Часть 24: Обещание.

Сознание возвращалось кусками. Сначала — боль. Тупая, тянущая, разлитая где-то в животе, но острая, режущая — в левой руке. Шрам. Он горел так, будто по нему только что провели ножом. Потом — звуки. Писк аппаратов. Ритмичный, навязчивый, как секундная стрелка, застывшая в одном моменте. Где-то далеко разговаривали люди — приглушённо, чужими голосами. Запах. Медикаменты. Стерильность. Больница. Я открыла глаза. Потолок плыл. Белый, ровный, с одной трещиной в углу, за которой я пыталась уцепиться взглядом, чтобы не провалиться обратно в темноту. — Блять… — выдохнула я. Голос прозвучал хрипло, чужо. В горле пересохло так, будто я не пила неделю. Я попыталась пошевелиться — и пожалела. Боль в животе отозвалась глухой, тяжёлой волной, от которой перехватило дыхание. Я зашипела сквозь зубы, вцепившись здоровой рукой в простыню. — Амэя? Голос. Тихий, сорванный, не верящий. Я повернула голову. Медленно, очень медленно, потому что каждое движение отдавалось где-то внутри. Кейски сидел на стуле у моей койки. Он спал. Сжимал мою ладонь в своей, положив голову на край кровати, и тихо сопел. Волосы растрёпаны, под глазами — тени такой глубины, будто он не спал неделю. Одежда мятая, не его обычная — куртка где-то потерялась, футболка выбилась из джинсов. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Живой. Он здесь. Я здесь. — Кей… — позвала я. Он дёрнулся. Поднял голову резко, будто от удара. Глаза мутные со сна, но в следующую секунду в них вспыхнуло узнавание. Неверие. И что-то такое тёплое, от чего у меня сжалось сердце. — Амэя? — выдохнул он, — Амэ! Он вскочил со стула, едва не опрокинув его. Моя ладонь всё ещё была в его руке — он сжимал её так, будто боялся, что я исчезну, если отпустит. — Ты… ты правда очнулась? — голос сорвался. Он провёл свободной рукой по лицу, будто проверяя, не спит ли, — Ты слышишь меня? Я попыталась улыбнуться. Получилось, кажется, криво. — Слышу, — прошептала я. Он замер. Смотрел на меня так, будто я была призраком. Я подняла свободную руку. Движение далось тяжело, пальцы дрожали, но я дотянулась до него. — Иди сюда. Он не стал ждать второго приглашения. Кейски наклонился, прижимаясь ко мне — осторожно, боясь сделать больно, но крепко. Его руки сомкнулись вокруг меня, голова уткнулась куда-то в плечо, и я почувствовала, как он дышит. Рвано, судорожно, будто всё это время не дышал вообще. — Я рада видеть тебя… — прошептала я в его волосы. Он ничего не ответил. Только сжал меня крепче. Мы замерли так на несколько секунд. Я слушала его дыхание, чувствовала тепло его тела, и впервые за долгое время внутри было… спокойно. Потом он отстранился. Посмотрел на меня. В его глазах стояло что-то такое, от чего мне стало неуютно. — Больше не делай так, — сказал он тихо. Серьёзно. Без тени улыбки. — Я не специально, — выдохнула я. Усмешка вышла горькой. — Знаю. Он отодвинулся, давая мне воздух, и я наконец смогла рассмотреть его по-настоящему. — Господи, Кейски, — выдохнула я, — Ты хоть отдыхал? Он выглядел ужасно. Бледный, осунувшийся, под глазами синяки во всю скулу. Щёки впали, губы потрескались. Он будто постарел лет на пять за эти дни. — Я в порядке, — отрезал он. Протянул руку к тумбочке, взял стакан с водой, — Пей. Я сделала глоток. Вода обожгла горло холодом, но это было лучшее, что я пробовала в жизни. — Как самочувствие? — спросил он, садясь на край кровати. — Странно, — честно ответила я. Я не стала говорить про шрам. Не сейчас. — Сколько я была в отключке? — Пять дней, — Кейски провёл рукой по лицу, — Пять суток, Амэ. Тебя оперировали почти семь часов. Первые трое суток ты была в реанимации. Мы не могли зайти — только смотреть через стекло. Я моргнула. Пять дней. — А Кен? — спросила я первое, что пришло в голову, — Он в порядке? Кейски усмехнулся — без веселья. — Ты серьёзно? Ты вообще слышишь себя? Только очнулась — и сразу про других. — Кей. — У него сотрясение, — сдался он, — Сильное. Раскрылось, хоть и не сразу, обнаружилось в этой же больнице, пару часов назад Аллен забрал его к себе. Сказал, что в больнице он с ума сойдёт. И что сам проследит, чтобы Кен соблюдал постельный режим. — Аллен? — Ага. Твой дядя. Он… — Кейски запнулся, — Он эти пять дней вообще не уходил. То здесь сидел, то у Кена. Я думал, он сломается раньше, чем ты очнёшься. Я молчала. Переваривала. — А ты? — Что я? — Ты спал вообще? Кейски дёрнул плечом. — Когда получалось. Я смотрела на него и видела: не спал. Совсем. Или почти совсем. — Кейски… — Не начинай, — перебил он, и в голосе прорезалась злость. Та самая, которую он пытался спрятать, — Ты хоть представляешь, что тут было? Пока ты была в отключке? Я молчала. Ждала. — Первые сутки мы с Кеном просто сидели в коридоре. Как два истукана. Первые часы в крови. В твоей крови. Нас никто не мог сдвинуть с места. Потом приехали Аллен с Эдвардом — оба в домашних тапках, сонные, страшные. Эдгар меня чуть не убил, когда я отказался идти умываться. — Умываться? — Смывать твою кровь с рук, — жёстко сказал Кейски, глядя мне в глаза, — Я не мог. Просто сидел и смотрел на свои руки и не мог их помыть. Потому что это была последняя ниточка. Последнее, что от тебя оставалось. У меня перехватило дыхание. — Кей… — Дай договорить. — Он сжал кулаки, но не повышал голос, — Эдвард меня просто вырубил. Нет, сначала ударил в живот, а потом потащил в туалет за шкирку, как щенка. Я орал на него, пытался вырваться — бесполезно. Он старше, сильнее и вообще псих. Засунул мои руки под воду и держал, пока вода не стала чистой. А потом сказал: "Если она очнётся и увидит тебя таким — ей станет хуже. Так что приведи себя в порядок, иначе я тебя сам прибью, чтобы не мучился". Я представила эту картину. Эдвард, тащащий упирающегося Кейски в больничный туалет. И почему-то захотелось улыбнуться. — А Кен? — Кена пошёл сам. Потому что понял: если не умоется, Аллен расплачется прямо в коридоре. Я моргнула. — Аллен плакал? — Не при мне, — Кейски покачал головой, — Но я видел его глаза. Он держался только на злости. На себя. Что не уберёг. Тишина повисла между нами. Тяжёлая, но не враждебная. — А Икари? — спросила я, — Она прилетела? — О, да, — Кейски усмехнулся, и в этой усмешке было что-то нервное, — Она прилетела. Через сутки. Ворвалась в коридор как ураган — волосы дыбом, глаза горят. Я думал, нас всех сейчас построят и расстреляют. — Она злилась? — Злилась? — он фыркнул, — Она нас разнесла в хлам. Кена, меня, Аллена — всех троих. Трёхэтажным матом. Сказала, что если мы тут сдохнем от голода и недосыпа раньше, чем ты очнёшься, она нас лично добьёт. Я невольно улыбнулась. — Похоже на неё. — Это ещё не всё, — Кейски понизил голос, — С ней прилетел Секкай. Я напряглась. — Секкай? — Ага. Тот самый, про которого она рассказывала. "Пёс-монстра", который с пятнадцати лет убивает. — Кейски покачал головой, — Он всё время молчал. Просто стоял за её спиной и смотрел. А потом Эдвард попытался её остановить. — Остановить? — Она хотела ворваться в реанимацию. Врачи не пускали. Она уже почти пошла на таран — и тут Эдвард встал перед ней. Сказал: "Не надо". Она замерла. А Секкай шагнул вперёд и положил руку Эдгару на плечо. Я затаила дыхание. — И что? — А ничего, — Кейски развёл руками, — Эдвард развернулся и уложил его на пол за секунду. Секкай даже не понял, что произошло. Лежит на полу, смотрит в потолок, а Эд нависает сверху и говорит: "Слушай сюда, пёс. Я с твоей хозяйкой работал, когда ты ещё нож не мог держать. Так что не рыпайся". Я представила эту картину. Секкай, "пёс-монстра", на больничном полу. Эдвард, спокойно объясняющий ему, кто тут главный. — Аллен, говорят, потом ругал Эдварда полчаса, — добавил Кейски, — Что нельзя бросаться на людей Икари в больнице. Что это неприлично. Что они могли подумать. Он молчал и кивал. А Секкай с того дня смотрит на него с уважением. Я рассмеялась. Тихо, осторожно, потому что живот тут же отозвался болью. — Не смейся, — Кейски нахмурился, но в глазах уже теплело, — У тебя швы разойдутся. — Не разойдутся, — выдохнула я, — Я просто… Это так… — Дико? — подсказал он, — Ага. Вся моя жизнь теперь дикая. С тех пор, как я встретил тебя. Он сказал это без злости. Скорее — с усталой нежностью. — Кейски, — я взяла его за руку, — Спасибо. За то, что был здесь. Он посмотрел на наши переплетённые пальцы. — А куда бы я делся? — Не знаю. Но ты мог бы уйти. Отдохнуть. — Не мог, — коротко ответил он, — Я пытался. Эдвард меня выгонял. Икари приказывала. Аллен уговаривал. Я уходил. На час. А потом возвращался. Потому что не мог там. Без тебя. Я сжала его пальцы. — Я здесь, — прошептала я. — Знаю, — он поднял на меня глаза, — Поэтому и не ушёл окончательно. Он помолчал, а потом выдохнул — тяжело, будто собираясь с силами. — Амэя, мы должны поговорить. — О чём? Он убрал руку. Встал. Прошёлся по палате, остановился у окна. — О том, как ты живёшь, — сказал он, не оборачиваясь, — О том, что ты постоянно лезешь в самое пекло. — Кейски… — Нет, послушай, — он резко обернулся, — Драка в первый учебный день из-за Хинаты. Ты могла просто позвать учителей. Но ты ввязалась сама. Я открыла рот — он не дал сказать. — Потом старшеклассники, которые избивали Юту. Ты опять полезла. Вместо того чтобы дождаться меня или кого-то ещё. И ладно бы просто полезла — но ты сама помнишь что было дальше. Я замерла. — Их было больше… Я надеялась, что ты или Аллен успеет до того как мне проломят голову. — И что по итогу? Ты сидела в разрывной форме, не подпускала никого кроме меня, задыхаясь от панички.  Я молчала. — А 3 августа? — продолжил Кейски, подходя ближе, — Ты влетела в драку, даже не зная, сколько там человек. Ты закрыла Кена собой. Ты билась, пока не рухнула. А когда у тебя началась паническая атака — ты всё равно поднялась и пошла дальше. — Я не могла оставить… — Я знаю! — он повысил голос, но сразу сбавил, взял себя в руки, — Я знаю, Амэя. Ты не могла. Потому что ты всегда была одна. Потому что не умеешь по-другому. Он сел рядом. Взял моё лицо в ладони. Заставил смотреть на себя. — Но теперь ты не одна, — тихо сказал он, — Ты меня слышишь? У тебя есть Кен. Есть Аллен, который готов перевернуть землю ради тебя. Есть Икари, которая прилетела через полмира, чтобы устроить разнос в больнице. Есть Эд, который уложил на лопатки человека Икари, потому что тот посмел встать между ней и дверью в реанимацию. Он провёл большим пальцем по моей щеке. — И я есть, — выдохнул он, — Я никуда не денусь. Но ты должна пообещать мне одну вещь. — Какую? — Если что-то случится — ты позвонишь мне. Не полезешь первой, не будешь решать всё сама. Ты просто наберёшь мой номер и скажешь: "Кейски, мне нужна помощь". Я смотрела в его глаза. Карие, усталые, но такие живые. — Я не знаю, смогу ли, — честно ответила я, — Я не умею просить о помощи. Я всегда… всегда была одна. — Знаю, — кивнул он, — Поэтому я не прошу тебя измениться за один день. Я прошу только одно: попробовать. В следующий раз — попробовать позвать. Я молчала. — Обещай мне, — тихо сказал он. — Обещаю, — выдохнула я. И впервые за долгое время я действительно хотела сдержать это обещание. Кейски выдохнул. Уткнулся лбом в мой лоб. Закрыл глаза. — Дура, — прошептал он. — Сам дурак, — ответила я. Он усмехнулся. Отстранился. — Ладно. Я позову медсестру. Скажу, что ты очнулась. — Кейски… — Что? — Спасибо. Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом наклонился и поцеловал в лоб — легко, почти невесомо. — Отдыхай, — сказал он, — Я скоро вернусь. И вышел за дверь, оставляя меня с этим тёплым, странным чувством внутри. Я откинулась на подушку и закрыла глаза. Пять дней. Я потеряла пять дней. Но, кажется, впервые в жизни меня кто-то ждал. И когда я думала об этом, дверь открылась тихо, почти беззвучно. Медсестра — немолодая, с усталым лицом и быстрыми, уверенными движениями — вошла в палату, мельком глянула на меня, потом на Кейски, который уже успел вернуться в своё кресло. — Очнулась? — спросила она буднично, будто я просто проспала лишний час, а не пять суток. — Ага, — ответила я хрипло. — Хорошо. Сейчас посмотрим, что у нас тут. Она подошла к койке, поправила капельницу, проверила датчики на моих пальцах. Я смотрела, как её руки движутся привычно, автоматически, и почему-то это успокаивало. В больнице есть своя странная логика: здесь всё подчинено ритму, даже хаос. — Как самочувствие? — спросила она, записывая что-то в планшет. — Нормально. Всё болит. — Это хорошо, — кивнула она, — Больно — значит, живая. Потерпите, сейчас обезболивающее добавлю в капельницу. Она проверила повязку на животе. Я зашипела, когда её пальцы коснулись краёв. — Цела, — констатировала она, — Швы не разошлись. Молодец. Потом она проверила катетеры, поправила трубки, взглянула на экран монитора. — Давление низковато, но в пределах допустимого. Температура нормальная, — Она повернулась к Кейски, — Можете посидеть ещё немного, но пациентке нужен покой. И никаких нагрузок, понятно? — Понятно, — буркнул Кейски. Медсестра вышла, прикрыв дверь. Тишина снова заполнила палату. Только писк аппаратов и моё дыхание. Кейски сидел в кресле, смотрел на меня, но не подходил. Будто ждал чего-то. Я выдохнула. Двигаться было больно. Очень. Каждое движение отдавалось в животе тупой, тянущей волной, от которой хотелось зажмуриться и не дышать. Но я не могла больше лежать вот так. Отдельно. Я начала медленно, очень медленно сдвигаться к краю койки. — Ты чего? — Кейски подскочил мгновенно, — Амэя, ты куда? Лежи! Игнорируя его рык, я продолжала движение. Рука дрожала от напряжения, когда я похлопала по освободившемуся месту рядом. — Тащи свою задницу сюда, — выдохнула я. — Что? — Я сказала — иди сюда. Я потеряла кучу крови, и мне чертовски холодно. Грей. Он замер. Смотрел на меня так, будто я предложила ему прыгнуть с крыши. — Амэя, у тебя швы, ты… — Кейски, — Я посмотрела ему прямо в глаза, — Иди. Сюда. Или я сейчас встану и притащу тебя сама. И тогда швы точно разойдутся. Он выдохнул. Длинно. Шумно. Сдаваясь. — Ты невыносима. — Знаю. Иди уже. Он подошёл. Осторожно, будто я была стеклянной. Сел на край койки, потом медленно, очень медленно лёг рядом, стараясь не задеть мои раны, не сдвинуть трубки, не потревожить капельницу. Я сразу придвинулась к нему. Уткнулась носом в его грудь, вдохнула знакомый запах — мыло, больница, и всё равно он. Кейски. Рука сама легла ему на грудь, пальцы заскользили по ключицам, по ткани футболки, запоминая, что он здесь. Что я здесь. — Дура, — прошептал он мне в макушку, — Рисковая дура. — Угу, — согласилась я. Его рука легла мне на спину — осторожно, почти невесомо, но тепло разлилось по всему телу. — Замёрзла? — спросил он тихо. — Уже нет. Мы молчали. Я водила пальцами по его груди, слушала, как бьётся сердце — ровно, спокойно, в отличие от моего. Его запах заполнял всё вокруг, вытесняя больничную стерильность, вытесняя страх, вытесняя всё, что было эти пять дней. — Кейски, — прошептала я. — М? — Не уходи. Он чуть сжал руку на моей спине. — Никуда я не уйду. — Даже если сейчас ворвутся Икари и Эдвард? — усмехнулась я. Он фыркнул. — Даже если они ворвутся сюда с пушками наперевес и потребуют, чтобы я освободил помещение. Я улыбнулась в его футболку. — А если Аллен придёт с нотациями? — Пусть читает их Кену. Я занят. Я тихо рассмеялась. Боль в животе отозвалась, но мне было плевать. — Спасибо, — прошептала я. — За что? — За то, что был. За то, что ждал. За то, что не ушёл. Он помолчал. Потом его губы коснулись моей макушки. — А куда бы я делся? — Не знаю. Но спасибо. Мы замолчали. Аппараты пищали ровно, где-то в коридоре разговаривали люди, но здесь, в этой маленькой палате, был только он. И я. И это тепло, которое я не променяла бы ни на что. Глаза защипало. Я зажмурилась, сильнее уткнулась лицом в его шею, вдохнула поглубже. — Ты чего? — тихо спросил он. — Ничего, — ответила я в его кожу, — Просто… хорошо. Он ничего не сказал. Только погладил по спине, осторожно, едва касаясь. И я знала: он останется. Даже если весь мир ворвётся в эту палату. Сознание возвращалось медленно, сквозь сон, в котором не было ни боли, ни страха — только тепло и ровное дыхание где-то над ухом. Я не сразу поняла, где нахожусь. Тело было тяжёлым, чужим, но в груди разливалось что-то тёплое и спокойное. Я попыталась пошевелиться — и зашипела от резкой боли в животе. — Тсс, — раздалось надо мной, — Лежи тихо. Я открыла глаза. Кейски. Он лежал рядом, всё в той же позе, в которой уснул — на спине, а я уткнулась носом ему в плечо. Рука всё ещё лежала у него на груди, пальцы машинально сжимали край футболки. — Который час? — прошептала я хрипло. — Понятия не имею, — он усмехнулся, — Часов пять утра, наверное. Ещё темно. Я прислушалась. За окном действительно было серо, больничный двор тонул в предрассветных сумерках. Где-то в коридоре разговаривали медсестры, но звуки были далёкими, приглушёнными. — Ты спал? — спросила я. — Немного. Я хмыкнула. По глазам было видно, что «немного» — это часа два, не больше. — Врёшь. — Не начинай, — он легонько щёлкнул меня по носу, — Радуйся, что я вообще лёг. Ты меня силком затащила. — Подействовало же, — прошептала я, копируя его интонацию. Он фыркнул, но ничего не сказал. Только притянул меня чуть ближе, насколько позволяли трубки и повязки. Мы молчали. Я слушала его сердце, ровное, спокойное, и чувствовала, как собственное дыхание выравнивается в такт. Я уже почти задремала снова, когда услышала это. Шаги в коридоре. Торопливые. Двое. Кейски напрягся мгновенно. Я почувствовала это по тому, как изменилось его дыхание, как рука на моей спине замерла. Дверь открылась без стука. На пороге замер Аллен. Он выглядел так, будто не спал все пять дней. Осунувшийся, бледный, в той же домашней одежде, в которой, наверное, и примчался сюда в ту ночь. Сзади маячил Эдвард — собранный, хмурый, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, когда он увидел меня. Аллен смотрел на меня. Просто смотрел. Его губы дрогнули, он хотел что-то сказать — и не смог. А потом я увидела, как его глаза наполняются слезами. — Амэя… — выдохнул он. И в этом одном слове было столько всего, что у меня самой защипало в глазах. — Привет, — прошептала я. Он шагнул в палату, но замер, будто не зная, можно ли подойти. Можно ли дотронуться. Не развалится ли всё, если он сделает лишнее движение. Кейски уже сел на койке, осторожно высвобождаясь из-под меня. Я поморщилась от потери тепла, но промолчала. — Я сейчас, — тихо сказал он, — Вернусь. — Куда это ты собрался? — Эдвард шагнул вперёд и, не дожидаясь ответа, схватил Кейски за шкирку, — Со мной. Умываться. Жрать. Приводить себя в порядок. Ты на себя в зеркало смотрел? Страшнее, чем она. — Эд! — шикнул Аллен. — Что Эд? — беззлобно огрызнулся тот, — Он тут сутки просидел, не жрамши. Если свалится, Амэе легче не станет. Так что пошли, герой. Кейски попытался вырваться — бесполезно. Эдвард тащил его к двери, не обращая внимания на сопротивление. — Я сам! — Сам ты в гроб ляжешь. Идём давай. Дверь за ними закрылась. Мы остались вдвоём. Аллен всё ещё стоял у порога, будто не решаясь войти. Я смотрела на него — на этого человека, который полтора месяца назад был мне чужим, а теперь… — Иди сюда, — сказала я тихо. Он шагнул. Потом ещё. Подошёл к койке, опустился на стул, который Кейски освободил пару минут назад. Его руки дрожали, когда он протянул их ко мне, но так и замерли в воздухе, не решаясь коснуться. Я сама накрыла его ладонь своей. — Я здесь, — сказала я, — Я жива. Он кивнул. Сглотнул. Слёзы всё-таки покатились по щекам, но он даже не пытался их вытереть. — Ты не представляешь, как я испугался, — выдохнул он, — Когда Кен позвонил… когда я услышал его голос… я думал, сердце остановится. — Я знаю, — тихо ответила я, — Прости. — Не смей извиняться, — он сжал мою руку, осторожно, будто боялся сделать больно, — Только не за это. Мы молчали. Я смотрела на него и вспоминала те дни, которые провела в его доме. Как он кормил меня малиновым чаем, как читал вслух Мураками, как просто сидел рядом, не требуя слов. Как Эдвард ворчал, но приносил пледы. Как они оба стали… домом. — Ты приехал через пятнадцать минут, — сказала я, — Кейски рассказал. — Я гнал так, что колёса, наверное, дымились, — усмехнулся Аллен, вытирая слёзы свободной рукой, — Эд орал, чтобы я сбавил скорость. А я не мог. Я просто не мог. — Спасибо, — прошептала я. Он покачал головой. — Не за что. Ты — моя семья, Амэя. Я не мог поступить иначе. Семья. Слово кольнуло где-то под рёбрами. Не больно — скорее, непривычно. Я помолчала, собираясь с мыслями. А потом спросила то, что крутилось в голове с того момента, как Кейски сказал про пять дней. — Аллен, — я посмотрела ему прямо в глаза, — Отец в курсе? Он замер. Я видела, как изменилось его лицо. Как ушло тепло, как появилась эта дурацкая, взрослая осторожность. — Амэя… — В курсе? — повторила я ровно. Он выдохнул. Опустил взгляд. — Я позвонил ему сразу после звонка Кена. Я кивнула. Медленно. — И? — И он… — Аллен запнулся, — Он сказал, что у него важная встреча. Что он не может сорваться. Что пришлёт денег на лечение. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то холодное, знакомое, разрастается. — Понятно. — Амэя, он… — Аллен. — Я сжала его руку, останавливая, — Не надо. Правда. Я откинулась на подушку, глядя в потолок. Икари примчалась из Штатов за сутки. Пересекла океан, бросила всё, чтобы быть здесь. А мой отец, мой родной отец, до которого было до Икари всего пять часов езды — не приехал. Пять часов. Даже не пять дней. Пять грёбаных часов. — Он никогда не приедет, — сказала я тихо. Не вопрос. Констатация. — Амэя… — Я знаю, Аллен. Я всегда это знала. Просто иногда забывала. Он молчал. Только сжимал мою руку, будто пытался передать через это всё то, что не мог сказать словами. Я перевела взгляд на него. На этого человека, который не был обязан обо мне заботиться. Которого мой отец вычеркнул из семьи. Который примчался через пятнадцать минут и просидел в больнице пять суток. — Ты хороший, — сказала я, — Знаешь это? Он усмехнулся. Горько, устало. — Не очень. — Хороший, — повторила я, — И я рада, что ты есть. Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом улыбнулся — той самой тёплой, мягкой улыбкой, которую я помнила по тем вечерам в его доме. — Я тоже рад, что ты есть, — сказал он тихо, — И что ты жива. За окном начинало светать. Аллен сидел рядом, всё ещё сжимая мою руку, когда за дверью раздался шум. — Я сказал — жри! Голос Эдварда было слышно даже через закрытую дверь. — Отвали! — рычал Кейски, — Я не голоден! — Мне плевать, голоден ты или нет. Будешь жрать, или я звоню Икари и говорю, что ты саботируешь процесс выздоровления своей девушки. Тишина. Потом невнятное бурчание. Я усмехнулась. — Он серьёзно? — спросила я у Аллена. — Абсолютно, — Аллен покачал головой, но в глазах плясали смешинки, — Эдвард взял на себя функцию главного по режиму в отсутствие Икари. Кормит всех насильно, гоняет спать, проверяет, чтобы никто не сидел в больнице больше положенного. — И как успехи? — Кен сбежал к нам домой, потому что там Эд его не достанет. Кейски держится, но, судя по звукам, недолго. За дверью снова раздался рык Эдварда: — Ещё одно слово — и я реально звоню. Она спала сегодня три часа, ты в курсе? Три часа за последние двое суток. И если она узнает, что ты тут протестуешь против риса с рыбой — первый, кого она захочет убить, будешь ты. Лично. Голыми руками. — Ты блефуешь. — Хочешь проверить? Пауза. Потом звук жующих. — Молодец, — удовлетворённо сказал Харрис, — А теперь давай сюда Кена. Он у Аллена в машине прячется, я знаю. У него сотрясение, ему нельзя голодать. Я рассмеялась. Тихо, осторожно, потому что живот тут же отозвался болью. — Они там реально с ума сходят, — выдохнула я. — Это ещё цветочки, — Аллен покачал головой, — Ты бы видела, что здесь было первые сутки. Я повернула голову, внимательно глядя на него. — Расскажи. Аллен вздохнул. Откинулся на спинку стула, посмотрел куда-то в сторону. — Я не знаю, с чего начать. — С начала. Он помолчал. Потом заговорил: — Когда Кен позвонил, мы с Эдом уже спали. Было, наверное, двенадцать ночи. Я не понял сразу, что случилось — Кен орал в трубку так, что я чуть телефон не уронил. "Амэю ударили ножом, мы в больнице, приезжайте!" Я сглотнула. — А дальше и так уже слушала от Кейски. Он провёл рукой по лицу. — Я думал, сердце остановится. Честно. Никогда в жизни так не боялся. — А дальше? — Дальше Эд взял управление в свои руки. Как всегда. Он вытряс из медсестёр всю информацию, заставил их пустить нас к реанимации, хоть через стекло. А потом… — Аллен усмехнулся, — Потом он увидел Кейски. — И? — И потащил его в туалет. Силой. Кейски орал, брыкался, пытался ударить — Эдвард просто держал его под холодной водой, пока тот не перестал вырываться. А потом сказал: "Если она очнётся и увидит тебя таким — ей станет хуже. Так что приведи себя в порядок, иначе я тебя сам прибью". — Жёстко, — прокомментировала я. — Это Харрис, — пожал плечами Аллен, — Он по-другому не умеет. Но даже так, он заботится, поэтому я его и люблю. Я кивнула. Представила эту картину. Эдвард, тащащий упирающегося Кейски. И почему-то захотелось улыбнуться. — А Кен? — Кен… — Аллен помрачнел, — Кен держался дольше всех. Он не плакал, не кричал. Просто сидел и смотрел на дверь. Я пытался заставить его поесть — бесполезно. Эдгар пытался заставить его уйти — он чуть не подрался с ним. А когда приехала Икари… Я затаила дыхание. — Что Икари? — Она ворвалась в коридор как фурия. Я таких женщин в жизни не видел. Зелёные глаза горят, волосы дыбом. Она сходу начала всех строить — Кена, Кейски, меня, без остановки. Сказала, что если мы тут сдохнем от голода, она нас лично добьёт. Я рассмеялась, представляя эту картину. — Похоже на неё. — А когда ей не дали войти в реанимацию… — Аллен покачал головой, — Я думал, она разнесёт больницу. Она уже почти пошла на таран — и тут Эдвард встал перед ней. Я замерла. — И? — И сказал: "Не надо". Просто "не надо". Она замерла. А Секкай, который был с ней, шагнул вперёд и положил руку Эду на плечо. — Я знаю, — кивнула я, — Кейски рассказывал. Эдгар уложил его на лопатки. — Ты бы видела это, — Аллен усмехнулся, — Секкай — здоровый мужик, убивает с пятнадцати лет, а тут лежит на больничном полу и смотрит в потолок. Я потом ругал Эдварда полчаса. — За что? — За то, что нельзя бросаться на людей Икари в больнице. Что это неприлично. Что они могли подумать. — И что Эдвард? — Молчал и кивал, — Аллен развёл руками, — А Секкай с того дня смотрит на него с уважением. Представляешь? "Пёс-монстра" — и вдруг нашёл старшего. Мы помолчали. За окном уже совсем рассвело, больничный двор наполнился людьми. — Аллен, — сказала я тихо, — Спасибо. — За что? — За то, что был здесь. За то, что не бросил. Он сжал мою руку. — Ты — моя семья, Амэя. Я никогда тебя не брошу. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. То самое, которое я так боялась впускать. Дверь открылась. В палату ввалились Кейски, Эдвард и, о чудо, Кен. Последний выглядел так, будто его только что вытащили из-под обломков, но был жив и, кажется, даже сыт. — Амэ! — Кен рванул к койке, но Эдвард перехватил его за шкирку. — Руки помыл? — Да! — Ел? — Да, блин! — Тогда иди, — Эдвард отпустил его, и Кен наконец-то добрался до меня. Он обнял меня так осторожно, будто я была хрустальной. Я чувствовала, как дрожат его руки. — Живая, — выдохнул он мне в макушку. — Живая, — подтвердила я. — Больше так не делай. — Постараюсь. Он отстранился, посмотрел на меня. Глаза красные, под глазами синяки, но улыбка — настоящая. В палате было тесно, шумно и как-то по-домашнему уютно. Эдвард уже раздавал указания, Кейски пытался снова забраться ко мне на койку, Кен не отпускал мою руку. — Так, — раздался голос из коридора, — А ну все отошли от больной. Мы замерли. В дверях стояла Икари. Не в боевой форме, не в чёрной кожанке — в обычной гражданской одежде. Джинсы, свободный свитер, волосы собраны в небрежный хвост. Но зелёные глаза горели тем же огнём, что и всегда. Она вошла в палату, и все как-то сами собой расступились. — Икари… — начала я. — Молчать, — оборвала она, — С тобой я поговорю отдельно. Она подошла к койке, остановилась, глядя на меня сверху вниз. В её взгляде было всё: облегчение, злость, усталость, любовь. — Ты хоть представляешь, сколько у меня седых волос появилось за эти пять дней? — спросила она. — У тебя их нет. — Будут, — отрезала она, — Если ты ещё раз выкинешь такой номер. Я открыла рот, чтобы возразить. — Я сказала — молчать, — Икари подняла палец, — Ты безрассудная идиотка, которая лезет в каждую дыру, не думая о последствиях. Ты могла умереть. Ты это понимаешь? — Понимаю. — Нет, не понимаешь, — она вздохнула, и вдруг злость в её глазах сменилась чем-то другим. Чем-то очень усталым и очень тёплым, — Если бы ты понимала, ты бы позвала на помощь. Ты бы не вытаскивала нож из себя. Ты бы не пыталась встать, когда должна была лежать. — Я… — Она поцеловала меня, — встрял Кейски. Все повернулись к нему. — Что? — переспросила Икари. — Она поцеловала меня, — повторил он, — На асфальте. Когда уже истекала кровью. Поцеловала и спросила, подействовало ли. Икари медленно перевела взгляд на меня. — Подействовало? — Подействовало, — прошептала я. Она смотрела на меня долго. Очень долго. А потом выдохнула — так, будто сбрасывала с плеч груз. — Дура, — сказала она тихо. И вдруг наклонилась и обняла меня. Крепко. По-настоящему. — Не смей больше так делать, — прошептала она мне в ухо, — Слышишь? Не смей. — Обещаю, — выдохнула я в ответ. И впервые за долгое время это обещание не было ложью. Икари всё ещё обнимала меня, когда в палате стало тихо. Слишком тихо. Я почувствовала это раньше, чем увидела причину — по тому, как замер Кейски, как Кен перестал дышать, как Эдвард напрягся всем телом. — А ну, — раздался голос от двери, холодный, как лёд, — Все вышли. Я повернула голову. В дверях стоял мой лечащий врач. Немолодой, седой, с лицом человека, который видел слишком много смертей, чтобы бояться кого-либо из присутствующих. Очки в тонкой оправе блеснули в свете ламп. — Я сказал — все вышли, — повторил он, обводя взглядом палату, — Немедленно. Никто не двинулся. — Вы вообще кто? — Кейски шагнул вперёд, набычившись. — Врач, — коротко ответил тот, — Её лечащий врач. А вы — толпа народу, которая мешает пациентке отдыхать. И если вы сейчас же не освободите помещение, я вызову охрану. — Охрану? — Кейски усмехнулся, — Да мы… — Кейски, — Эдвард положил руку ему на плечо, — Заткнись. — Но… — Заткнись, я сказал. Врач смотрел на них без тени страха. Спокойно, устало, с тем особым выражением лица, которое бывает только у людей, которые каждый день видят смерть и которым плевать на бандитские разборки. — У вас есть три минуты, — сказал он, — Чтобы попрощаться. Потом я выставлю всех. Включая вас, — он кивнул на Икари, — Как бы вы ни были важны. Икари приподняла бровь. На её губах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Хорошо, — сказала она, выпрямляясь, — Все слышали? Три минуты. Вон. — Но Икари! — начал Кен. — Вон, — повторила она жёстче, — Я с вами в коридоре поговорю. Отдельно. Очень подробно. Кен сглотнул. Кейски дёрнулся, но Эдвард уже тащил его к двери. — Идём, герой. Не зли доктора. — Пусти! — Идём, я сказал. Они вывалились в коридор. Икари задержалась на секунду, обернулась ко мне. — Я ещё вернусь, — сказала она, — И мы поговорим. О твоём безрассудстве. Подробно. — Жду с ужасом, — улыбнулась я. Она фыркнула и вышла. В палате стало тихо. Очень тихо. Только писк аппаратов и моё дыхание. Врач подошёл к койке. Бегло проверил показатели на мониторе, заглянул в карту, которую держал в руках. — Ну что, — сказал он буднично, — Надоели тебе твои? — Есть немного, — честно призналась я. Он хмыкнул. Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. — Ещё бы. Табор кочевой. — Он отложил карту, взял мою руку, проверил пульс, — Давление получше. Температура в норме. Швы целы. Как самочувствие? — Всё болит. — Это хорошо, — кивнул он, — Боль — признак жизни. Если перестанет болеть — начнём волноваться. Он проверил капельницу, поправил трубки, заглянул под повязку. — Кровотечения нет. Заживает нормально. Ещё дня три-четыре — и можно будет думать о выписке. — Так долго? — Долго? — он поднял бровь, — Девушка, тебя ножом пырнули. В живот. С повреждением кишечника. Ты потеряла кучу крови и пять дней была в отключке. Три дня — это подарок судьбы. Я вздохнула. — Поняла. — То-то же, — он записал что-то в карту, — А теперь слушай меня внимательно. Твои друзья, семья, банда — называй как хочешь — будут рваться к тебе. Твоя задача — не пускать их всех одновременно. Максимум два человека за раз. И чтобы тихо. Без драк, без криков, без выяснений отношений. Поняла? — Поняла. — И ещё, — он посмотрел на меня поверх очков, — Та молодая женщина с зелёными глазами. Которая только что командовала здесь как генерал. — Икари? — Да. Скажи ей, что если она ещё раз устроит разнос в моей больнице, я лично выставлю её за дверь. Мне плевать, кто она и откуда. Я улыбнулась. — Передам. Обязательно. — Хорошо, — он кивнул и направился к двери, — Отдыхай. И никаких сигарет, я знаю, что ты куришь. Запах на одежде чувствую. Я замерла. — Откуда… — Тридцать лет работаю, — бросил он через плечо, — Всё чую. Дверь закрылась. Я откинулась на подушку, глядя в потолок. За дверью слышались приглушённые голоса — кажется, Икари уже начала "подробный разговор" с Кеном и Кейски. Я улыбнулась. Шумно. Тесно. Безумно. Но это была моя семья. И я была жив