Часть 23: 72 часа.

Двери реанимации захлопнулись перед ними с тихим, почти вежливым шипением пневматики. Кен застыл напротив. Смотрел на белую поверхность так, будто мог прожечь её взглядом, будто если смотреть достаточно долго — она откроется. Руки висели вдоль тела. На костяшках запеклась кровь. Её кровь. Чужая. Или собственная. Кен не был ни в чем уверен. Но он так и не вытер. Не мог. Кейски стоял у стены. Прислонился лопатками к холодному кафелю и сползал медленно, пока не оказался сидящим на полу. Ноги не держали. Он сжал голову руками, вцепился в волосы и замер. Не двигался. Не дышал почти. Где-то в конце коридора мерно пикал кардиомонитор из другой палаты. Кто-то кашлянул. Прошла медсестра, скользнув по ним равнодушным взглядом — насмотрелась уже за смену. Кен не обернулся. Кейски не поднял головы. Время текло странно. То слишком быстро, то застывало между ударами сердца. — Она… Голос Кейски сорвался сразу. Он прокашлялся, попробовал снова: — Она смотрела на меня. Там. На асфальте. Смотрела и улыбалась, блять. Кен не ответил. — Она поцеловала меня, — Кейски говорил в пол, сам себе, будто проверял реальность на прочность, — И спросила… спросила, подействовало ли. Он выдохнул. Коротко. Рвано. — Дура. Кен наконец повернул голову. Посмотрел на него. Взгляд тяжёлый, пустой, но в глубине — что-то опасное. — Она вытащила нож, — сказал Кен. Голос ровный. Слишком ровный, — Сама. Своими руками. Выдернула и пошла к тебе. — Я знаю. — Ты отшвырнул её. Кейски дёрнулся, будто от удара. — Я не… я не видел. Я думал… я не знаю, что я думал. Кен медленно подошёл. Остановился в шаге. Сверху вниз смотрел на сидящего Кейски. Тот поднял голову — глаза красные, мокрые, но сухие одновременно. — Если она не выживет, — сказал Кен тихо, очень тихо, — Я тебя убью. Кейски кивнул. — Вставай в очередь. Они замолчали. В коридоре было светло, стерильно, безжалостно. Лампы дневного света гудели ровно, равнодушно. Где-то далеко открылась дверь лифта. Шаги. Быстрые. Тяжёлые. Не медсестра. Кен обернулся первым. Аллен почти бежал по коридору — в домашних штанах, в куртке, накинутой поверх футболки, волосы торчат в разные стороны. За ним — Эдвард. Тот в пижамных штанах и ботинках на босу ногу. Куртка расстёгнута, на щеке след от подушки. Они выглядели нелепо. И страшно одновременно. — Где она? — Аллен подлетел к Кену, схватил за плечи, — Кен, где Амэя?! — В реанимации, — голос Кена дрогнул впервые, — Операция. Сказали… ждать. Аллен отпустил его. Сделал шаг назад, будто только что понял, где находится. Посмотрел на дверь. На табличку. На красный крест. Эдвард уже был рядом с Кейски. — Поднимись, — сказал он. Не просьба. Кейски не двинулся. Эдвард присел на корточки, заглянул в лицо. Увидел всё: пустоту, кровь на руках, трясущиеся пальцы. — Эй, — тише, — Ты слышишь меня? — Она истекала кровью у меня на руках, — выдохнул Кейски, — Я ничего не сделал. — Сделал, — жёстко ответил Эдвард, — Ты был рядом. Это уже много. Кейски рассмеялся — коротко, страшно. — Рядом. Да. Чтобы отшвырнуть её, когда она подошла. Эдвард промолчал. Выпрямился. Посмотрел на Кена. — Сколько идёт операция? — Мы сами только приехали с ней… Может минут пятнадцать, двадцать. Никто ничего не говорит. — Хорошо. — Что хорошего? — Кен шагнул к нему, — Что хорошего, Эдвард?! — То, что она ещё в операционной, — спокойно ответил тот, — А не в морге. Значит, есть шанс. Аллен положил руку Кену на плечо. Тот дёрнулся, но не сбросил. — Сядь, — сказал Аллен мягко, — Просто сядь. Мы все сядем. И будем ждать. — Я не могу сидеть. — Сядь. Кен сел. Рядом с Кейски, на холодный пол. Прислонился спиной к стене, уронил голову. Аллен опустился рядом. Эдвард остался стоять — смотрел на дверь, на часы, на этих троих, раздавленных, но ещё дышащих. Прошло полчаса. Кейски не поднимал головы. Кен смотрел в одну точку. Аллен иногда проводил рукой по лицу, стирая то ли пот, то ли слёзы. Эдвард шагнул к Кейски. — Вставай. — Отвали. — Я сказал — вставай. Рука Эдварда схватила его за шиворот и рванула вверх. Кейски вскочил, готовый ударить, но в следующую секунду кулак Эдварда вошёл ему в живот — коротко, жёстко, выбивая воздух. Кейски согнулся, хватая ртом воздух. — А теперь, — Эдвард уже держал его за заднюю часть шеи, железной хваткой, не давая вырваться, — Ты идёшь со мной. Умываться. Приводить себя в порядок. Потому что если она очнётся и увидит тебя таким — ей станет хуже. Понял? Кейски попытался вырваться. Бесполезно. Эдвард тащил его к туалету, не обращая внимания на сопротивление. — Пусти, урод! Я никуда не— — Заткнись и иди. Дверь туалета хлопнула. Кен проводил их взглядом. Потом посмотрел на свои руки. На запёкшуюся кровь под ногтями. Аллен перехватил его взгляд. — Иди, — тихо сказал он, — Я постерегу. — Нет. — Кен. Если она узнает, что ты просидишь здесь в её крови трое суток — она тебя убьёт. Быстрее, чем любой нож. Кен усмехнулся. Горько. — Пусть. — Иди, — повторил Аллен. Твёрже. Кен поднялся. Медленно, будто каждое движение стоило усилий. Пошёл к туалету — сам, без силы, но с тем же выражением лица. В туалете было тихо. Кейски стоял у раковины, смотрел на свои руки. Вода текла, но он не подставлял их. Просто смотрел. Эдвард стоял рядом, прислонившись к стене, сложив руки на груди. — Я не могу, — сказал Кейски. — Можешь. — Я видел, как она падала. Я… — Ты. Кейски поднял голову. Встретился с ним взглядом. — Она сделала это ради тебя, — жёстко сказал Эдвард, — Вытащила нож, поднялась, подошла. Не для того, чтобы ты сдох тут от чувства вины. А чтобы ты был рядом, когда она очнётся. Так что мой руки. И будь готов. Кейски смотрел на него долго. Потом медленно, очень медленно, сунул руки под воду. Вода стала розовой. Он смывал её кровь, и это было самым страшным, что он делал в жизни. Через полчаса они вернулись в коридор. Кен сидел на том же месте. Аллен — рядом. Оба молчали. Эдвард сел на пол, прислонившись к стене с другой стороны. Достал телефон. Написал одно сообщение. «Жди. Перезвоню, как будут новости.» И отправил. Кому — не сказал. Прошло семь часов. Семь часов тишины, шагов медсестёр, писка приборов, гудения ламп. Кейски задремал сидя, уронив голову на грудь. Кен не спал — смотрел на дверь, не отрываясь. Аллен иногда поднимался, ходил туда-сюда, садился обратно. Эдвард не двигался — только следил за временем. В 4:47 утра дверь реанимации открылась. Все четверо вскочили одновременно. Хирург — пожилая женщина с уставшими глазами и всё ещё стерильными перчатками — вышла, сняла маску. — Родственники? — Я, — шагнул вперёд Аллен, — Я её дядя. Это брат. Это… тоже семья. Она кивнула. Коротко. Без эмоций. — Операция прошла успешно. Ножевое ранение брюшной полости с повреждением тонкой кишки. Кровопотеря большая, но переливание провели вовремя. Сейчас она в реанимации, под наблюдением. — Она… — голос Кена сорвался, — Она очнётся? — Следующие 72 часа критические, — ответила хирург честно, без прикрас, — Если организм справится — да. Сейчас она в медикаментозной коме, чтобы снизить нагрузку. Приходить нельзя. Только через стекло. И не больше двух человек за раз. — Когда? — Кейски подался вперёд, — Когда можно будет? — Утром. Часов в восемь. Я распоряжусь, чтобы вас пустили. Она ушла. Четверо мужчин стояли в пустом коридоре и смотрели на дверь, за которой лежала Амэя. Эдвард достал телефон. Набрал номер. — Она в реанимации, — сказал он в трубку. Без приветствия. Без объяснений, — Операция прошла. Следующие трое суток решающие. Пауза. Он слушал. — Да. Я позвоню. Сбросил. Аллен смотрел на него. — Икари? — Да. — Что она сказала? Эдвард убрал телефон. Посмотрел на дверь реанимации. — Сказала, что вылетает первым рейсом. И что когда она приедет — Токио пожалеет, что вообще существует. Они замолчали. В коридоре было светло, стерильно и тихо. А в палате за дверью лежала Амэя. Не двигалась. Не дышала сама — только с аппаратом. Но живая. Пока — живая. Ближе к вечеру следующего дня Икари ворвалась в коридор, как тайфун — каштановые волосы разметались по плечам, зелёные глаза горели таким холодным огнём, что даже санитары шарахнулись в стороны. Секкай заходил следом — молча, собранно, готовый к любому приказу. Икари остановилась посреди коридора, окинула взглядом картину: Кен, который застыл на стуле с чужой курткой на плечах, сжимая в руках холодный кофе, к которому не притронулся. Кейски, сидящий на полу у стены, с красными глазами и побелевшими костяшками. Аллен, прислонившийся к стене рядом с ним, с таким же мёртвым лицом. Тишина. А потом Икари заговорила. — Вы, мать вашу, трое — долбоёбы. Голос резанул как скальпель. Никто не успел даже моргнуть. — Кен, — она ткнула в него пальцем, — Ты на кой хер сидишь здесь вторые сутки? Ты ей чем поможешь, если сдохнешь от голода прямо в этом коридоре?! Ты её брат или труп на побегушках?! Кен открыл рот — Икари не дала и слова сказать. Эдвард и так все ей рассказал. — Молчать! — рявкнула она, — Будешь говорить, когда пожрёшь и поспишь. Секкай! Секкай шагнул вперёд, как вышколенный солдат. — Купить еду. Горячую. И чтобы не кормили этой больничной дрянью. И одежду — на всех. Сейчас. Бегом. Секкай исчез так же быстро, как появился. Икари перевела взгляд на Кейски. — А ты… — она сделала паузу, и в этой паузе было столько всего, что Кейски реально сжался, — Ты, блять, герой-любовник. Сидишь, глазами хлопаешь. Она, между прочим, из-за тебя нож вытащила. Из себя. Чтобы до тебя дойти. Чтобы остановить тебя дегенерата, пока ты того ублюдка в фарш не превратил. В тюрьму для малолетние захотелось, как твоему дружку? Или ты собрался сдохнуть от чувства вины? Кейски дёрнулся, хотел что-то сказать — Икари шагнула ближе и нависла над ним. — Заткнись. Слушай сюда. Если она очнётся — а она, мать её, очнётся, потому что я ей этого не прощу, если нет — и увидит тебя в таком состоянии, я лично придушу тебя голыми руками. Понял? Жрать. Спать. В душ. И чтобы через пять часов стоял здесь как человек, а не как ёбаное приведение. Кейски смотрел на неё снизу вверх и, кажется, впервые за двое суток моргнул осознанно. Потом Икари повернулась к Аллену. — А ты, — тихо, но от этого тихого голоса Аллен побледнел сильнее, — Ты вообще какого хера тут расселся? Ты — взрослый мужик, директор школы, муж Эдварда, блять — а ведёшь себя как нашкодивший подросток. Детей не уберёг. Свою племянницу не уберёг. Аллен открыл рот — и закрыл. Потому что крыть было нечем. Икари выдохнула — длинно, шумно, сбрасывая часть ярости. — Слушайте сюда все, — сказала она уже спокойнее, но сталь в голосе никуда не делась, — Сейчас Секкай принесёт еду. Вы все пожрёте. Потом — по очереди в отель. Спать. Мыться. Приводить себя в порядок. В этой больнице теперь будет дежурство. Пока она не очнётся — сменяете друг друга. Всё. Это не обсуждается. Она обвела их взглядом — и никто не посмел возразить. Икари замолчала. Секунду в коридоре было тихо — только гул ламп и далёкое попискивание аппаратуры. А потом она развернулась к двери реанимации. — А теперь откройте мне эту дверь. — Нельзя, — медсестра, рискнувшая подойти, побледнела под её взглядом, — Только родственники, и только по одному, и только— Икари шагнула к ней. — Слушай меня, милая. Эта девочка — моя семья. Я летела сюда тринадцать часов, чтобы увидеть, как вы её тут зашивали. Если ты сейчас не откроешь эту дверь — я открою её сама. Вместе со стеной. Медсестра открыла рот. — Икари. Голос Эдварда прозвучал тихо, но врезался в тишину, как нож. Она замерла. Не обернулась сразу. — Отойди, Эдгар. — Нет. Он шагнул вперёд. Встал между ней и дверью реанимации. — Ты не войдёшь туда в таком состоянии. — В каком таком? — она медленно, очень медленно повернулась к нему. Зелёные глаза горели, но в них уже было не только пламя — там было что-то ещё. То, что Эдвард узнавал сразу, — Я в полном порядке. — Ты в ярости, — спокойно ответил он, — Ты сама не спала двадцать часов. Ты не ела. Ты ворвалась сюда, разнесла троих мужиков в хлам, и теперь хочешь ворваться к ней, чтобы что? Увидеть её в трубках и проводах? Чтобы это запомнить? — Я хочу её увидеть. — Увидишь. Когда успокоишься. — Не указывай мне, Эдгар. — Я не указываю. Я принимаю решение. Секкай шагнул вперёз — молча, без предупреждения. Его рука легла Эдварду на плечо, пальцы сжались, готовые отшвырнуть, сломать, сделать то, что он делал сотни раз. — Руку убрал, — сказал Эдвард, даже не глядя на него. Секкай не убрал. Эдвард развернулся. Дальше всё произошло за секунду. Секкай, привыкший убивать с пятнадцати лет, не успел даже среагировать — Эдвард ушёл с линии захвата, подсек ногу, и через мгновение Секкай уже лежал на спине, прижатый коленом к полу, с вывернутой рукой. В коридоре кто-то ахнул. — Слушай сюда, пёс, — Эдвард наклонился к его лицу, голос тихий, почти ласковый, — Я с твоей хозяйкой работал, когда ты ещё нож не научился держать. И убивать я начал не в пятнадцать — в двенадцать. Так что не рыпайся, хорошо? Секкай смотрел на него снизу вверх. В его глазах впервые за много лет мелькнуло что-то похожее на уважение. Эдвард отпустил. Выпрямился. Посмотрел на Икари. — Напомнить, сколько нам тогда было? Когда мы вдвоём зачищали тот склад в Осаке? Икари молчала. — Ты помнишь, что было потом? — продолжил Эдвард, — Ты три дня не могла спать без света. Потому что видела их лица. Я тоже. Мы тогда поняли, что если не остановимся — сдохнем. Не от пули. От себя самих. — Это другое, — выдохнула Икари. — Это то же самое. Ты сейчас на грани, Икари. Ты хочешь разнести Токио, найти этих ублюдков и убивать их медленно. И я с тобой. Но сначала — ты сядешь. Пожрёшь. Выпьешь воды. И успокоишься. Он шагнул к ней. Осторожно, как подходят к раненому зверю. — Потому что если ты пойдёшь туда сейчас, в таком состоянии — ты либо сдохнешь, либо сядешь. И тогда Амэя останется без тебя. А ей ты нужна живая. Поняла? Икари смотрела на него долго. Очень долго. Потом выдохнула — так, будто сбрасывала с плеч тяжесть. — Сяду, — сказала она тихо, — Но если она не очнётся— — Очнётся, — перебил Эдвард, — Она твоего воспитания. Такие не сдаются. Икари усмехнулась. Криво. Устало. — Ты говно, Эдгар. — Знаю, — он кивнул, — Садись давай. Она села. Рядом с Алленом, на тот же холодный пол, прислонившись к стене. Секкай поднялся, отряхнулся. В его глазах впервые за много лет мелькнуло что-то похожее на уважение. И как ни в чём не бывало вышел из больницы. В коридоре стало тихо. Пятеро людей, которые привыкли решать проблемы кулаками и пулями, сидели на холодном полу больницы и молчали. За стеной, в реанимации, лежала Амэя. А они ждали. Утро же пришло незаметно — серым, больничным, безжалостным. Секкай принёс еду. Горячую, пахнущую домом, от чего у Кена свело скулы. Он не ел двое суток, но первый кусок застрял в горле. Пришлось запивать водой, чтобы проглотить. Кейски жевал механически, глядя в одну точку. Икари следила за ним краем глаза, но молчала. Сделал — уже хорошо. Аллен вообще не притронулся. Сидел, сжимая в руках стакан с остывшим чаем, и смотрел на дверь реанимации. Эдвард подсел к нему. — Ешь, — коротко. — Не могу. — Можешь. Ты ей нужен живым. Аллен поднял на него глаза. Красные, опухшие, совершенно не директорские. — Я не уберёг её, Эдгар. — Ты не пророк, — сказал он непривычно мягко, без своей желчи в голосе, — Ты не мог подумать, что их поход на фестиваль закончится этим. — Я должен был быть там. — Ты был там, где мог. Через пятнадцать минут. Это быстрее, чем скорая. — Мало. — Посмотри на меня, — скомандовал Эд, мягко касаясь лица мужа, — Ты помнишь как вытаскивал её из бездны день за днем? Как читал ей? Меня шугал от неё, чтобы не беспокоил? Как переживал за неё первые дни в школе, из-за того что она нелюдимая? — И? — А то, что нужно взять себя в руки, Ал. Икари права, она бы была зла, увидев это самобичевание. Эдвард вздохнул. Забрал у него стакан, сунул вместо него контейнер с рисом и курицей. — Жри. Иначе я скормлю это Кейски, а он и так уже наелся вины до отвала. Аллен усмехнулся — слабо, почти незаметно — но контейнер взял. В восемь утра их пустили к стеклу. Первым пошёл Кен. Он стоял перед толстым стеклом реанимации и смотрел на сестру. Трубки. Провода. Аппараты, которые дышали за неё. Лицо белое, как простыня, и такое спокойное, что это спокойствие было страшнее любых криков. Кен прижал ладонь к стеклу. — Я здесь, — сказал он тихо, — Ты только держись. Она не отвечала. Не могла. Он простоял так двадцать минут. Потом Икари отправила его спать. — Секкай, отведи его в отель. Проследи, чтобы лёг. И чтобы не вставал минимум шесть часов. — Своими кракенами будешь командовать, я никуда не пойду, — огрызнулся Кен. — Я не твоя мамочка, Кен. Я тот человек, который вытащит тебя отсюда за шкирку, если ты не сделаешь это сам. Выбирай. Он выбрал. Ушёл. Кейски застыл у стекла, когда настала его очередь. Он ничего не говорил. Просто смотрел. На её руки, которые вчера тянулись к нему. На губы, которые шептали «подействовало?». На живот, перемотанный бинтами, под которыми скрывалась рана, нанесённая, пока он рвал того ублюдка. — Я здесь, — выдохнул он наконец. Голос сорвался, — Я никуда не уйду. Обещаю. Икари смотрела на него из коридора. Потом перевела взгляд на Эдварда. — Долго он так? — Пока не рухнет. — Значит, через час тащи его в отель. — Тащи сама. Я своё дело сделал. Она фыркнула, но в этом фырканье уже не было злости. Только усталость.

***

Следующий день тянулся резиновый. Врачи выходили, смотрели, кивали, говорили стандартные фразы: «состояние стабильно тяжёлое», «динамика положительная», «нужно ждать». Никто не обещал, никто не утешал. Просто факты. К вечеру Кен вернулся. Выспавшийся, злой, но живой. Сменил Кейски у стекла. Тот не спорил — сил не было. Ночью пришёл Аллен. Просто сидел в кресле, смотрел на племянницу через стекло и молчал. Эдвард сидел рядом — не мешал, но был. На третьи сутки Амэю перевели из реанимации. Отдельная палата. Платная. С окном, с нормальной кроватью, с минимумом аппаратуры — только самое необходимое. Аллен и Икари постарались. — Чтобы ей было не страшно, когда очнётся, — коротко объяснила Икари. Кейски заглянул в палату впервые, когда её перевозили. Увидел, как осторожно перекладывают её тело, как поправляют капельницу, как укрывают одеялом. Белая, неподвижная, чужая. Он вышел в коридор и простоял там десять минут, прижавшись лбом к стене. Кен подошёл. Встал рядом. — Она сильная, — сказал он. — Знаю. — Выкарабкается. — Знаю. — Тогда какого хера ты тут разводишь сырость? Кейски повернул голову. Посмотрел на него. — Потому что я люблю её, Кен. И впервые в жизни не знаю, что делать. Кен помолчал. Потом кивнул куда-то в сторону. — Иди поешь. Я постерегу. Кейски ушёл. Кен остался.

***

Трое суток ожидания. Трое суток надежды и страха. А на четвёртые сутки. Икари сидела в пластиковом кресле у двери палаты, сжимая в руках холодный кофе. Она не спала почти двое суток — только короткие провалы, от которых просыпалась с колотящимся сердцем. Эдвард появился бесшумно. Опустился на корточки рядом. — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — Отвали. Он усмехнулся. — Помнишь Осаку? — Не начинай. — Помнишь, как мы сидели тогда в подворотне, и ты сказала, что больше никогда не будешь ждать? Она молчала. — Ты ждёшь, Икари. И это нормально. Потому что это не тот случай, когда можно действовать. Тут можно только ждать. — Я ненавижу ждать. — Я знаю. Он сел рядом, плечом к плечу. — Но ты не одна. В палате за стеклом лежала Амэя. Не двигалась. Не открывала глаз. Но дышала. Сама.