Часть 22: Подействовало?

Полтора месяца — странный срок. Недостаточный, чтобы забыть, но достаточный, чтобы перестать вздрагивать от каждого звонка телефона. Я больше не вмешивалась. Не потому, что не могла — потому что не стала. Тосва жила сама. Без моего голоса за плечом, без лишних предупреждений, без привычного желания опередить катастрофу на полшага. И — что раздражало больше всего — она справлялась. Не идеально, не чисто, не красиво. Но жила. Как живут организмы, когда им перестают мешать дышать. Собрания проходили без надрыва. Решения принимались без истерик. Такемичи временно возглавил третий отряд — как будто всегда должен был там быть. Он старался. Слишком старался, но в этом было что-то честное. Я иногда приходила вместе с Кеном и Кейски. Сидела сбоку, слушала, шутила с ребятами, ловила на себе взгляды — не настороженные, не оценивающие, а привычные. Меня больше не воспринимали как фактор риска. Скорее — как часть фона. И это было… правильно. Икари снова была на связи. Не каждый день, не навязчиво — как раньше. Короткие сообщения, редкие звонки, спокойный тон. Без нравоучений. Без давления. Она услышала меня. А я — её. И между нами наконец появилось пространство, в котором не нужно было бороться за право дышать. Кейски был рядом. Спокойный. Слишком спокойный. Он всё чаще оставался у меня, вставал раньше, варил кофе, ругался с Кеном за очередь в ванную, забывал про выключенный свет, оставлял куртку где попало. Шутил. Иногда — глупо, иногда — нарочно не в тему. Прикасался так, будто не боялся, что я исчезну. Будто мы не стояли ещё недавно на краю взаимного молчания. Иногда я ловила себя на мысли, что это и есть та самая нормальность, о которой говорят люди. И от этого становилось неуютно — как от одежды, сшитой точно по размеру, но надетой впервые. Такемичи же был почти счастлив. По-настоящему. Без оговорок. По его мнению, Кену больше ничего не угрожало. Тосва не раскололась — значит, всё позади. Будущее больше не дергалось перед глазами, не трещало по швам. Он говорил об этом уверенно, с облегчением человека, который наконец-то может позволить себе не спасать мир каждые пять минут. — Я просто… поживу немного здесь, — сказал он как-то, сидя на ступеньках у штаба, — Пока всё спокойно. Я не стала спорить. Но даже так замечала, Такемичи следил за Кеном почти навязчиво. Не бросалось в глаза, если не знать, куда смотреть: лишний взгляд, слишком быстрый шаг, попытка оказаться рядом без видимой причины. Но при этом он продолжал твердить, что всё позади. — Правда, Амэя, — сказал он мне однажды, когда мы остались наедине, — На этот раз всё по-другому. Я чувствую. Никаких расколов, никаких смертей. Мы прошли это. Я посмотрела на него дольше, чем требовалось. — Если третьего августа что-то пойдёт не так, — сказала я спокойно, — Я буду рядом с Дракеном. Он усмехнулся — облегчённо, почти весело. — Вот видишь? Даже ты говоришь «если». Я не стала уточнять, что имела в виду совсем другое. Иногда прошлое не повторяется. Иногда оно просто меняет адрес. И я почему-то всё чаще ловила себя на ощущении, что тишина вокруг — не знак безопасности. А пауза перед тем, как кто-то сделает вдох. Я знала что дальше будет 3 августа, что там, возможные опасности, фестиваль. Смех. Еда. И музыка. Эмма влетела к нам с этой идеей, как всегда — смеясь, размахивая телефоном, уже что-то планируя наперёд. — Летний фестиваль в Мусасино! — объявила она, — Все идут. И никаких отговорок. Она светилась. Настояще. Без тени. Кен рядом с ней выглядел расслабленным — слишком. Делал вид, что его вообще ничего не беспокоит, хотя я знала этот жест: рука на затылке, взгляд чуть в сторону. Он всегда так делал, когда хотел казаться спокойнее, чем был на самом деле. Кейски тут же начал отпускать комментарии. Что-то про еду, про толпы, про то, что он согласен пойти только ради якобы «легендарных» яблок в карамели. Эмма фыркнула. Я улыбнулась. — Мы идём, — сказала я почти сразу. Слишком легко. Настолько, что сама это заметила только через пару секунд. Не было тревоги. Не было предчувствия. Только мелкие, почти смешные несостыковки: мысль о дате, которая задержалась дольше обычного; ощущение, будто я пропустила строчку в тексте; странная пустота в груди, не холодная — нейтральная. — Отлично! — Эмма хлопнула в ладоши, — Тогда решено. Я кивнула. И поймала себя на том, что пересчитываю дни. Фестиваль встретил нас шумом, который невозможно было разобрать на отдельные звуки. Гул голосов, смех, треск масла в киосках с такояки, сладкий запах карамели и жареного теста, дым, свет фонариков, натянутых над улицей как тёплые вены. Люди шли плотным потоком. Дети тянули родителей за рукава. Пары смеялись, фотографировались. Кто-то спорил о цене игрушечного пистолета. Кто-то уже был немного пьян. Никто не знал, что по всем законам времени сегодня должен был умереть человек. — Где все? — нахмурился Кен, оглядываясь. И правда — из тех, кого звали, пришли далеко не все. То у кого-то «дела», то «семья», то «не смог вырваться». Слишком много совпадений для одного вечера. Эмма лишь беззаботно махнула рукой. — Да брось, — сказала она, подхватывая его под локоть, — Чем меньше народа, тем лучше. Не собрание же устраивать. Я поймала её взгляд — на долю секунды. И поняла. Это было изначально спланировано. Не фестиваль. Формат. Три пары. Кейски склонился ко мне, его дыхание коснулось уха. — Кажется, нас аккуратно отфильтровали, — прошептал он с ленивой усмешкой, — Ты теряешь Кена, Амэя. Твой брат официально похищен. Я фыркнула. — Он никогда не был моим. — Да? — Кейски прищурился, — Тогда почему ты всегда смотришь, не стоит ли он слишком близко к обрыву? — Потому что он всегда стоит слишком близко к обрыву. Кейски тихо рассмеялся. Кен в этот момент что-то говорил Эмме, и она смеялась — искренне, громко, запрокидывая голову. Его ладонь автоматически легла ей на затылок, пальцы чуть сжались — привычный, почти незаметный жест защиты. Даже в толпе он стоял так, чтобы она была за его спиной или сбоку, под рукой. Такемичи держался рядом с Хинатой чуть неловко, будто всё ещё не до конца верил, что может вот так — просто идти рядом, не думая о трагедиях. Он старался казаться расслабленным, но его взгляд всё равно возвращался к Кену. Слишком часто. — Ты опять проверяешь, дышит ли он? — тихо спросила я, поравнявшись с ним. Такемичи вздрогнул. — Что? Нет. Я просто… — он запнулся, — Просто привычка. Хината мягко сжала его руку. — Такемичи, — она улыбнулась, — Сегодня праздник. Он кивнул, заставляя себя улыбнуться в ответ. Фейерверк хлопнул в небе — первый пробный выстрел. Толпа ахнула. Огни отразились в глазах, в стеклянных бутылках лимонада, в металлических лотках. Мы купили еду. Кейски настоял на яблоке в карамели, хотя потом сам же обжёг язык и сделал вид, что так и задумано. — Гениально, — пробормотал он, откусывая ещё, — Если меня убьют, знай — я умер сладко. — Не драматизируй, — сказала я. — Я? Никогда. Эмма потянула Кена к стойке с золотыми рыбками. — Ну давай! — требовала она, — Ты же говорил, что в детстве выигрывал всегда. — Это было сто лет назад, — проворчал он, но уже брал сачок. Такемичи попытался помочь — уронил воду, смутился, Хината рассмеялась. Шум был плотным, вязким. Свет — тёплым. Запах еды — почти одуряющим. Люди вокруг жили этим вечером полностью. Без оглядки. Я поймала себя на том, что считаю. Не время. Не секунды. Шаги. Расстояния между киосками. Количество поворотов. Где узкие места. Где слишком темно. — Ты опять где-то не здесь, — тихо сказал Кейски. Он стоял совсем близко, его плечо касалось моего. Пальцы легко зацепили край моей ладони — не требовательно, а как якорь. — Я здесь, — ответила я. Он посмотрел внимательнее. — Не совсем. Я выдохнула. — Я здесь. Просто… считаю шаги. — До чего? — На всякий случай. Он хмыкнул, но ничего больше не сказал. Только сжал пальцы крепче. Впереди Кен поймал рыбку, Эмма восторженно вскрикнула и обняла его за шею. Он смутился, отмахнулся, но не убрал руки с её талии. Такемичи смотрел на них — и на секунду в его лице было чистое облегчение. Как будто он видел доказательство того, что будущее можно переписать. В небе раздался ещё один хлопок. Настоящий фейерверк на этот раз — яркий, распускающийся цветком света. Толпа зааплодировала. И в этом шуме, в этом смехе, в этом тепле было что-то почти идеальное. Слишком идеальное. Я оглянулась. На мгновение мне показалось, что поток людей сзади движется чуть иначе. Не хаотично — а направленно. Но фейерверк снова взорвался в небе, и свет перекрыл тени. Кейски наклонился ко мне. — Перестань считать, — сказал он тихо, — Сегодня нам можно просто быть. Я кивнула. И всё равно продолжила считать. Мы шли дальше. Фестиваль не отпускал — он тянул, обволакивал, заставлял дышать чаще не от тревоги, а от этого дурацкого, почти забытого чувства, которое называется «просто хорошо». Кейски ныл про второе яблоко. — Ты лопнешь, — сказала я. — Красиво, — парировал он. Эмма хохотала где-то слева — Кен рассказывал ей что-то про рыбалку в детстве, и она делала вид, что верит каждому слову. На самом деле она просто смотрела на него. Так, как смотрят, когда человек уже стал домом, но ещё не знает об этом. Хината уговаривала Такемичи прицелиться в тире. — Я промахнусь, — ныл он. — Ты всегда так говоришь. — Потому что всегда промахиваюсь. Я улыбнулась — краем губ, почти неосознанно. Кейски это заметил. Он всё замечал. — Ты улыбаешься, — сказал он довольно. — Тебе показалось. — Не показалось. Я теперь эксперт по твоим улыбкам. — И много их? — Достаточно, чтобы коллекционировать. Я хмыкнула и отвернулась, делая вид, что меня очень интересует лоток с масками. Маски. Демоны. Лисы. Полулица. Я задержалась взглядом на одной — тёмной, с прорезями, без выражения. Такое лицо можно надеть и стать никем. Спрятаться. Исчезнуть. — Страшная, — сказал Кейски, заглядывая через плечо. — Не страшная. Пустая. — Для меня ты и без маски иногда пустая, — он сказал это легко, но я услышала. Повернулась к нему. — Я здесь. — Знаю, — я улыбнулась, — Поэтому и не бегу. Дальше было ещё проще. Мы ели мороженое, и он украдкой мазнул мне нос вафельным рожком. Я попыталась ударить его локтем — промахнулась. Он рассмеялся. Громко. По-настоящему. Где-то заиграла музыка — слишком громкая, ритмичная, та, под которую хочется дурачиться. Эмма уже пританцовывала на месте, таща Кена за руку. — Идём! — крикнула она через плечо, — Там тайко! Кен послушно двинулся за ней, обернувшись на секунду. — Догоняйте! — Идите, — махнул Кейски, — Мы тут, у ларьков. Хината с Такемичи тоже потянулись к музыке. Он всё ещё выглядел настороженным, но она держала его за руку так уверенно, что сомнений не оставалось — сегодня он будет просто человеком, а не спасателем мира. Я смотрела им вслед. Слишком долго. И в какой-то момент я перестала видеть их. В прямом смысле. Я моргнула — и поняла, что смотрю сквозь толпу, но не вижу лиц. Только движение. Оно было… странным. Люди не текли хаотично, как обычно бывает на фестивалях — парами, группами, обрывками компаний. Они двигались слоями. Как будто кто-то невидимый расчертил пространство на линии и заставил их придерживаться маршрута. Вот трое — чуть быстрее основного потока, но не обгоняют, держат дистанцию. Вот двое — чуть медленнее, но ровно настолько, чтобы оставаться в поле зрения первых. Они не смотрят друг на друга. Но они скоординированы. Я попыталась найти взглядом Кена — и не смогла. Потому что в той стороне, куда он ушёл, движение было другим. Более плотным. Более… направленным. Они шли не на музыку. Они шли за ним. — Эй, — Кейски легонько толкнул меня плечом, — Ты там или со мной? Я вздрогнула. — Что? Где Такемичи? — Они ушли к сцене, — лениво сказал Кейски, перехватив мой взгляд, — Минут пять назад. Ты даже не попрощалась. Я смотрела на него и не понимала. Пять минут. Я потеряла пять минут. — …Что? — выдохнула я. Он усмехнулся, но без насмешки. — Ты зависла, Амэ. Стояла и смотрела в одну точку. Я думал, ты считаешь прохожих. — Я не… — голос сорвался. Я не считала. Я просто… ушла внутрь себя. В тот туннель, где нет ни звуков, ни людей, ни фестиваля. Только мысли. Только «а если». Только прокручивание сценариев, которые не случились. — Эй, — Кейски шагнул ближе, его рука легла мне на затылок, — Вернись. Я моргнула. Он улыбнулся — мягко, успокаивающе. — Вот так. И в следующую секунду я почувствовала его зубы у себя за ухом. Не больно. Резко. Так, что по позвоночнику прошла дрожь, выдёргивая остатки тумана. — Кейски! — я дёрнулась, но он не отпустил — только прикусил ещё раз, дразняще, почти смеясь. — Подействовало? — спросил он, отстраняясь. — Ты идиот. — Работает же. Я выдохнула. Провела рукой по шее, чувствуя след от его зубов. Глупо. По-настоящему. Возвращающе. — Где Кен? — спросила я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — Провожает Эмму, — Кейски пожал плечами, — Они попрощались, ты не слышала. Минут десять назад. — Один? — С ней. Дойдёт и вернётся. Амэ, что с тобой? Я не ответила. Я смотрела в ту сторону, куда ушли люди в толпе. Их уже не было видно. Но я знала — они там. — Позвони ему, — сказала я. — Что? — Позвони Кену. Сейчас. Кейски нахмурился, но телефон достал. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. — Не берёт, — сказал он, и в голосе впервые проскользнуло напряжение. В этот момент мой телефон зазвонил. Я даже не посмотрела на экран — рука сама нажала принять. — Амэя. Такемичи. Его голос был другим. Не испуганным даже — мёртвым. — Это повторяется. — Что? — я сжала телефон так, что пластик скрипнул. — Кен. Они… я не знаю как, но это снова тот день. Он в опасности. Я не могу объяснить, но я чувствую. Они идут за ним. В груди оборвалось. Не больно. Холодно. — Где Хината? — Со мной. Мы у сцены. Но Кен… он ушёл с Эммой, и я не знаю, где они сейчас. Амэя, я не успеваю. Я не— Я сбросила вызов. — Зови парней, — сказала я, — Всех, кто сейчас в Тосве. Скажи, чтобы перекрыли район от дома Эммы до ближайшей станции. — Амэя, объясни— — Кей. Не сейчас. Я шагнула в сторону — туда, где исчез Кен. Где скрылись те, чьё движение было слишком правильным. Он схватил меня за руку. — Ты куда?! — Если я права — нам нужна вся Тосва. — А если нет? Я посмотрела на него. Впервые за долгое время — не как на парня. Как на союзника. Как на человека, который должен понять. — Если нет — я извинюсь. Я высвободила руку. Не грубо. Но окончательно. И побежала. Впервые в жизни я бежала не от. Я бежала к. И это было страшнее всего. Продолжая бежать, я снова и снова вдавливала пальцы в экран, пока Эмма наконец не ответила. Её голос — удивлённый, немного испуганный моей паникой — прозвучал как гудок отходящего поезда: поздно, но всё ещё здесь. — Где вы? — выдохнула я, не тратя время на приветствия. — Амэя? — её голос был растерянным, чуть испуганным, — Что случилось? — Где вы? — выдохнула я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно для того, что творилось внутри. — Мы… мы у парковки за торговыми рядами. Там какие-то парни, они— Я сбросила вызов, не дослушав. Ноги понесли сами. Я уже не чувствовала толпы, не слышала музыки, не замечала, как люди шарахаются в стороны, уступая дорогу. Перед глазами была только одна картинка: Кен, прижимающий Эмму к стене, прикрывающий её собой. Я знала этот жест. Я сама так делала. И я знала, чем это может закончиться. Голоса стали громче. Грубые, пьяные, злые. Я вылетела на парковку — и мир замер. Па. Он стоял над Кеном. В руке — труба. Кен был на земле, прикрывая Эмму, и удар пришёлся ему по голове. Я не помню, как закричала. Помню только, что в следующую секунду я уже была там. Удар пришёлся в спину. Труба. Боль вспыхнула под лопаткой, но я даже не согнулась — развернулась, врезала локтем в челюсть, отбросила его на шаг. — Эмма, держись в стороне, — прорычала я, не узнавая собственный голос. Повернулась к Кену. — Ты как? Он смотрел на меня так, будто увидел призрака. — Это я должен спрашивать. Тебя ебанули трубой. — В норме, — ответила я. На автомате. Слишком быстро. Мы стояли спина к спине — как учили. Как я мечтала когда-то. И в этом было что-то до боли правильное. — Мы ни разу не дрались вместе, — усмехнулась я, косясь на него, — Думаешь, хороший будет дуэт? — Примите в команду? Голос сзади. Мицуя. Запыхавшийся, но живой. Он вышел из-за угла, разминая шею, и встал рядом. За ним — Такемичи. Он остался у входа, прикрывая Эмму. Я поймала его взгляд — и снова этот чёртов шрам. Молчит. Ни боли. Ни отклика. Какого черта он тогда болел? — Баджи поехал за Майки, — сказала я, переключаясь, — Нам нужно сдержать их, пока остальные не подтянутся. — Вызвал свой отряд, — кивнул Мицуя, — Хаккай приведёт их. — Я забыл о какой-то запланированной драке? — рявкнул Кен. Я усмехнулась. Зло. — В рядах банды появилась крыса. Я смотрела прямо на зама третьего отряда. На Па. На человека, который сейчас бил моего брата. — Па мой, — предупредила я и рванула вперёд. Мы двинулись одновременно. Трое. Спина к спине. Кулаки, локти, колени — всё, что могло бить, било. Я не чувствовала усталости. Только этот холодный, чистый расчёт: не пропустить. Не дать подойти к Кену. — Блять! — Мицуя вскрикнул, отбиваясь от двоих сразу, — Они как тараканы лезут! — Держитесь, ребята скоро будут! Я заметила блеск металла у своей головы слишком поздно. Труба просвистела в сантиметре. Я ушла вниз, развернулась, врезала ногой в челюсть. Хруст. Крик. И в этот момент я потеряла Кена из виду. Паника пришла мгновенно. Холодная, липкая, ударила под дых. Я завертелась на месте, выискивая его в толпе. Он был на земле. Прикрывал Эмму. А Па стоял над ним и бил. — КЕН! Я рванула быстрее, чем успела подумать. Мицуя был ближе, но я — быстрее. Влетела в Па, отшвыривая его от Такемичи, который уже вцепился в него мёртвой хваткой. И тогда я упала на колени перед братом. — Кен… — голос сорвался. Он держался за голову. Между пальцев текла кровь — тёмная, густая, слишком быстрая. — Я убью его! — рявкнула я, дёргаясь в сторону Па. Рука Кена сомкнулась на моём запястье — сталь, а не пальцы. — Бери Эмму и уходи, — приказал он, поднимаясь. — Нет. — ИДИ! Крик ударил наотмашь. Громче, чем любой удар. Громче, чем хруст костей. Громче, чем мой собственный пульс, застывший где-то в горле. Я отшатнулась. Перед глазами — не Кен. Отец.

«Слабачка…»

Я моргнула. Кровь. Кен. Крик. Но лицо плыло, менялось, наслаивалось на другое.

«Ничтожество…»

Я закрыла глаза. Не помогло. Голос отца был внутри меня. Он всегда был внутри.

«Позор…»

Воздух кончился. Лёгкие сжались в кулак. Я слышала голоса — далёкие, чужие, — но не могла разобрать слов. Только ритм. Только давление. Только этот проклятый, липкий страх, который я носила в себе годами.

«Лучше бы в тот вечер светило солнце…»

Тело обожгло. Спазм скрутил так, что я согнулась пополам, хватая ртом воздух, которого не было. Кто-то тряс меня за плечи. Кричал. Я не слышала. — Амэ! — голос пробился сквозь вату, — Амэя, слушай меня! Я вцепилась в этого человека, как утопающий — в обломок доски. — Ну же, спокойнее. Дыши. Глубоко. Вдох. Выдох. Кашель — резкий, рвущий горло. Воздух хлынул в лёгкие, и я задышала. Неровно, всхлипывая, но задышала. — Как она? — голос Майки. Я разлепила глаза. Всё плыло, двоилось, но постепенно собиралось в картинку. Свастика. Все. Кто-то стоял, кто-то сидел. Мёбиус — жалкие остатки, прижатые к асфальту. А потом я увидела его. Руки. Татуировки на кистях. Знакомые до последней линии. Тело отреагировало раньше, чем мозг успел обработать угрозу. Сердце — в клетке, мечущееся, бешеное. Перед глазами — вспышка. Та ночь. Эти руки на моём горле. Чужие руки на моём теле. Изана, наблюдающий со стороны. — Амэя, — Кейски. Он держал меня, — Спокойнее. — С чего у неё паническая атака? — Хаккай смотрел на Кена. Брат не ответил. Он смотрел в спину Майки, вышедшего вперёд. — Спасибо, Кейски, — выдохнула я, пытаясь подняться, — Теперь я в норме. Он не поверил. Я видела это по глазам. Но помог встать, когда ноги подкосились. — Ты не можешь стоять. — Могу, — отрезала я, отходя. Грубо. Слишком грубо, — Мне уже лучше. Честно. Он молчал. Не отходил. — Давай уделаем их? — я попыталась улыбнуться, но вышло криво. И рванула в толпу. И в этот момент меня окликнули. — Амэя Вайхен! Голос смеющийся. Наглый. Ханма. Я обернулась. Он стоял напротив Майки, даже не глядя на него. Курил. Ухмылялся. — Девушка, воспитанная кракеном, — протянул он, — Теперь понятно, почему тобой заинтересовались. Он заблокировал удар Майки, даже не повернув головы. — Король заинтересовался тобой. Слова упали в тишину. Король. Изана. У меня похолодело внутри. Я бросилась в драку. Била, не разбирая. Кулаки входили в чужие лица, костяшки саднили, кровь брызгала — но я не чувствовала ничего, кроме этого имени, пульсирующего в голове.

«Король заинтересовался тобой»

«Король»

«Изана»

Дождь усилился. Холодные капли смешивались с кровью на моих руках. Я закрыла глаза на секунду — и в этот миг боль взорвалась в левой руке. Та самая. Как тогда, с Такемичи. Будто ножом полоснули по шраму. Я распахнула глаза. Я увидела его. В толпе. Среди этих обезумевших, дерущихся, орущих людей — одно лицо было неподвижным. Фиолетовые глаза. Белые волосы. Смуглая кожа. Изана. Он стоял у края парковки, прислонившись к фонарному столбу. Руки в карманах. Плечо чуть расслаблено. Будто он пришёл не на драку — на представление. И смотрел на меня. Не двигался. Не нападал. Просто смотрел. Время схлопнулось. Я больше не слышала криков. Не чувствовала дождя. Был только он. И то, что случилось тогда.

***

— Ты думаешь, я не вижу? Голос был тихим. Спокойным. Таким спокойным, что страшнее любого крика. Его пальцы сжимали мой локоть так, что завтра будет синяк. Он тащил меня через чёрный вход, мимо удивлённых взглядов, мимо охранников, которые делали вид, что ничего не замечают. — Изана, отпусти, мне больно, — попыталась я вырваться. Он не отпустил. Толкнул дверь квартиры плечом — и швырнул меня внутрь. Я упала на колени. Паркет больно врезался в кости. Я подняла голову — и увидела его глаза. Фиолетовые. Красивые. Мёртвые. — Ты моя, — сказал он, — А они смотрели на тебя. Все эти ублюдки. На мою жену. — Я просто работаю, — голос дрожал. Я ненавидела себя за эту дрожь, — Я не виновата, что они— Пощёчина пришлась так, что я опрокинулась на бок. В ушах зазвенело. Во рту стало солёным — кровь. — Ты не виновата, — повторил он, наклоняясь надо мной, — Ты просто шлюха, которая не умеет себя вести. Я смотрела на него снизу вверх. И впервые за всё время поняла: это не любовь. Никогда не была.

***

— АМЭЯ! Крик Кена вырвал меня из того вечера, как за шкирку. Я моргнула. Дождь. Холод. Кровь на асфальте. И Тиёмаса — слишком близко. Слишком. — Рюгуджи! Нож блеснул у живота. В обычном состоянии я бы увернулась. Я была быстрее. Я была сильнее. Икари вбила это в меня за годы тренировок. Но я только что была там. В той квартире. На том полу. Под его взглядом. И тело не слушалось. Нож вошёл в живот. Не сразу — сначала холод. Металл. А потом — жар. Такой, будто внутрь плеснули кипятка. Я смотрела в глаза Тиёмасы. Он ухмылялся. Довольный. Рука, сжимающая рукоять, была крепкой, уверенной. А потом он повернул нож. Внутри меня. Я закричала. Не слыша собственного голоса. Только чувствуя, как что-то рвётся там, глубоко, где не должно ничего рваться. Но я снова посмотрела в толпу. Фиолетовые глаза смотрели на меня. И я замерла. Я даже не сразу поняла. Только почувствовала, как что-то горячее разливается под кожей. Как тело перестаёт слушаться. Я попыталась оттолкнуть его — руки наткнулись на его плечо, он держал меня крепко, смотрел в глаза, ухмылялся. В следующую секунду Кейски налетел на него. Сбил с ног, оттащил, вцепился в горло, бил, бил, бил — я уже не видела. Только слышала его рык, звериный, страшный. Ноги подкосились. Я оседала медленно, будто в замедленной съёмке. Кто-то подхватил меня — Кен. — Амэя, Амэя, смотри на меня, смотри на меня, чёрт возьми! Я смотрела. Нож торчал из живота. Кровь заливала футболку. Тёплая. Липкая. Её было слишком много. Я попыталась встать. — Лежи! — рявкнул Кен. Я не слушала. Руками — дрожащими, окровавленными — я схватилась за рукоять. Выдернула. Боль была такой, что я перестала дышать. Выкинула нож куда-то в сторону. Оттолкнула руку брата. Поднялась. Зная, будь Икари здесь - она бы этим же ножом вырезала мне мозг из-за моей глупости… Но её здесь не было. — Амэя, твою мать, ты—! Я уже не слышала. Я шла к Кейски. Он всё ещё был там. В своём мире. В мире ярости, где не осталось ничего, кроме желания убить. — Кейски, — позвала я. Он не слышал. Я подошла ближе. Дотронулась до плеча. Он развернулся и отшвырнул меня в сторону, даже не глядя. Я упала. Больно. Грязно. На асфальт, лицом вниз. Но я встала. Снова. Подошла. Схватила его за волосы. Сзади. Рванула на себя так, что он вскрикнул. — КЕЙСКИ. Он обернулся. И замер. Его глаза расширились. В них было всё: ярость, боль, непонимание — и ужас. Потому что он увидел. Мой живот. Кровь. Мои руки, все в красном. Моё лицо — бледное, мокрое от дождя, но живое. — Амэ… — выдохнул он. А потом я почувствовала, как земля уходит из-под ног. И провалилась в темноту. Я не сразу поняла, что лежу. Сознание возвращалось кусками — мутными, рваными, как старая плёнка. Сначала — холод. Асфальт под спиной. Дождь на лице. Потом — тяжесть. Чьи-то руки под спиной, под головой. Кто-то держал меня так, будто я могла рассыпаться, если ослабить хватку. — Амэя! Амэя, чёрт возьми, смотри на меня! Кен. Я попыталась сфокусировать взгляд. Его лицо плавало перед глазами — то приближалось, то отдалялось. Он был бледный. Страшно бледный. Таким я его никогда не видела. — Не отключайся, слышишь?! — его ладонь хлопнула меня по щеке. Легко. Почти не больно, — Смотри на меня! Не смей закрывать глаза! Я моргнула. Попыталась кивнуть. Кажется, не получилось. — Скорая! — рявкнул кто-то рядом. Кейски. Его голос был сорванным, чужим, — Где скорая, мать вашу?! Кто-нибудь вызвал скорую?! Он кричал на всех подряд. Я не видела его лица — только слышала этот срывающийся, звериный рык. Он метался где-то рядом, но не отходил. Одна его рука всё ещё была подо мной, вторая — сжимала мои пальцы так, что кости, кажется, трещали. — Уже едут! — ответил кто-то издалека. Мицуя. Или Майки. Я уже не различала. Кен достал телефон. Я увидела это краем глаза — как его пальцы, все в моей крови, набирают номер. Короткое движение. Без единой лишней секунды. Я знала этот номер. — Аллен, — выдохнула я. Голос прозвучал как шелест. Как будто не мой. Кен дёрнулся, посмотрел на меня. В его глазах было что-то страшное — смесь злости, страха и той самой отчаянной любви, которую он никогда не умел показывать словами. — Заткнись, — рявкнул он в трубку и одновременно мне, — Не трать силы. Я услышала, как он говорит Аллену — коротко, жёстко, по делу. «Фестиваль. Парковка. Ножевое. Живот. Быстро». Потом трубка упала куда-то в сторону. — Держись, — Кен снова склонился надо мной, — Слышишь? Держись. Он приедет. Они все приедут. Только не отключайся. Я хотела ответить, но в горле застрял ком. Вместо слов вышел только тихий, сиплый выдох. Кейски всё ещё кричал на кого-то. Я не видела, на кого — только слышала этот надрыв, эту панику, которая разъедала его изнутри. Он был на грани. Я чувствовала это по тому, как дрожали его пальцы в моих. — Кейски, — позвала я. Тише, чем хотела. Он не услышал. — Кейски, — громче. Почти неслышно, но он замер. Повернулся. Его лицо… я не хотела запоминать его таким. Глаза красные, мокрые — то ли от дождя, то ли нет. Рот открыт, дыхание рваное. Он смотрел на меня и, кажется, не видел. Только ужас. — Заткнись, — выдохнул он, но это прозвучало как мольба, — Не говори ничего. Только не говори. — Кейски, — я чуть сжала его пальцы. Силы почти не было, — Посмотри на меня. Он не слушал. Его взгляд снова дёрнулся в сторону — туда, где кто-то двигался, где, наверное, всё ещё была угроза. Я сделала единственное, что могла. Медленно, бесконечно медленно, я подняла руку. Ладонь дрожала, пальцы были липкими от крови, но я дотянулась до его лица. Коснулась щеки. Мокрой. Холодной. Он дёрнулся, посмотрел на меня. Я потянула его вниз — совсем чуть-чуть. Он поддался сразу, будто только этого и ждал. Наши губы встретились. Поцелуй был коротким. Почти невесомым. Губы солёные — от дождя, от слёз, от крови. Но он замер. Всё его тело замерло. Я чувствовала, как он выдыхает в меня — судорожно, прерывисто, но уже тише. Я отстранилась первой. Улыбнулась. Криво. Устало. Так, как умела только я. Я отстранилась первой. Усмехнулась — криво, слабо, но усмехнулась. — Подействовало? — спросила я едва слышно. Он смотрел на меня так, будто я сошла с ума. Будто я только что прыгнула с крыши и улыбаюсь в полёте. — Ты дура, — выдохнул он хрипло, — Хватит говорить. — Работает же, — прошептала я в ответ. И в этот момент вдалеке завыла сирена. А я смотрела в глаза Кейски и видела в них всё: страх, любовь, ненависть к себе за то, что не уберёг, и эту бесконечную, глупую надежду. Сирена выла где-то совсем рядом, но звук казался чужим, приглушённым, будто доносился из-под воды. — Давай, давай, давай, — Кейски не отпускал мою руку. Его пальцы сжимали мои так, что я почти чувствовала боль — почти, потому что боль в животе уже перекрывала всё, — Слышишь? Сейчас приедут. Только держись. Я хотела ответить, но губы не слушались. Вокруг суетились люди — я видела это боковым зрением. Чьи-то ноги, чьи-то тени. Кто-то разгонял толпу, кто-то кричал, чтобы расступились. Майки. Кажется, Майки. Потом — белые халаты. Много. Руки, которые мягко, но настойчиво оттеснили Кейски. — Отойдите! Дайте доступ! — Я не уйду! — рявкнул Кейски. — Если хотите, чтобы она выжила — отойдите и не мешайте! Его отодвинули. Но он остался рядом — я видела его лицо где-то сбоку, над собой. Кен был с другой стороны. Оба белые, как мел. — Амэя, — Кен наклонился ко мне, заглядывая в глаза, — Слышишь меня? Сейчас тебя повезут в больницу. Аллен уже едет с Эдвардом… Всё будет хорошо. Только не отключайся. Поняла? Не отключайся! Я попыталась кивнуть. Кажется, получилось. Чьи-то руки разрезали мою футболку. Я услышала, как трещит ткань — та самая футболка, в которой я ела яблоки в карамели, в которой Кейски мазнул меня мороженым, в которой мы смеялись. Сейчас её резали ножницами, хладнокровно, профессионально, открывая рану. Холодный воздух ударил по коже. Дождь капал прямо в открытую рану — или мне казалось. Я уже не понимала. — Давление падает! — Быстрее, грузим! — Держите доступ! Голоса врачей звучали отрывисто, сухо, будто они говорили не обо мне, а о чём-то постороннем. Это было почти смешно. Или страшно. Я уже не различала. Кто-то подсунул руки мне под спину, под ноги. Меня приподняли. Мир качнулся, поплыл, размазался огнями фестиваля и вспышками сирены. — Амэя! Кейски. Его лицо снова рядом. Он бежал рядом с носилками, сжимая мою руку. — Слышишь меня?! Ты только держись! Слышишь?! Я слышала. Но звук уходил. Становился тише, дальше, будто кто-то медленно убавлял громкость мира. — Не смей закрывать глаза! — это уже Кен. Он бежал с другой стороны, — Амэя! Смотри на меня! Я смотрела. Его лицо. Кейски. Дождь на их лицах. Слёзы или дождь — уже не важно. Меня загрузили в машину. Белый потолок поплыл надо мной. Лампы. Провода. Чьи-то руки, которые что-то кололи, давили, пережимали. — Амэя! — Кейски всё ещё держал мою руку, — Амэя, пожалуйста! Я попыталась сжать его пальцы в ответ. Пальцы дрогнули. Я видела его лицо — последнее, что ещё было чётким. Остальное таяло, расплывалось, уходило в серый шум. — Амэя! Тишина нарастала. Я чувствовала, как моя рука слабеет. Как пальцы разжимаются сами. Как его ладонь, такая тёплая, такая живая, остаётся где-то там, а я ухожу. — НЕТ! НЕ СМЕЙ! — его крик резанул напоследок. Но я уже не слышала. Моя рука упала.