Часть 25: Надежда.

После того, как все ушли, в палате наступила та особенная тишина, которая бывает только когда остаёшься совсем одна. Она была неправильной, некомфортной и тянущейся.  Кейски ушёл провожать парней — Эдвард приказал, и даже Кейски не посмел спорить после того, как врач разогнал всю компанию. Кен уехал с Алленом — Эдвард заявил, что с сотрясением нечего делать в больнице сидеть, только отдыхать. Икари ещё не вернулась даже днем — наверное, решала какие-то свои дела. Я осталась одна. Впервые за всё время. Тело ныло. Швы тянули. Левая рука горела так, будто по шраму снова провели ножом. Я смотрела в потолок, считала трещины, пыталась не думать о том, что видела в толпе 3 августа. Фиолетовые глаза. Белые волосы. Изана. — Нет, — прошептала я себе, — Это была паническая атака. Икари сказала бы, что просто сознание сыграло злую шутку. Но шрам болел. И это сводило с ума. Я села на койке. Медленно, осторожно, придерживая живот рукой. Боль отозвалась глухой волной, но я зашипела сквозь зубы и продолжила движение. Ноги коснулись пола. Холодного, больничного, чужого. — Ты с ума сошла? — сказала я себе шёпотом. Но рука уже тянулась к тумбочке, где лежала моя старая куртка. Та самая, в которой я была на фестивале. Кто-то принёс её сюда — наверное, Кен. Я нащупала в кармане пачку. Сигареты. Почти полная. — Чёрт, — выдохнула я, но улыбнулась. Осторожно, держась за стены, я выскользнула в коридор. Медсестра мелькнула в конце, но не заметила меня — спасибо тусклому свету и моей привычке двигаться бесшумно даже в больничной пижаме. Запасной выход. Лестница. Сад. Я знала это место. Кейски приводил меня сюда пару раз, когда я не могла уснуть и просилась на воздух. Небольшой внутренний дворик, скамейки, кусты, и никто не ходит. Идеально. Я опустилась на ступеньки ведущие в сад, закурила. Первая затяжка обожгла горло. Вторая — привычнее. Дым поплыл в вечернее небо, смешиваясь с сумерками. — Интересно, насколько быстро он меня найдёт сегодня? — усмехнулась я, глядя на дверь, за которой скрылся Кейски. Я представила его лицо. То самое, с недовольной гримасой, когда он находит меня с сигаретой. Говорит, что ненавидит этот запах. Что я себя убиваю. А потом всё равно садится рядом. — Здесь нельзя курить. Голос раздался слишком близко. Я вздрогнула. Повернула голову. И замерла. Фиолетовые глаза смотрели на меня из темноты. Белые волосы, смуглая кожа, те самые серьги, которые я всегда клянчила в прошлой жизни. Изана. Он стоял в трёх шагах, прислонившись плечом к стене. Руки в карманах, поза расслабленная, на губах — едва уловимая улыбка. — Здесь вообще нельзя курить, — повторил он, — Но ты, судя по всему, не из тех, кто слушает правила. Я не могла пошевелиться. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, бешено, панически. — Что… — голос сорвался. Я отшатнулась. Вскочила со ступеньки, не выпуская сигарету, и попятилась назад. Спина упёрлась в перила. — Осторожно, — он сделал шаг вперёд, — Упадёшь. Я не слышала его. Вернее, слышала, но слова не складывались в предложения. Перед глазами было только одно: он. Здесь. В реальности. — Не подходи, — выдохнула я. Он удивлённо приподнял бровь. — Спокойно, — сказал он, — Я не кусаюсь. Он сделал ещё шаг. Я отступила — и забыла, что за мной ступенька. Нога соскользнула. Я упала на спину, больно ударившись копчиком о бетон. Сигарета вылетела из руки, покатилась куда-то в темноту. — Твою ж… — зашипела я, хватаясь за живот. Боль взорвалась под рёбрами. Не та, от шрама — та, настоящая, от которой темнеет в глазах. Швы. Я могла порвать швы. — Ты цела? Его голос был близко. Слишком близко. Я подняла голову. Он стоял надо мной. Смотрел сверху вниз, и в этих фиолетовых глазах не было ни угрозы, ни злости. Только лёгкое удивление и, кажется, любопытство. — Эй, — он наклонился, протягивая руку, — Ты меня слышишь? — Не трогай! — крикнула я. Звук вырвался сам. Громкий, резкий, истеричный. Он замер. Рука застыла в воздухе. — Ладно, — сказал он спокойно, — Не трогаю. Я смотрела на него снизу вверх и не могла понять, что происходит. Почему он здесь? Как он нашёл меня? Зачем? Рука горела. Шрам. Он болел так, будто его резали заново. — Изана… — выдохнула я. Он моргнул. Чуть склонил голову, разглядывая меня с новым интересом. — Ты знаешь моё имя? — спросил он. В голосе не было угрозы — только лёгкое удивление, — Откуда? Я не ответила. Не могла. — Амэя Вайхен, — продолжил он задумчиво, будто пробуя имя на вкус, — Девушка, которую воспитали кракены. Интересно. Очень интересно. — Что тебе нужно? — прошептала я. Он усмехнулся. Широко, почти дружелюбно. Но в глазах осталось что-то холодное, изучающее. — Пока просто познакомиться, — ответил он, — Ты произвела впечатление на фестивале. Сильная. Быстрая. Смелая. И явно не из тех, кто прячется за спины. — Я… Договорить я не успела. — Какого хера ты тут делаешь?! Голос Кейски разрезал тишину, как нож. Я обернулась. Он стоял на верхней ступеньке, ведущей в сад. Весь напряжённый, сжатые кулаки, глаза горят. И он смотрел не на меня — на Изану. — Отвали от неё, — рявкнул Кейски, спускаясь вниз, — Считаю до трёх. Изана даже не вздрогнул. Только перевёл взгляд с меня на Кейски, и на его губах снова появилась эта спокойная, почти скучающая улыбка. — А это кто? — спросил он у меня, — Охрана? — Пошёл ты, — Кейски уже был рядом. Он схватил меня за руку, рывком поднимая с земли. Я вцепилась в него, как утопающий, чувствуя, как дрожат ноги, как паника снова подступает к горлу. — Амэ? — его голос мгновенно смягчился, когда он посмотрел на меня, — Ты как? Швы? — Я… — выдохнула я, — Я не знаю. Больно. — Чёрт, — он обернулся к Изане, и в этом взгляде было столько ярости, что я испугалась за них обоих, — Что ты сделал ей? — Ничего, — ответил Изана спокойно, — Она упала сама. — Кейски, — я дёрнула его за руку, — Пойдём. Пожалуйста. Мне нужно в палату. Он посмотрел на меня. Увидел мои глаза, дрожь, побелевшие губы. — Ладно, — выдохнул он, — Идём. Он подхватил меня на руки — осторожно, но крепко. Я прижалась лицом к его плечу, прячась от фиолетовых глаз, которые всё ещё смотрели на меня. — Ещё раз увижу тебя рядом с ней, — бросил Кейски, проходя мимо Изаны, — Убью. Изана ничего не ответил. Только усмехнулся. И эта усмешка преследовала меня до самой двери. В палате было светло, стерильно и безопасно. Кейски уложил меня на койку, поправил подушку, проверил повязки. Его руки дрожали. — Вызову врача, — сказал он, — Скажу, что ты упала. — Не надо, — я поймала его за руку, — Со мной всё нормально. Правда. Он посмотрел на меня так, будто я сказала глупость. — Нормально? Ты трясёшься, Амэя. — Это пройдёт. Я перевела дыхание. Прислушалась к себе. Боль в животе утихала. Швы, кажется, были целы. А шрам… шрам молчал. Боль ушла так же внезапно, как появилась. — Кейски, — позвала я тихо. Он замер у двери. Сжимал кулаки, смотрел куда-то в сторону. — Кто это был? — спросил он, не оборачиваясь. — Никто. — Амэя. — Правда, — я вздохнула, — Я не знаю, зачем он приходил. Он просто… смотрел. — Смотрел, — повторил Кейски горько, — И от этого взгляда ты чуть не развалилась на части. Я молчала. Потому что он был прав. — Кейски, — позвала я снова. Он обернулся. В его глазах было столько всего: злость, страх, боль, любовь. — Иди сюда, — попросила я. Он не двигался. — Пожалуйста. Он выдохнул. Подошёл. Сел на край койки, взял мою руку в свою. — Ты как? — спросил он уже тихо. — Уже лучше, — ответила я, — Когда ты рядом. Он хмыкнул. Покачал головой. — Дура. — Знаю. Мы молчали. Я сжимала его пальцы, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. — Кейски, — сказала я вдруг, — Я, наверное, брошу курить. Он удивлённо посмотрел на меня. — Серьёзно? — Ага, — я пожала плечами, — Ты же ненавидишь, когда я курю. — Ненавижу, — согласился он, — Но при чём здесь это? — Не знаю, — честно ответила я, — Просто… не хочу больше бояться. — Чего? Я посмотрела ему в глаза. Карие, тёплые, живые. — Всего, — прошептала я, — Не хочу бояться того, чего нет. Он долго смотрел на меня. А потом вдруг улыбнулся — той самой кривой, родной улыбкой. — Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказал он. — Это плохо? — Это… — он наклонился ближе, — Это хорошо. Наши губы встретились. Поцелуй был мягким, тёплым, без спешки. Я запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как напряжение уходит, как внутри разливается что-то спокойное и правильное. — Надо же, — раздалось от двери. Мы замерли. В дверях стоял Эдвард. Сложив руки на груди, с самым невозмутимым выражением лица. — Если бы твой дядя был таким же смелым, как его племянница, — протянул он, глядя на Кейски, — Я бы не ходил в его френдзоне столько лет. Я укусила Кейски за губу. Не сильно, но он дёрнулся, зашипел, а я почувствовала металлический привкус крови на языке. — Чёрт, Амэя! — воскликнул он. — Прости, — выдохнула я, чувствуя, как щёки заливает краской, — Это он виноват. Кейски обернулся к Эдварду. — Тебе заняться нечем? — Есть, — невозмутимо ответил тот, — Смотреть, как молодёжь целуется. Ностальгия. — Эдвард! — раздалось из коридора, и через секунду в палату влетел Аллен, — Я же просил не вмешиваться! — Я и не вмешивался. Я просто смотрел. Аллен посмотрел на нас, на мои красные щёки, на Кейски, который вытирал губу, и вздохнул. — Извините, — сказал он мягко, — Я его сейчас уведу. — Не надо, — я улыбнулась, — Всё нормально. Эдвард хмыкнул. — Мне нравится эта девчонка. Держи её, малой, — он подмигнул Кейски, — Такие на дороге не валяются. И вышел, утаскивая за собой Аллена. Дверь закрылась. Кейски посмотрел на меня. Я — на него. И мы рассмеялись. Одновременно. Громко. По-настоящему. — Твоя семья — это что-то с чем-то, — выдохнул он. — Твоя тоже ничего, — ответила я. — Я серьёзно, — он покачал головой, — Эдвард… он реально монстр. — Но наш монстр, — улыбнулась я. Кейски посмотрел на меня. Долго. Очень долго. — Наш, — повторил он тихо. Дверь закрылась. Мы остались одни. Кейски смотрел на меня. Я — на него. В палате было тихо, только аппараты пищали свой ровный, убаюкивающий ритм. — Ты в порядке? — спросил он. Вместо ответа я потянула его за футболку вниз. Он подался ко мне сразу — без колебаний, без этой дурацкой осторожности, которая появилась между нами после того разговора. Наши губы встретились, и я закрыла глаза. Фиолетовые глаза исчезли. Остались только его губы. Тёплые, чуть шершавые, настойчивые. Остались его руки, которые легли мне на талию — осторожно, чтобы не задеть швы, но достаточно крепко, чтобы я чувствовала: он здесь. Он никуда не уйдёт. Я углубила поцелуй. Пальцы зарылись в его волосы — длинные, мягкие, пахнущие больничным шампунем и всё равно им. Кейски выдохнул мне в губы, и этот звук прокатился по позвоночнику дрожью. — Амэя… — прошептал он, — Ты… швы… — Плевать, — ответила я, не давая ему договорить. Я притянула его ближе. Настолько, насколько позволяло моё тело, насколько позволяла эта чёртова койка и эти чёртовы трубки. Он целовал меня так, будто хотел запомнить на вкус. Медленно, глубоко, с той особой нежностью, от которой подкашивались колени, даже если ты лежишь. Его рука скользнула выше — по ребрам, к ключице, к шее. Пальцы остановились на пульсе, наверное, почувствовали, как бешено колотится сердце. — Ты дрожишь, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Это не от холода. Он усмехнулся. Прижался лбом к моему лбу. Мы дышали одним воздухом, смотрели в глаза друг другу. — Если бы не эти грёбаные швы, — выдохнула я. — Что? — Ты слышал. Он моргнул. А потом в его глазах зажглось что-то опасное. — Амэя… — Я знаю, — перебила я, — Я знаю, что нельзя. Знаю, что ты будешь осторожничать. Знаю, что мы не можем, — я провела пальцем по его губам, — Но это не мешает мне хотеть. Он перехватил мой палец губами. Чуть прикусил. — Ты невозможна, — прошептал он. — Работает же, — ответила я его же фразой. Он зарычал — тихо, сдавленно, почти беззвучно. И снова поцеловал меня. На этот раз жёстче. Глубже. Так, что я забыла, где нахожусь, забыла про боль в животе, забыла про всё. Остались только его губы. Его руки. Его дыхание. Я куснула его за нижнюю губу — не больно, дразняще. Он дёрнулся, выдохнул сквозь зубы. — Ты специально? — Ага. — Сучка. — Твоя. Он рассмеялся — прямо в поцелуй. Этот смех вибрировал где-то внутри, разливался теплом, вытеснял тот холод, который поселился там после встречи с Изаной. Я провела рукой по его шее, по ключицам, вниз, к груди. Под футболку. Кожа горячая, живая, настоящая. Он перехватил мою руку. — Амэя. — Я только трогаю. — Ты сводишь меня с ума. — Хорошо. Он зажмурился. Я видела, как он борется с собой — хочет сорваться, хочет забыть про все запреты, хочет взять меня прямо здесь, прямо сейчас, несмотря на трубки и швы. — Нельзя, — выдохнул он. — Знаю. — Тогда зачем? Я посмотрела ему в глаза. — Чтобы помнить, — сказала я тихо, — Что я живая. Что ты рядом. Что эти глаза, которые я видела сегодня — они ничего не значат. Он замер. — Какие глаза? — Ничего, — я покачала головой, — Просто… кошмар. Который я не хочу больше видеть. Он смотрел на меня долго. Очень долго. А потом вдруг притянул к себе — крепко, до хруста в костях, но осторожно, чтобы не задеть швы. — Я здесь, — сказал он мне в макушку, — Я никуда не денусь. И никакие глаза тебя не заберут. Поняла? Я кивнула. Уткнулась носом ему в шею, вдохнула его запах. Простой, родной, успокаивающий. — Кейски, — прошептала я. — М? — Спасибо. Он погладил меня по спине. Легко, едва касаясь. Он ничего не ответил. Только поцеловал меня в макушку. Мы лежали так долго. Я слушала его сердце, ровное, спокойное, и чувствовала, как моё собственное выравнивается в такт. Фиолетовые глаза исчезли. Остался только он. И это было важнее всего.

***

Три дня пролетели как в тумане. Врачи заходили, проверяли, кивали, уходили. Швы заживали. Боль притупилась до ноющей, привычной. Меня перевели в обычную палату — без аппаратов, без постоянного писка, только койка, тумбочка и окно во двор. Кейски был рядом. Всё время. Он спал со мной на койке, ел принесённую Эддвардом еду, ругался с медсёстрами, которые пытались его выгнать. Смотрел на меня так, будто я могла исчезнуть, стоит ему отвернуться. Я видела это. Чувствовала. И знала, что так дальше нельзя. — Ты должен поехать домой, — сказала я ему на третий день. Он сидел в кресле, листал что-то в телефоне. Поднял голову. — Нет. — Кейски. — Нет, — повторил он твёрже, — Я никуда не поеду. Я вздохнула. Села на койке, осторожно, придерживая живот рукой. — Я слышала, как ты разговаривал с матерью. Он замер. — Вчера, — продолжила я, — По телефону. Ты думал, я сплю. Он отвёл взгляд. — Кейски. Ты почти две недели не был дома. Она волнуется. — Она привыкла. — Это не ответ. Он сжал челюсть. Молчал. — Послушай меня, — я взяла его за руку, — Я никуда не денусь. Икари и Эдвард следят за мной так, что даже муха не пролетит. Врачи говорят, что всё идёт хорошо. Ты можешь позволить себе одну ночь дома. — А если… — Никаких «если», — перебила я, — Ты нужен своей матери. И себе тоже. Ты выглядишь так, будто не спал неделю. — Я спал. — В кресле. Это не считается. Он хотел возразить, но в этот момент в палату вошла Икари. А за ней — Эдвард. — Всё ещё здесь? — Икари подняла бровь, глядя на Кейски, — Я думала, ты уже уехал. — Собирался, — буркнул он. — Нет, не собирался, — я сжала его руку, — Но сейчас поедет. Кейски посмотрел на меня. Долго. Очень долго. — Обещай, что никуда не выйдешь, — сказал он тихо. — Обещаю. — И не будешь курить. — Обещаю. — И если что-то случится — сразу позвонишь. — Кейски, — я улыбнулась, — Ты уедешь на одну ночь. Не на войну. Он не улыбнулся в ответ. Только наклонился и поцеловал меня в лоб. — Я вернусь утром. — Знаю. Эдвард хлопнул его по плечу. — Идём, герой. Я тебя подброшу. Заодно проверю, чтобы ты действительно доехал, а не остался сидеть под дверью. Кейски дёрнулся, но спорить не стал. — Эдвард прав, — добавила Икари, — Иди. Мы тут присмотрим. Он вышел. Дверь закрылась. В палате стало тихо. Икари посмотрела на меня. — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — Немного, — призналась я. Она усмехнулась. Подошла, поправила подушку, проверила капельницу. — Я зайду позже. А пока — отдыхай. Она вышла. Я осталась одна. Впервые за три дня. За окном темнело. Больничный двор погружался в сумерки. Я смотрела в потолок, слушала тишину и думала. О Кейски. О Кене. Об Изане. О том, что случилось на фестивале. О том, что я чувствовала, когда бежала туда, не зная, живы ли они. Тишина давила. Но я не могла уснуть. Часы на стене показывали половину двенадцатого, когда дверь тихо скрипнула. Я повернула голову. В палату проскользнул Кен. Он выглядел так, будто сбежал из тюрьмы — взлохмаченный, в той же одежде, что был днём, с диким выражением лица. — Кен? — я села на койке, — Ты что здесь делаешь? — Тсс, — он прижал палец к губам, — Аллен не знает. Эдвард не знает. Икари тем более. — Ты сбежал? — Я выскользнул, — поправил он, подходя ближе, — Когда Эдвард уехал провожать Кейски, а Аллен уснул. — У тебя сотрясение! Тебе нельзя— — Амэя, — он сел на стул рядом с койкой, — Заткнись. Я замерла. Он смотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. — Я не мог больше там сидеть, — сказал он тихо, — Аллен смотрит на меня с этой своей жалостью. Эдвард кормит насильно. Икари звонит каждые два часа и проверяет, сплю ли я. А я… Он замолчал. Отвёл взгляд. — А я просто хотел увидеть тебя. — Кен… — Не надо, — он поднял руку, — Дай сказать. Я молчала. Он смотрел в пол. Пальцы сцеплены в замок, костяшки побелели. — Когда ты упала, — начал он, — Когда этот ублюдок ударил тебя ножом… я думал, сердце остановится. Честно. Я стоял и смотрел, как ты падаешь, и не мог пошевелиться. — Ты был рядом, — тихо сказала я, — Ты поймал меня. — Поймал, — кивнул он, — А потом ты встала. Сама. Вытащила нож. Пошла к Кейски. И я снова стоял и смотрел, как ты истекаешь кровью, и ничего не мог сделать. — Кен… — Я твой старший брат, — его голос дрогнул, — Я должен был защищать тебя. А вместо этого ты прикрывала меня. Снова. Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы. — Я так испугался, Амэя. Так, как не боялся никогда в жизни. У меня перехватило дыхание. Я смотрела на него — на этого человека, который всегда был сильным, всегда держал спину прямо, всегда защищал других, — и видела в нём себя. Ту себя, которая бежала через фестиваль, не чувствуя ног. Ту себя, которая видела, как он падает под ударами Па, и не могла дышать от ужаса. — Я знаю, — прошептала я. — Что? — Я знаю это чувство, — я взяла его за руку, — Когда я бежала к тебе на фестивале… когда увидела, как ты падаешь… я думала, что сойду с ума. Он замер. — Я не чувствовала ничего, кроме этого ужаса, — продолжила я, — Что я не успею. Что ты умрёшь у меня на глазах. Что я снова останусь одна. Слёзы защипали глаза. Я пыталась сдержать их — не получилось. — Я так боялась потерять тебя, Кен, — выдохнула я, — Ты даже не представляешь. Он смотрел на меня. А потом вдруг притянул к себе. Осторожно, чтобы не задеть швы, но крепко, по-настоящему. — Я здесь, — прошептал он мне в волосы, — Я живой. И ты живая. Я уткнулась лицом ему в плечо и заплакала. Впервые за долгое время — навзрыд, не сдерживаясь, не прячась. Он гладил меня по спине, бормотал что-то успокаивающее, и я чувствовала, как вместе со слезами уходит что-то тяжёлое, что я носила в себе годами. — Прости, — всхлипнула я, — Я не хотела… — Замолчи, — перебил он, — Ты имеешь право плакать. — Но я всегда была одна… — Больше нет, — он отстранился, заглянул мне в глаза, — Слышишь? Больше ты не одна. У тебя есть я. Есть этот придурок Кейски. Есть Аллен, Эдвард, Икари. Мы все здесь. Мы все никуда не денемся. Я смотрела на него сквозь слёзы. — Обещаешь? — Обещаю, — он улыбнулся — той самой кривой, родной улыбкой, — А теперь ложись. Я тут посижу. — Ты должен вернуться к Аллену. — Успею, — он покачал головой, — Сейчас я побуду здесь. Я легла. Он поправил одеяло, сел на стул, взял мою руку в свою. — Спи, — сказал он тихо. Я закрыла глаза. В палате было тихо. Только дыхание Кена и редкие звуки с улицы. Я чувствовала его руку в своей и знала: впервые за долгое время я не одна. И это было важнее всего. Я закрыла глаза, но сон не приходил. Слишком много мыслей крутилось в голове. Слишком много вопросов, которые я не успела задать за эти дни в больнице, окружённая людьми, шумом, заботой. — Кен, — позвала я тихо. — М? Он сидел на стуле, всё ещё сжимая мою руку. В тусклом свете ночника его лицо казалось бледным, уставшим, но спокойным. — Ты не спишь? — Нет, — он усмехнулся, — С такими соседями, как ты, разве уснёшь? — Сам пришёл, — парировала я. Он фыркнул. Мы помолчали. Потом я повернула голову, посмотрела на него. — Рассказывай. — О чём? — Обо всём. Что в Тосве? Как ребята? Эмма не убила тебя за то, что ты вляпался в драку? Кен вздохнул. Откинулся на спинку стула, задумчиво глядя в потолок. — Тосва… жива. Майки злится, но старается не показывать. Говорит, что мы идиоты, что полезли без него. Но я вижу — он испугался. По-настоящему. — Он приходил? — Каждый день. Сидел в коридоре, пока Эдвард не выгонял. Говорил, что если ты не очнёшься, он лично найдёт того ублюдка и… Кен замолчал. — И? — И сделает то, о чём лучше не говорить вслух, — закончил он. Я кивнула. Представила Майки, сидящего в больничном коридоре с этим его странным выражением лица — когда он не улыбается, а просто смотрит в пустоту. — А Икари? — спросила я, — Она правда не сравняла Токио с землёй? Кен усмехнулся. — Еле удержали. Эдвард, кстати, единственный, кто может на неё влиять. Она его слушает. Представляешь? — Представляю, — кивнула я, — Они же вместе работали. В том синдикате. — Ага, — Кен покачал головой, — Я, если честно, офигел, когда узнал. Эдвард — бывший напарник Икари. У нас там целая мафиозная сеть, а не семья. Я рассмеялась. Тихо, осторожно, чтобы не потревожить швы. — А ты думал, в кого я такая? — В отморозку, — беззлобно ответил Кен, — Но это я и сам понял. Я фыркнула и ткнула его в плечо. — Ты такой же. — Ага, — согласился он, — Та же кровь. Мы замолчали. В палате было тихо, только где-то в коридоре разговаривали медсестры. — Кен, — снова начала я, — А что у вас с Эммой? Он дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но я заметила. — В смысле? — В прямом. Вы же вместе были на фестивале. Она тебя за руку таскала. Ты её прикрывал. — Она… — Кен запнулся, — Эмма — друг. — Ага, друг, — протянула я, — Который смотрит на тебя так, будто ты весь мир. Он покраснел. Реально покраснел. — Амэя! — Что? Я просто спросила. Он провёл рукой по лицу. — Я не знаю, — признался он тихо, — Она… другая. С ней легко. Но после всего, что случилось… я не знаю, имею ли право. — Имеешь, — сказала я твёрдо. Он посмотрел на меня. — Откуда ты знаешь? — Потому что я вижу, как ты на неё смотришь, — ответила я, — Так же, как Кейски на меня. Кен долго молчал. Потом усмехнулся. — Мы с тобой вообще странные, да? Знакомы три месяца, а разговариваем как будто всю жизнь вместе. — Потому что это так, — тихо сказала я. Он замер. — Что? — Мы не знали друг друга, — продолжила я, — Нас разлучили при рождении. Ты рос в доме удовольствий, я — с отцом в Штатах. У нас были разные жизни. Разные люди. Разные боли. Но сейчас… сейчас я чувствую тебя так, будто ты всегда был рядом. Кен смотрел на меня. В его глазах блестело что-то, чему я не могла найти названия. — Я тоже, — выдохнул он, — Когда ты влетела в мою жизнь со своими драками и этим своим характером… я думал, с ума сойду. А теперь не представляю, как жил без тебя. Я сжала его руку. — Мы справимся, — сказала я, — Со всем. С Тосвой. С отцом. С этим придурком, который меня пырнул. Со всем. — Справимся, — повторил он. Мы замолчали. Я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри разливается тепло. То самое, которое я так долго не пускала. — Кен, — позвала я. — М? — Ты правда не уйдёшь? Он повернулся ко мне. Улыбнулся — той самой улыбкой, которую я уже знала и любила. — Нет, — сказал он просто, — Никуда я не уйду. Ты теперь моя семья. А семью не бросают. Я закрыла глаза. Слёзы снова подступили, но теперь это были другие слёзы. Не от боли. От облегчения. — Спасибо, — прошептала я. — За что? — За то, что ты есть. Он ничего не ответил. Только сжал мою руку крепче. И под этот тихий, спокойный ритуал я наконец-то уснула. Сон был глубоким, без сновидений. Впервые за долгое время. Проснулась я от голосов — и первая мысль была о Кейски. Где он? Что случилось? Утро же вспыхнуло громкими голосами. Едва ощутимой болью и запахом лекарств. Я проснулась от тихого разговора за дверью. Голоса были приглушёнными, но узнаваемыми. Эдвард — раздражённый, Икари — холодная, Кен — пытающийся что-то возражать. — Я никуда не пойду, — рычал Кен. — Пойдёшь, — отрезал Эдвард, — Потому что если ты не пойдёшь, я позвоню Эмме и расскажу, как ты тут ночами пропадаешь. — Ты не посмеешь! — Проверим? Я села на койке, морщась от привычной боли в животе. Швы ещё напоминали о себе, но уже не так сильно, как в первые дни. Дверь открылась. В палату влетел Кен, за ним — Эдвард и Икари. А сзади, с виноватым выражением лица, появился Аллен. — Амэя! — Кен рванул ко мне, — Скажи им, что я имею право сидеть с сестрой! — Имеешь, — спокойно ответила я, — Но они тоже правы. Ты сбежал из дома Аллена. У тебя сотрясение. И выглядишь ты так, будто не спал неделю. — Я спал! — возмутился он. — На стуле, — уточнила я. Кен открыл рот, закрыл, посмотрел на Эдварда, который сложил руки на груди с видом полного превосходства. — Сдаюсь, — выдохнул Кен. — Умный мальчик, — Эдвард хлопнул его по плечу, — Идём. — Сам заберусь, — буркнул Кен, но дал себя увести. У двери он обернулся. — Я вечером приду. — Я буду ждать, — улыбнулась я. Дверь закрылась. В палате остались только я и Аллен. Он стоял у окна, спиной ко мне. Плечи напряжены, руки сцеплены за спиной. Он явно что-то обдумывал. — Аллен? — позвала я. Он обернулся. В его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё похолодело. — Нам нужно поговорить, — сказал он тихо. — Я слушаю. Он подошёл ближе. Сел на стул, который освободил Кен. Посмотрел на меня — долго, изучающе, будто пытался понять, как я отреагирую. — Звонил твой отец, — сказал он наконец. Я замерла. — Кайл? — Да. Я молчала. Ждала. — Он хочет, чтобы ты приехала на благотворительный вечер. В Штаты. В конце недели.  Я усмехнулась. Коротко, зло. — Конечно. Ему нужна картинка. Идеальная дочь, которая выздоравливает после «несчастного случая». Чтобы партнёры видели, что семья Вайхен сильна как никогда. — Амэя… — Я не поеду, — отрезала я. Аллен молчал. Смотрел на меня, и в этом взгляде было что-то неправильное. — Это ещё не всё, — сказал он тихо. Я напряглась. — Он хочет, чтобы мы приехали все. — Мы? — Я. Ты. И Кен. Воздух в палате закончился. Я смотрела на Аллена и не верила тому, что слышу. — Кен? — переспросила я, — Зачем ему Кен? — Не знаю, — честно ответил Аллен, — Он не объяснил. Сказал только, что хочет познакомиться с сыном. Представить его партнёрам. — Нет, — выдохнула я. — Амэя… — НЕТ! — я села прямо, забыв про боль, забыв про швы, забыв про всё, — Ты не скажешь ему об этом. Ты не расскажешь Кену. Ни слова. Понял? — Амэя, успокойся… — Я запрещаю тебе, Аллен! — голос сорвался, — Ты понимаешь, что такое наш отец. Ты же знаешь, как он умеет использовать людей. Кен не поедет туда. Ни за что. Аллен молчал. Смотрел на меня с болью в глазах. — Есть ещё кое-что, — сказал он тихо. Я замерла. — Что? Он выдохнул. Опустил взгляд. — Если ты прилетишь в Штаты без Кена… ты не вернёшься в Японию. Тишина. Абсолютная. Глухая. Смертельная. Я смотрела на Аллена и не могла поверить. — Что? — прошептала я. — Такое условие Кайла, — Аллен поднял на меня глаза, — Ты приезжаешь с Кеном — или остаёшься там. Навсегда. Внутри что-то оборвалось. Не больно. Холодно. Я смотрела в одну точку и чувствовала, как мир сужается до размеров этой палаты, до этого разговора, до этого выбора. Отец. Мой родной отец. Он не приехал, когда я была на грани смерти. Он даже не позвонил. А теперь он ставит условия. Использует Кена как рычаг. Как марионетку в своих играх. — Хорошо, — сказала я тихо. Аллен вздрогнул. — Что? — Я согласна. — Амэя… — Я согласна, — повторила я, глядя ему прямо в глаза, — Я приеду одна. И останусь там. Но Кен не узнает. Никогда. — Ты не можешь… — Могу, — перебила я, — Я могу. Потому что я не позволю ему стать тем, кем стала я. Игрушкой в руках отца. Марионеткой, которую дёргают за ниточки. Аллен смотрел на меня с ужасом. — Амэя, он твой брат. Он имеет право знать. — Он имеет право на жизнь, — жёстко ответила я, — Без этого дерьма. Без контроля. Без страха. Он только начал жить по-настоящему. С Эммой. С Тосвой. С тобой. И я не позволю никому это разрушить. Даже ценой себя. Я откинулась на подушку. Глаза жгло, но слёз не было. Только пустота. — Если это единственный способ защитить его — я останусь там. — Амэя… — Выйди, Аллен, — сказала я тихо, — Пожалуйста. Он хотел что-то сказать. Но не сказал. Поднялся. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. И вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна. В палате было тихо. Слишком тихо. Я смотрела в потолок и считала трещины. Кен. Кейски. Аллен. Эдвард. Икари. Все, кого я нашла. И всё, что я должна была потерять. — Прости, — прошептала я в пустоту. И впервые за долгое время не знала, кого прошу о прощении. Я не помнила, сколько пролежала, глядя в потолок. Время перестало существовать. Была только эта пустота внутри и мысль, которая жгла сильнее любой боли: я потеряю их всех. Рука сама потянулась к телефону. Пальцы дрожали, когда я набирала номер. Тот самый, который знала наизусть с двенадцати лет. Который набирала в самые страшные ночи, когда мир рушился, а я не знала, как собрать себя заново. Гудок. Второй. Третий. — Амэя? — голос Икари был ровным, но я знала её слишком хорошо, чтобы не услышать тревогу, — Что случилось? Я открыла рот — и не смогла сказать ни слова. Тишина в трубке. Только моё дыхание, сбитое, рваное. — Амэя, — голос Икари стал твёрже, — Ты где? В палате? — Да, — выдохнула я. — Жди. Я еду. Связь оборвалась. Я отложила телефон. Закрыла глаза. Слёз не было. Только эта пустота, которая разрасталась внутри, заполняя всё пространство, где ещё недавно было тепло.

***

Икари влетела в палату через двадцать минут. Не поздоровалась. Не спросила разрешения. Просто подошла, села на край койки и взяла моё лицо в ладони. — Смотри на меня, — приказала она. Я посмотрела. Зелёные глаза впились в мои, сканируя, считывая, анализируя. Икари всегда так делала. С тех пор, как я пришла к ней пять лет назад — маленькая, перепуганная, только что открывшая глаза в новой жизни. — Трясёт, — констатировала она, — Зрачки расширены. Дыхание поверхностное. Что случилось? — Икари… — голос сорвался. — Дыши, — она сжала мои плечи, — Глубоко. Со мной. Раз. Два. Я послушно вдохнула. Потом ещё. И ещё. — Теперь говори, — сказала она, когда моё дыхание выровнялось, — С самого начала. Всё. Я рассказала. Про звонок Аллену. Про условия отца. Про то, что Кен не должен знать. Про то, что я готова остаться в Штатах, если это единственный способ защитить брата. Икари слушала молча. Не перебивала. Не утешала. Просто смотрела и слушала. Когда я закончила, в палате повисла тишина. — Глупая, — сказала Икари наконец. Я моргнула. — Что? — Ты глупая, Амэя, — повторила она, но в голосе не было злости, — Думаешь, я позволю этому случиться? — Икари… — Нет, — перебила она, — Ты слушаешь меня сейчас очень внимательно. Она взяла мою руку в свою. Холодные пальцы, твёрдая хватка. — Ты пришла ко мне пять лет назад. Помнишь? Маленькая, перепуганная, с этими своими глазами, в которых была целая жизнь боли. Ты сказала: «Я не знаю, зачем я здесь. Но я не хочу больше бояться». Я кивнула. Помнила. — Я взяла тебя, — продолжила Икари, — Потому что увидела в тебе то, что сама когда-то потеряла. Силу. Не ту, которой бьют. А ту, которой выживают. Ты выжила, Амэя. Ты выжила в той жизни, ты выжила в этой. И ты создала здесь нечто, чего у тебя никогда не было. — Что? — Семью, — просто сказала она, — Кен. Кейски. Аллен. Эдвард. Эти придурки из Тосвы. Я. Мы все — твоя семья. И ты думаешь, я позволю какому-то Кайлу Вайхену разрушить это? — Но условия… — Условия, — перебила Икари, — Существуют для того, чтобы их нарушать. Особенно когда их ставит человек, который даже не приехал, когда его дочь истекала кровью. Я смотрела на неё. В её зелёных глазах горело что-то опасное. То самое, что я видела, когда она разносила Тосву в пух и прах. — Икари, что ты задумала? — Пока ничего, — она усмехнулась, — Но поверь, когда я придумаю — Кайл Вайхен пожалеет, что вообще решил с нами связаться. — Он мой отец. — Он кусок дерьма, который бросил тебя, — жёстко сказала Икари, — И который сейчас пытается использовать твоего брата как разменную монету. Я с такими не церемонюсь. Она встала. Прошлась по палате, остановилась у окна. — Сколько тебе сейчас? — Семнадцать. — А мне двадцать шесть, — она обернулась, — Я руководила «Кракенами» пять лет. До этого была в синдикате с Эдвардом. Я видела таких, как твой отец, сотни раз. Они думают, что мир принадлежит им. Что они могут покупать и продавать людей. Что деньги решают всё. — И что? — И ничего, — она пожала плечами, — Они ошибаются. Она подошла ко мне. Села рядом. Взяла моё лицо в ладони — как тогда, пять лет назад. — Ты не поедешь туда одна, — сказала она твёрдо, — И Кен не поедет, если ты не захочешь. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. — Но если я не поеду, он заберёт меня из Японии… — Не заберёт, — перебила Икари, — Потому что ты не одна. Ты забыла? У тебя теперь есть мы. И мы не отдадим тебя просто так. Я смотрела на неё и чувствовала, как пустота внутри начинает отступать. — Икари… — прошептала я. — Что? — Спасибо. Она фыркнула. — Не за что. Ты моя семья, Амэя. А семью не бросают. Я уткнулась лицом ей в плечо. Она обняла меня — крепко, по-настоящему. — Всё будет хорошо, — сказала она тихо, — Я обещаю. — Икари, — я отстранилась, вытирая глаза, — Ты не понимаешь. Это не просто «папа не приехал». Это Кайл Вайхен. Он никогда не отступает. Если он что-то решил — он добьётся. Любой ценой. Она смотрела на меня спокойно. Слишком спокойно. — Амэя, — сказала она ровно, — Я знаю Кайла Вайхена дольше, чем ты думаешь. Я замерла. — Что? Она усмехнулась. Встала, прошлась по палате, остановилась у окна. — Ты знаешь, что я владею сетью клиник в Японии. Несколько филиалов в Штатах тоже. Психиатрия, психология, реабилитация. — Знаю. — А ты знаешь, кто главный партнёр моей фармацевтической линии? Я молчала. Смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное. — «Натсури групп», — сказала Икари, — Компания, которой владеет твой отец. Воздух в палате стал плотным. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Сколько ещё тайн она хранит? — Мы сотрудничаем уже пять лет, — продолжила она, — С тех пор, как я открыла первые клиники не только в Токио. Кайл тогда только окончательно освоился, и начал принимать решения без совета директоров. И наши отношения стали… теснее. — Ты знакома с ним? — Да, — кивнула Икари, — Мы встречаемся раз в пару месяцев. Обсуждаем контракты, поставки, новые направления. Он считает меня надёжным партнёром. Умной деловой женщиной, которая построила империю с нуля. Она повернулась ко мне. В её зелёных глазах горел тот самый холодный огонь. — Он не знает, что я — та самая Икари, которая воспитала его дочь, официально я - Норико Акияма. Которая знает, какой он кусок дерьма. Которая видела, как ты рыдала по ночам, думая, что я не слышу. — Икари… — Поэтому, — она подошла ближе, села на край койки, — Когда ты поедешь на этот вечер, а ты поедешь, потому что выбора нет — я буду там. Я смотрела на неё и не верила. — Ты… — Я приглашена, — кивнула она, — Как партнёр. Как владелец клиник. Как человек, который много лет знает Кайла Вайхена и его семью. Она взяла мою руку. — Ты не будешь там одна, Амэя. Ни на секунду. — Но Кен… — Кен поедет, если захочет, — твёрдо сказала Икари, — Но не как марионетка. Как твой брат. Как человек, который имеет право знать, откуда он родом. И если Кайл попробует хоть что-то — я вмешаюсь. — Он не послушает тебя. — Послушает, — усмехнулась Икари, — Потому что я — его главный партнёр в Японии. И если я разорву контракт, «Натсури групп» потеряет миллионы. А Кайл Вайхен любит деньги больше, чем собственную гордость. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. То самое, что я так долго не пускала. — Ты правда это сделаешь? — прошептала я. — Правда, — кивнула она, — Потому что ты — моя семья. А семью не бросают. И не отдают врагу. Она сжала мою руку. — Но ты должна кое-что понять, Амэя. — Что? — Ты больше не одна. Мы все пойдём с тобой. Если ты позволишь. Я молчала. Смотрела на неё и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от боли. От облегчения. — Спасибо, — выдохнула я. — Не за что, — она улыбнулась, — А теперь ложись и спи. Завтра будет тяжёлый день. Нам нужно придумать, как сказать Кену правду. — Я не хочу ему говорить. — Придётся, — твёрдо сказала Икари, — Он имеет право знать. И поверь, он сильнее, чем ты думаешь. Я кивнула. Легла, уставившись в потолок. Икари поправила одеяло. — Я приду завтра утром, — сказала она, — А пока отдыхай. Она направилась к двери. — Икари, — окликнула я. Она обернулась. — Ты правда будешь там? На этом вечере? — Правда, — ответила она, — И поверь, я уже предвкушаю лицо Кайла, когда он увидит нас вместе. Она усмехнулась и вышла. Я закрыла глаза. Впервые за этот день внутри было не пусто. Там, за пустотой, начинало разгораться что-то новое. Надежда.