что с этим делать. Майки усмехнулся — коротко, без радости. — Забавно. Все говорят мне о выборе, — он посмотрел в сторону, туда, где ушёл Кен, — А раньше просто шли за мной. — Раньше у тебя был Шиничиро, — сказала я прежде, чем успела себя остановить. Он вздрогнул. Почти незаметно, но я увидела. — А сейчас? — спросил он. Я отвела взгляд. — Сейчас у тебя есть ты сам. И люди, которые ещё не ушли. Майки кивнул и сделал шаг назад. — Если увидишь Баджи… — начал он и замолчал, подбирая слова, — Скажи ему, что я злюсь. Я приподняла бровь. — И всё? Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было слишком много для его возраста. — И что я жду. Он развернулся и ушёл, оставив после себя тишину. Я стояла ещё несколько секунд, прислушиваясь к себе. Баджи пропал. Раскол временно зашит. Договор с Кеном выполнен наполовину. Приказ Икари — не вмешиваться — соблюдён. И всё равно у меня было ощущение, будто самое страшное ещё даже не началось. Я вернулась к дому ближе к вечеру — усталая, выжатая, с гулом в голове. День был слишком длинным, слишком плотным на мысли, и я мечтала только об одном: закрыть дверь, скинуть куртку и исчезнуть хотя бы на пару часов. Я уже свернула на парковку, когда взгляд зацепился за чужой силуэт. Мотоцикл. Чёрный, знакомый до последней царапины. Я резко затормозила, почти инстинктивно, и подняла голову. На моём этаже, у двери квартиры, стоял Кейски. Он бил кулаком в дверь — не истерично, но упрямо, с той самой злостью, которую я слишком хорошо знала. Что-то кричал, но стекло и расстояние глушили слова. Сердце дёрнулось — не от радости. От раздражения. От усталости. От того, что я слишком хорошо помнила его голос в тот вечер, у штаба, слова, брошенные как ножи, и взгляд, полный не попытки понять, а желания ранить. Я не была готова. Не сейчас. Он поднял голову — наши взгляды встретились. Всего на секунду. Этого хватило, чтобы он понял: я здесь. И чтобы я поняла — если поднимусь сейчас, разговора не избежать. Я развернулась. Просто взяла свой байк и уехала, не дав себе времени на сомнения. Газ — вперёд. Дорога потянулась сама, знакомая до боли, будто мотоцикл знал маршрут лучше меня. Я не думала, не выбирала. Только ехала, позволяя злости держать руль. Дом Аллена встретил меня не светом и уютом, а тишиной, в которой было слишком много понимания. Я даже не помнила, как заглушила двигатель. Как сняла шлем. Как прошла несколько шагов по дорожке, будто ноги сами знали маршрут, как и раньше. Только внутри всё было иначе — не пусто, нет. Слишком плотно. Слишком тесно от злости, усталости и того мерзкого чувства, когда ты уже не можешь отличить, где боль настоящая, а где просто накопившееся за слишком долгое время. Аллен был на веранде. Он увидел меня сразу — не удивился, не спросил, почему я здесь, не посмотрел на часы. Просто встал и подошёл. Я даже не успела открыть рот. Он обнял меня крепко, по-настоящему, так, как обнимают не из вежливости и не из обязанности. Я уткнулась лбом ему в плечо, и всё, что держалось на честном слове, треснуло. — Я устала… — выдохнула я куда-то в ткань его рубашки, — И злюсь. На всё сразу. Он ничего не сказал. Только сжал чуть сильнее, одной рукой накрыв мне затылок — жест до боли знакомый, почти забытый. Так делали, когда я была младше. Когда ещё не умела быть сильной сама. Мы зашли в дом. Аллен усадил меня на кухне, налил воды, потом чая — не спрашивая, какой. Тот самый. Я обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло медленно возвращает меня в тело. — Хочешь поговорить? — спросил он наконец, спокойно, без нажима, — Или просто посидим? Я усмехнулась, криво. — Я боюсь, если начну говорить, не смогу остановиться. — Тогда говори столько, сколько нужно. Я смотрела в столешницу, в мелкую трещину у края, и думала, с чего вообще начать. С Майки? С Кена? С Кейски, который сейчас, вероятно, всё ещё стоит под моей дверью и злится не меньше моего? Или с того, что внутри меня снова поселилось это ощущение — будто я стою на тонком льду и любое движение может стать последним? — Я опять всё усложнила, — сказала я тихо, — Хотела как лучше. Всегда хочу как лучше. Аллен сел напротив, оперевшись локтями о стол. — Знаешь, ты мне напоминаешь мою маму — твою бабушку… Она растила тебя до того момента как могла, и ты не умеешь по-другому, — сказал он без упрёка, — Ты всегда сначала думаешь о других, так же как это делала она. Я фыркнула. — Вот именно. А потом удивляюсь, почему всё рушится. В голове всплыло лицо Кейски. Его взгляд тогда, у штаба. А теперь — снова здесь, снова стучится, снова требует, чтобы я выбрала, решила, поговорила. Как будто я не имею права устать. — Иногда, — продолжил Аллен, — Люди не рушат всё. Они просто доходят до точки, где больше нельзя делать вид, что всё в порядке. Я подняла на него взгляд. — А если эта точка ломает тебя? — Тогда, — он пожал плечами, — Значит, ты слишком долго держалась. Я замолчала. За окном начинало темнеть. Где-то далеко проехала машина. Обычный вечер. Обычный мир, в котором никто не знает, сколько внутри меня незаконченных разговоров и невыбранных дорог. — Я не вернулась домой, потому что не готова его видеть, — сказала я наконец, — Не сейчас. Я знаю, что если открою дверь… Либо скажу слишком много, либо ударю слишком сильно. И ни то, ни другое не исправит ситуацию. Аллен кивнул, будто это было самым логичным решением на свете. — Тогда оставайся здесь. — Я не хочу быть обузой. Он усмехнулся, мягко, почти устало. — Амэя, последнее, чем ты можешь быть для меня, это обузой. Эти слова задели глубже, чем я ожидала. Я отвела взгляд, чувствуя, как горло снова сжимается. — Мне кажется, — прошептала я, — Что если я позволю себе быть с кем-то… По-настоящему… Я снова всё потеряю. Аллен ничего не ответил сразу. Потом встал, подошёл и положил руку мне на плечо. — Потери неизбежны, — сказал он тихо, — Но одиночество — это тоже потеря. Только растянутая на годы. Я закрыла глаза. Где-то внутри, под слоями злости и страха, отозвалось что-то живое, болезненно настоящее. — Сегодня можешь просто быть здесь, — добавил он, — Не решать. Не выбирать. Не быть сильной. Я кивнула. И впервые за долгое время позволила себе не возвращаться. Не бежать. Просто остаться.