Часть 27: Та, кем я не хотела быть.

Такси плыло по ночному городу. Огни проносились за окном, размытые, чужие, равнодушные. Я смотрела на них и не видела. В голове было пусто. Не та пустота, от которой хочется кричать, а та, что приходит после шторма — когда ломать уже нечего. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки, впилась ногтями в ладони. Боль отрезвляла. Возвращала в тело. Сама не обратила внимание, когда телефон оказался в руках. Набрала номер. Гудок. Второй. Третий. — Амэя? — голос Икари был напряжённым, но спокойным. Она всегда была спокойной. Даже когда я сидела на ней верхом и сжимала горло. — Что со мной было? — спросила я. Тишина. — В комнате, — добавила я, — Что это было? Я слышала её дыхание. Ровное, размеренное. Она думала. — Ты готова услышать? — спросила она наконец. — Я устала от секретов, Икари. Ты сама это знаешь. Ещё одна пауза. Долгая. Тягучая. — Это уже случалось, — сказала она тихо, — В той жизни. Я замерла. — Что? — Ты помнишь, я рассказывала тебе? Что твой мозг блокирует воспоминания о прошлых жизнях, потому что ты не готова их принять? — Помню. — Иногда случаются сбои, — продолжила Икари, — Слишком сильный стресс. Слишком много боли. И защитный механизм даёт трещину. — И тогда? — Тогда ты вспоминаешь. Я смотрела в окно. Огни проносились мимо, а я видела только отражение своего лица — бледное, чужое, с глазами, в которых застыл вопрос. — Когда это случилось в прошлый раз? — спросила я. Икари молчала несколько секунд. Для неё это была вечность. — Это случилось после того, как… — она запнулась, — После того, как твоего сына убили. Воздух в машине закончился. — Что? — выдохнула я. — Твоего и Изаны сына, — повторила Икари. Голос её был ровным, но я слышала, как ей тяжело, — Вы были всё ещё женаты в той жизни. У вас был ребёнок. Мальчик. Я не могла дышать. — Его убили, из-за разборок Изаны, — продолжала Икари, — И тогда на тебя обрушились воспоминания о других смертях. Обо всех жизнях, которые ты прожила до этого. Твоё сознание не выдержало. — Я сошла с ума? — прошептала я. — Да, — ответила она просто, — Ты сошла с ума. И сегодня… сегодня я испугалась, что это случится снова. Я закрыла глаза. В голове проносились обрывки. Фиолетовые глаза. Улыбка. Руки, которые обещали защиту. И кровь. Много крови. — Почему ты не сказала мне раньше? — спросила я. — Потому что ты не была готова, — ответила Икари, — Потому что я надеялась, что это никогда не повторится. Потому что я… — она замолчала. — Что? — Я боялась тебя потерять, — призналась она. Впервые за всё время я услышала в её голосе что-то, похожее на боль, — Ты и Широ — единственные, кто у меня остались. После всего. Я молчала. Такси остановилось на светофоре. За окном горела вывеска отеля. Я смотрела на неё и не могла пошевелиться. — Икари, — сказала я тихо, — Я не знаю, смогу ли я тебе снова доверять. — Я понимаю. — Но я не могу тебя выкинуть. — Я знаю. — Потому что ты — единственная, кто знает меня настоящую. Икари молчала. — Я позвоню завтра, — сказала я и сбросила вызов. Такси тронулось. Я смотрела на огни чужого города и чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. Не боль. Не страх. Не пустота. Что-то, чему я пока не знала названия. Я не успела понять, что это, потому что такси остановилось. Отель же встретил меня стерильной тишиной и запахом дорогого освежителя воздуха. Я стояла на парковке, сжимая в руках сумку, и смотрела на светящиеся окна. Чужие жизни за каждым из них. Чужие проблемы. Чужие слёзы. — Амэя! Я обернулась. Джейн вышла из машины, припаркованной неподалёку. Подошла быстрым шагом, оглядела меня с ног до головы. В её взгляде не было жалости — только профессиональная оценка. — Икари позвонила, — сказала она, — Я всё устроила. Пойдём. Я кивнула. Слова не шли. Внутри отель оказался таким же безликим, как и снаружи. Мрамор, стекло, приглушённый свет. Джейн вела меня через холл к лифту, и я шла за ней как автомат. — Твой номер на седьмом этаже, — говорила она, нажимая кнопку, — Завтра привезут платья. Икари распорядилась. Несколько вариантов, выберешь сама. В ближе к вечеру придёт визажист. Я кивнула. — Всё будет хорошо, — добавила она тише. Я не ответила. Лифт открылся. Джейн провела меня по длинному коридору, остановилась у двери с номером 712. Приложила карточку, пропустила меня внутрь. Номер был большим. Слишком большим для одного человека. Огромная кровать, кресла, стол, балкон с видом на ночной город. — Завтрак заказать в номер? — спросила Джейн. — Не надо. Она помедлила. Хотела что-то сказать, но передумала. — Отдыхай, — сказала она и вышла. Дверь закрылась. Я осталась одна. Тишина давила. Густая, вязкая, как патока. Я стояла посреди номера и смотрела на эту огромную кровать, на эти идеально заправленные простыни, на этот чужой, равнодушный уют. Потом я увидела мини-бар. Маленький холодильник с прозрачной дверцей. Ряды бутылочек — виски, водка, джин, пиво. Аккуратные стопки чипсов и орешков. Я открыла дверцу. Взяла первую попавшуюся бутылку. Открутила крышку. Сделала глоток. Горло обожгло. Я закашлялась, но не остановилась. Второй глоток. Третий. Я пила, не разбирая вкуса. Виски сменялся водкой, водка — джином. Я хватала бутылки одну за другой, пила, ставила на столик, брала следующую. В голове шумело. Становилось легче. Или тяжелее — я уже не понимала. Телефон упал на пол. Я смотрела на него, на светящийся экран, на знакомый номер в контактах. Мои пальцы сами набрали его. Гудок. Второй. Третий. — Амэя? — голос Кейски. Сонный, встревоженный, — Ты чего в такое время? Я открыла рот — и не смогла сказать ни слова. — Амэ? — он уже проснулся окончательно, — Что случилось? — Кейски… — выдохнула я. И разревелась. Слёзы хлынули сами, без предупреждения. Я задыхалась, всхлипывала, пыталась что-то сказать — и не могла. Слова застревали в горле, смешивались с рыданиями, выходили какими-то обрывками. — Тише, тише, — его голос стал мягче, — Я здесь. Я слушаю. Дыши. Я пыталась. Вдыхала, выдыхала, но слёзы не останавливались. — Он опять… — выдохнула я, — Сегодня… в коридоре… — Кто? — голос Кейски стал жёстче. — Джеймсон. Брат мачехи. Он… он живёт здесь шесть лет. Сначала просто издевался. Словами. Пакостил. А три года назад… Я замолчала. Горло сжалось. — Амэя, — тихо сказал он, — Ты можешь мне рассказать. Всё. Я никуда не денусь. — Три года назад он начал… — я сглотнула, — Лапать меня. Зажимать в углах. Душить. Лезть с поцелуями. Я боялась спать, Кейски. Я боялась засыпать, потому что не знала, не вломится ли он ко мне. Тишина. Только его дыхание — тяжёлое, злое. — А сегодня он поймал меня в коридоре, — продолжала я, — Схватил за горло. Прижал к стене. И я… я ударила его. Впервые в жизни ударила в ответ. — Молодец, — выдохнул он, — Ты молодец. — А потом был ужин, — я уже не могла остановиться, слова лились сами, — Кристал всё время унижала Кена. Говорила про нашу мать. Называла его отбросом. А Рейн… Рейн спросил у отца, точно ли Кен наш брат. При всех. — Сука, — прошипел Кейски. — Я не знаю, что делать, — прошептала я, — Я так устала. Чертовски устала. Я не понимаю, как люди, которые называются семьёй, могут так себя вести. — Амэ… — Почему они такие? — всхлипнула я, — Почему нельзя просто… любить? Почему нужно всё время что-то делить, доказывать, унижать? Он молчал. Не перебивал. — Я хочу домой, — выдохнула я, — К тебе. К ребятам. К Тайё. К этой дурацкой квартире, где вечно шумно и тесно. — Я тебя заберу, — сказал он твёрдо, — Как только ты скажешь — я прилечу. И заберу. Я зажмурилась. — Ты даже не знаешь, где я. — Плевать. Найду. Я всхлипнула. Усмехнулась сквозь слёзы. — Дурак. — Твой дурак. Мы молчали. Я слушала его дыхание и чувствовала, как паника потихоньку отпускает. — Кейски, — прошептала я. — М? — Не бросай меня. — Никогда, — ответил он, — Слышишь? Никогда. Я кивнула, хотя он не мог видеть. — Я завтра позвоню, — сказала я, — После этого дурацкого вечера. — Только попробуй не позвонить, — пригрозил он, — Я сам приеду и вытащу тебя оттуда за шкирку. Я улыбнулась. Впервые за этот вечер. — Договорились. — Отдыхай, Амэ. Я рядом. — Знаю. Я положила трубку. Я сидела на полу. Среди пустых бутылок, среди этого бардака, который сама же и устроила. Голова гудела — то ли от выпитого, то ли от слёз, то ли от всего сразу. Рука сама потянулась к пачке. Сигареты. Последний оплот. То, что всегда помогало, когда слова заканчивались, а боль оставалась. Я достала одну. Поднесла к губам. Щёлкнула зажигалкой. Огонёк вспыхнул, тлеющий кончик засветился в темноте. Я смотрела на него. Долго. Очень долго. — Я не должна этого делать, — прошептала я вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо. Как будто не я говорила. В памяти всплыло его лицо. Кейски. То, как он смотрел на меня в больнице, когда я сказала, что брошу курить. В его глазах было столько всего — недоверие, надежда, любовь. Я обещала. Не вслух. Не словами. Но обещала. Я посмотрела на сигарету. На тлеющий огонёк. На тонкую струйку дыма, поднимающуюся к потолку. И бросила её в пустую бутылку из-под виски. Шипение. Тьма. Я выдохнула. — Я хочу к тебе, — прошептала я в пустоту. Хочу утонуть в этом человеке полностью. В его руках, в его голосе, в его дурацких шутках и неожиданной нежности. Хочу просто жить — не выживать, не спасать, не бороться. Жить. Не думать о том, за кем в этот раз придёт смерть. Не гадать, откуда ждать предательства. Не считать шаги до обрыва. Просто любить. И быть любимой. Но, видимо, я слишком многого прошу. Тело перестало держать. Я сползла по стене вниз, сжалась в клубок на холодном полу. Обхватила колени руками, уткнулась лицом. И заплакала. Не красиво. Не тихо. Не как в кино. По-настоящему. Навзрыд. Так, что воздух застревал в горле, а слёзы текли по щекам, капали на пол, смешивались с пылью и отчаянием. Я плакала без мыслей. Без слов. Без попыток понять или проанализировать. Просто чувствовала, как тону. Как этот океан боли, который я носила в себе годами, наконец-то прорвал плотину. Я хочу, чтобы это закончилось. Всё. Эта боль. Эта борьба. Этот вечный бег по кругу. Я хочу проснуться и не бояться. Я хочу заснуть и не видеть кошмаров. Я хочу просто быть. Но вместо этого я сижу на полу чужого отеля, в чужом городе, и плачу так, как не плакала никогда. Телефон завибрировал. Я не сразу нашла его — он завалился куда-то под кровать. Руки тряслись, когда я поднесла экран к лицу. Кейски. «Ты как? Я тут не усну, пока не узнаю, что ты в порядке. Напиши хоть что-нибудь, Амэ. Пожалуйста.» Я смотрела на эти буквы. Простые. Родные. Пальцы сами набрали ответ. «Я в порядке. Правда. Спасибо, что ты есть.» Я отправила. Отключила звук. И снова закрыла глаза. В номере было тихо. Только где-то далеко гудел город. Я лежала на полу, сжавшись в клубок, и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, начинает разгораться что-то новое. Не надежда. Нет. Что-то меньше. Но важное. Желание жить. Ради него. Ради них. Ради себя. Я не знала, хватит ли мне сил. Не знала, выдержу ли. Но я знала одно: я попробую. Уверенность в этом оставалась со мной до утра. Ровно до того момента, как солнце не ударило в глаза раньше, чем я успела понять, где нахожусь. Резко. Безжалостно. Как будто кто-то специально отдёрнул шторы и решил добить меня этим светом. Я зажмурилась, но было поздно — боль уже пульсировала в висках, тяжёлая, ритмичная, под стать сердцебиению. Голова раскалывалась так, будто внутри неё поселился маленький, но очень злобный барабанщик. — Твою ж… — прошептала я, пытаясь пошевелиться. Тело не слушалось. Оно было чужим, ватным, неподъёмным. Я попробовала открыть глаза — и тут же зажмурилась снова. Свет резал так, будто я смотрела прямо на солнце. Я приподнялась на локтях. Комната плыла. Мебель, стены, потолок — всё двигалось в каком-то медленном, тошнотворном танце. Пол. Я всё ещё на полу. Рядом валялись пустые бутылки — виски, водка, джин. Я смотрела на них и не могла вспомнить, когда выпила последнюю. Не могла вспомнить, когда вообще перестала чувствовать вкус. Вчера. Вчера был Рейн. Его слова. Его глаза. Его «лучше бы ты умерла». Вчера был звонок Кейски. Его голос. Его обещание. Вчера я плакала так, как не плакала никогда. А сегодня — сегодня надо вставать. Я заставила себя сесть. Комнату качнуло, к горлу подступила тошнота. Я зажмурилась, сделала глубокий вдох, потом ещё один. — Вставай, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо, — Вставай, твою мать. Я оперлась о край кровати и медленно, очень медленно поднялась на ноги. Мир качнулся, но устоял. Я сделала шаг к холодильнику. Ещё один. Вода. Холодная. Много. Я пила прямо из бутылки, жадно, захлёбываясь, чувствуя, как живительная влага растекается по телу, вымывая остатки вчерашнего кошмара. Одну бутылку. Вторую. Третью. Обессиленно я рухнула на кровать. Не раздеваясь, не снимая обуви — просто упала лицом в подушку и замерла. Я не хотела думать о вчерашнем. Не хотела вспоминать слова Рейна. Не хотела прокручивать в голове разговор с Икари. Не хотела анализировать, что со мной произошло. Я просто хотела перестать существовать. Хотя бы на пару часов. Рука сама нашла телефон. Поставила будильник на два часа дня. — Два часа, — прошептала я в подушку, — Два часа тишины. Я укуталась в одеяло с головой. Стало темно. Тихо. Почти безопасно. Почти.

***

Будильник заорал ровно в два. Я не спала. Я просто лежала в темноте и смотрела в одну точку. Мысли не приходили — они застряли где-то на полпути, не в силах пробиться сквозь эту ватную пустоту. Я встала. Пошла в душ. Горячая вода обжигала кожу, но это было хорошо. Это было хоть что-то, что я чувствовала. Я стояла под струями и смотрела, как пар поднимается к потолку, как запотевает зеркало, как вода смывает с меня вчерашний день. Не смыла. В дверь постучали ровно в три. — Амэя? — голос Джейн. Сдержанный, деловой, — Я пришла. Я открыла. Джейн вошла, и за ней, как солдаты за генералом, в номер вплыли вешалки с платьями, коробки с обувью, чемоданчики с косметикой. Три человека в чёрном принялись раскладывать всё по местам, не глядя на меня. — Икари распорядилась, — пояснила Джейн, — Несколько вариантов. Выберешь сама. Я кивнула. Смотрела на эти тряпки и не видела их. — Примерь, — сказала Джейн, протягивая первое платье. Я взяла. Пошла в ванную. Надела. Вернулась. — Следующее, — сказала Джейн, даже не дав мне посмотреть в зеркало. Я снова пошла. Снова надела. Снова вернулась. На третьем платье она остановилась. — Это, — сказала она, — Иди смотри. Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела незнакомка. Чёрное платье с вставками темно-синего цвета сидело идеально. В меру сдержанное, в меру открытое. Длинный ворот скрывал шею — синяки, оставленные пальцами Джеймсона, исчезли под тканью. Большой вырез открывал спину, усыпанную россыпью родинок. Я провела рукой по ткани. Дорогая. Мягкая. Чужая. — Садись, — Джейн указала на кресло перед зеркалом. Я села. Визажист подошёл бесшумно. Его руки — чужие, холодные, профессиональные — коснулись моего лица. Тональный крем. Консилер. Пудра. Всё, что могло спрятать следы вчерашней ночи — синяки под глазами, бледность, эту мёртвую пустоту во взгляде. Я смотрела, как моё лицо превращается в маску. Как исчезают тени. Как появляется румянец. Как губы становятся яркими, а глаза — выразительными. Визажист отошёл. Джейн подошла сзади, собрала мои волосы в низкий пучок, открывая уши. Вдела серьги — серебряные, с тёмно-синими топазами. Камни холодно блеснули в свете ламп. — Смотри, — сказала она. Я посмотрела. Из зеркала на меня смотрела идеальная. Та, у которой всё в порядке. Та, которая не сидела вчера на полу и не рыдала в трубку. Та, которая не боится. Не ненавидит. Не хочет умереть. Красивая. Спокойная. Чужая. Я продолжала смотрела на эту девушку в зеркале и не узнавала себя. Не ту, которая лежала вчера на полу и плакала. И не ту, которая была до этого. Кто-то третий. Кто-то, кем я не хотела быть. — Кто это? — спросила я тихо. Джейн не ответила. Я встала. Поправила платье. Подошла к двери. — Едем, — сказала я. В машине было тихо. Джейн вела, не отвлекаясь на разговоры. Я смотрела в окно. Город проплывал мимо — высокие здания, неоновые вывески, люди, спешащие по своим делам. Все они куда-то шли. Все они что-то делали. У всех была своя жизнь. А я ехала на очередную битву. Я думала о вчерашнем. Обрывками, не задерживаясь. О Рейне. Об Икари. О Кейски. О том, что сказала мне Икари про ту жизнь. Про сына. Про безумие. Я не могла в это поверить. Не хотела. Но где-то глубоко внутри, там, где жила та самая боль, которую я носила годами, я знала — это правда. — Приехали, — сказала Джейн. Я подняла голову. Дом отца. Огромный, светящийся окнами, полный машин и людей. Партнёры, гости, персонал — все суетились у входа, заходили внутрь, смеялись, общались. Идеальная картинка. Идеальная семья. Идеальная жизнь. Я выдохнула. — Я справлюсь, — прошептала я себе. — Что? — переспросила Джейн. — Ничего. Я вошла в дом и сразу же пожалела об этом. Музыка. Гул голосов. Звон бокалов. Всё это смешалось в один сплошной шум, от которого заныли виски. Я сделала глубокий вдох и направилась в сторону зала, стараясь держаться ближе к стенам. Мне нужно было найти Кена. Убедиться, что он в порядке. И спрятаться где-нибудь до того момента, как придётся выходить в свет. — Амэя. Я замерла. Рейн. Он стоял в тени колонны, бледный, осунувшийся, с такими тёмными кругами под глазами, будто не спал неделю. Смотрел на меня и не решался подойти. — Рейн, — выдохнула я. Он шагнул вперёд. Остановился в шаге от меня. Руки дрожали. — Амэя, я… — голос сорвался. Я молчала. Смотрела на него. — Я очень сожалею, — выпалил он, — Обо всём, что сказал вчера. Я не должен был. Я не имел права. Я молчала. — Прости меня, — его голос стал тише, почти шёпотом, — Прости, пожалуйста. Я смотрела на него. На своего младшего брата. На того, кого защищала всю жизнь. Кто сейчас стоял передо мной, раздавленный собственными словами, и дрожал так, что это было видно даже в полумраке. — Нам не о чем разговаривать, — сказала я тихо. Рейн побелел. — Амэ… — Ты сам так сказал вчера, — я сделала паузу, — Помнишь? Он открыл рот. Закрыл. Сглотнул. — Я… — Но я не ты, Рейн, — я вздохнула, — Я бы хотела поступить с тобой так же, как ты со мной. Но, к сожалению, я слишком сильно тебя люблю, чтобы так сделать. Он смотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. — Я тебя слушаю, — сказала я. Рейн говорил. Сбивчиво, торопливо, захлёбываясь словами. О том, как ему было страшно. О том, что Кристал и Джеймсон обрабатывали его месяцами. О том, что он чувствовал себя брошенным. О том, что ненависть была единственным, что помогало не сойти с ума. Я слушала. Кивала. Не перебивала. Когда он закончил, в глазах у него стояли слёзы, но он держался. — Я понимаю, что ты расстроен из-за перемен, — сказала я тихо, — Понимаю твою злость. Я всё могу понять и многое могу оправдать. Но этот подростковый максимализм не даёт тебе права так себя вести. — Мне жаль… — Если жаль — извинись перед Кеном. Рейн замер. — Что? — Ты слышал. Кен не заслуживает твоей ненависти. — Амэ… — Нет, — я остановила его жестом, — Не хочешь извиняться — не надо. Я не заставляю тебя быть его лучшим другом. Я просто прошу человеческого уважения. Рейн молчал. Я вздохнула и взяла его лицо в ладони. — Что я тебе всегда говорила? Я вздохнула и взяла его лицо в ладони. Он вздрогнул от моего прикосновения. Его кожа была холодной, чуть влажной — то ли от пота, то ли от слёз. Он пах так же, как в детстве — тем особенным запахом, который я помнила с тех времён, когда он был маленьким и засыпал у меня на руках. — Каждый имеет право на ошибку, — прошептал он. — Правильно. Но не пытаясь её исправить, ты совершаешь вторую. Он смотрел на меня. В его глазах было столько всего — вина, страх, надежда. — Хорошо, — выдохнул он, — Я извинюсь. Перед Кеном. Перед тобой. Перед всеми. Я кивнула. — Амэ, — он вдруг схватил меня за руку, — Что будет со мной? Я не хочу быть здесь один. Не оставляй меня здесь, пожалуйста. Я замерла. — Рейн… — Я хочу с тобой, — его голос дрожал, — Куда угодно. Хоть в Японию. Хоть на край света. Только не здесь. Не с ними. Я смотрела на него и не знала, что ответить. — Я разберусь, — сказала я наконец, — Хорошо? Я разберусь. — Обещаешь? — Обещаю. Я обняла его. Он прижался ко мне, как в детстве, и я чувствовала, как дрожит его тело. Или моё. Мы дрожали вместе. — Ты мне веришь? — спросила я. — Верю, — прошептал он. Я поцеловала его в макушку. — Молодец. Держась рядом с Рейном, мы двинулись в толпу. Улыбались, приветствовали гостей, все что требовалась от детей этого дома. — Амэ! Я подняла голову. Кен. Он шёл к нам через толпу, высокий, заметный, с этой своей татуировкой на виске, которая привлекала взгляды. Рядом с ним никого не было — он явно искал меня. — Ты как? — спросил он, подходя. — Всё прекрасно, — улыбнулась я. Потом оглянулась, — Где Аллен? — Общается с какими-то людьми в начале зала. Амэ… — он посмотрел на меня внимательнее, — Мы волнуемся за тебя. — Мы? — Я. Аллен. Все, кто видел тебя вчера. Я усмехнулась. — Я справлюсь. — Не особо верится, — Кен шагнул ближе и вдруг положил ладонь мне на щеку. Я замерла. Его рука была горячей, живой, настоящей. В его глазах было столько беспокойства, что у меня сжалось сердце. — О чём он? — спросил Рейн из-за моей спины. — Рейн? — я обернулась, посмотрела на него требовательно. Он понял. Тяжело выдохнул. Опустил взгляд. — Прости меня, Кен, — сказал он тихо. Кен удивлённо поднял бровь. — Что? — переспросил он, — Мне не послышалось? — Я не буду опять извиняться перед этим! — вспыхнул Рейн. — Рейн! — рыкнула я. — Я не собирался его оскорблять! — он снова сбавил тон, — Просто… извини. Я не должен был так себя вести. Кен посмотрел на меня. Я едва заметно кивнула. — Ты извинился перед сестрой? — спросил он у Рейна. — Извинился… — Вот и хорошо, — Кен улыбнулся и вдруг потрепал Рейна по голове — по его идеально уложенным волосам, над которыми парикмахер билась час. Рейн замер. Напрягся всем телом — видимо, ждал удара. Но Кен просто убрал руку и улыбнулся. — Нормально всё, — сказал он, — Бывает. Рейн расслабился. Проворчал что-то себе под нос про «противных старших братьев». — Что мы собираемся делать? — спросил Кен, снова поворачиваясь ко мне. — В смысле? — Ты же не думала, что я поверю, будто ты оставишь всё как есть? — он усмехнулся, — Я понаблюдал за всем этим со стороны. И мне ясно: с этими ненормальными никого из вас оставлять нельзя. — Я справлюсь. — Ты всегда так говоришь, — буркнул Рейн, — Я тоже хочу помочь. Что мне сделать, чтобы поехать с вами? Кен удивлённо посмотрел на него. — Ты хочешь с нами? — Я хочу остаться с Амэ, — пояснил Рейн, — А Амэ поедет с тобой. Значит, я тоже. Кен хмыкнул. В его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, — сказал он, — Придумаем что-нибудь. — Амэя, — голос отца прозвучал за моей спиной так неожиданно, что я вздрогнула. Я обернулась. Кайл стоял в двух шагах, безупречный, как всегда. Идеальный костюм, идеальная осанка, идеальное лицо. Ни одна эмоция не пробивалась сквозь эту маску. — Подойди. С Рейном. Это не было просьбой. Я кивнула. Поймала взглядом Рейна, который замер у колонны, и позвала его движением головы. Он подошёл — осторожно, как к клетке с тигром. Мы встали рядом с отцом. Я чувствовала, как дрожит рука Рейна, которую он незаметно сжал в кулак. Сама я не дрожала. Я вообще ничего не чувствовала. Кайл сделал шаг вперёд, и свет софитов упал на него. На нас. Замолчали те, кто был ближе. Потом — следующие. Через минуту в зале стало тихо. Только музыка играла где-то на периферии, но и её быстро убавили. — Друзья, — голос отца разнёсся по залу без микрофона — он умел говорить так, что слышали все, — Позвольте представить вам моих детей. Он сделал паузу. Драматическую. Рассчитанную. — Рейн. Моя гордость. Мой младший сын. Рейн напрягся. Я сжала его локоть. — И Амэя. Отец повернулся ко мне. В его глазах было что-то, чего я не могла прочитать. Гордость? Расчёт? Удовлетворение? — Моя старшая дочь. Та, кто последние месяцы представляла нашу семью в Японии. Та, кто доказала, что способна нести это имя. Я смотрела на него и не понимала, к чему он ведёт. — Вы знаете меня, — продолжил Кайл, обводя взглядом зал, — Я не из тех, кто принимает решения поспешно. Я не из тех, кто раздаёт обещания просто так. Но сегодня — сегодня я хочу сделать объявление. В зале повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом. — Я долго размышлял о будущем «Натсури», — голос отца лился ровно, уверенно, — О том, кто продолжит дело, которое начал мой отец. Кто сможет удержать эту империю, когда меня не станет. Я перестала дышать. Кайл посмотрел на меня. Впервые за долгое время — прямо. Не сквозь. — Я не собираюсь уходить со своего места, — наигранно засмеялся он, и повернувшись в мою сторону на его лице появилась невероятно мягкая, какая-то несвойственная ему, улыбка, — Моя дочь, Амэя Вайхен, станет моей преемницей. Она займет моё место, когда я решу, что с меня хватит. Тишина взорвалась аплодисментами. Я не слышала их. Смотрела на отца и не верила. Мы с ним разговаривали об этом, но чтобы он так резко выбрал меня? В прошлой жизни он выбрал Рейна. Здесь — меня. Почему? Что изменилось? Я не знала. И от этого незнания становилось ещё страшнее. Он улыбнулся. Едва заметно. Только уголками губ. Эту улыбку мог заметить только тот, кто знал его годами. Он переиграл Аллена. Он переиграл всех. Он не просто объявил — он сделал это публично. При всех партнёрах. При свидетелях. При прессе, которая наверняка пряталась где-то в углах. Теперь никто не сможет оспорить это решение. Ни Аллен. Ни Икари. Никто. — Амэя, — тихо позвал Рейн. Я перевела взгляд на него. Он смотрел на меня с чем-то, похожим на восхищение. Или облегчение. Или всё сразу. Кен появился рядом. Молча. Просто встал за моей спиной, как стена. — Ты как? — спросил он тихо. — Не знаю, — честно ответила я. — Я здесь, — сказал он просто. Я кивнула. Где-то в толпе я мельком увидела Кристал. Её лицо пошло красными пятнами, она сжимала бокал так, что тонкое стекло, кажется, готово было треснуть. Рядом с ней стоял Джеймсон. Я посмотрела на него внимательнее и замерла. Из-под ворота его рубашки виднелись синяки. Тяжёлые, тёмные, как от ударов. На запястьях, там, где рукава не закрывали кожу — тоже. — Что с ним? — прошептала я. Кен проследил за моим взглядом. — После вчерашнего ужина, — сказал он тихо, — Кайл затащил его в кабинет. Мы с Алленом слышали крики. Я смотрела на Джеймсона. На этого ублюдка, который три года терроризировал меня. Который лапал меня в коридорах. Который чуть не изнасиловал меня пьяный. Он стоял, вжав голову в плечи, и не поднимал глаз. Отец избил его. Отец. Кайл Вайхен. Человек, который никогда никого не защищал. Которому было плевать на всё, кроме денег и репутации. Он избил его за меня? Я не знала, что чувствовать. Злость? Благодарность? Пустоту? — Амэя, — голос отца вырвал меня из мыслей, — Иди сюда. Я подошла. Он взял меня за руку — впервые за столько лет, что я не могла вспомнить, когда это было в последний раз. — Представься гостям, — сказал он тихо, — Улыбнись. Сыграй роль. Ты умеешь. Я умела. Я улыбнулась. Кивнула. Повернулась к залу. — Благодарю за доверие, — сказала я ровно, — Я сделаю всё, чтобы оправдать ваши ожидания. Аплодисменты снова взорвали зал. Я смотрела на эти улыбающиеся лица, на эти бокалы, поднятые в мою честь, и чувствовала только одно. Он переиграл всех. Даже меня. Аплодисменты стихали медленно, неохотно, как вода уходящая в песок. Я стояла рядом с отцом, чувствуя на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с уважением, кто-то с завистью, кто-то с плохо скрываемым раздражением. Кристал, например, сжимала бокал так, что я почти слышала, как тонкое стекло молит о пощаде. — Иди, — тихо сказал Кайл, — Пообщайся с гостями. Ты знаешь, что делать. Я знала. Я шагнула в толпу, и она сомкнулась надо мной, как вода. — Амэя, дорогая! Поздравляю! — Какая честь для вашей семьи! — Вы обязательно должны приехать к нам в офис, обсудить сотрудничество… Я улыбалась. Кивала. Пожимала руки. Говорила нужные слова в нужные моменты. Маска сидела идеально. Где-то на периферии сознания я отмечала, где находятся Кен и Рейн. Кен стоял у колонны, наблюдая за мной, готовый вмешаться в любую секунду. Рейн держался рядом с Джейн, выглядя растерянным, но спокойным. Аллен был в другом конце зала. Я видела, как он смотрит на меня — с тревогой, с виной, с чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Я отвернулась. — Амэя! Голос был знакомым. Слишком. Я обернулась. Яку. Старый партнёр отца, директор японского филиала. Он шёл ко мне с распростёртыми объятиями, и мне пришлось улыбнуться. — Давно не виделись! — он сжал мои руки в своих, — Ты с каждым годом всё краше! Поздравляю с назначением! — Спасибо, — ответила я, — Отец скоро подойдёт. Надеюсь, до его прибытия вы успеете насладиться вечером. Яку рассмеялся. — Я видел тебя с каким-то молодым человеком, — подмигнул он, — Неужели нашла того самого? Я вежливо улыбнулась. — Это вы можете узнать у моего отца. Прошу прощения, мне нужно… Я развернулась и нос к носу столкнулась с ним. Красный костюм. Чёрное кружево. Золотая вышивка. Фиолетовые глаза. Изана. Я пошатнулась. Мир качнулся. Ноги перестали слушаться. Я падала — медленно, как во сне, но в следующую секунду его руки уже были на моей талии, удерживая меня. — Осторожнее, — голос низкий, с лёгкой усмешкой. Шрам вспыхнул. Не больно. Током. Холодным, острым, прожигающим. От его прикосновения по телу побежали мурашки, сердце ухнуло куда-то вниз, ладони похолодели. Я смотрела в его глаза — эти фиолетовые глаза, в которых когда-то хотелось утонуть, и не могла дышать. Тело застыло, но внутри всё кричало: беги. Беги, пока можешь. Он держал меня за талию, не спеша отпускать. Улыбался. Той самой улыбкой, за которой прятались монстры. — Не думал, что при каждой нашей встрече вы будете так стремиться упасть, — прошептал он, склоняясь к моему лицу. Я отшатнулась. Рванулась назад так резко, что едва не упала снова. Он отпустил — но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Вы знакомы? — голос Яку прозвучал откуда-то со стороны, удивлённый. Я обернулась. Старик смотрел на нас с любопытством. — Изана, ты должен был мне сказать! — рассмеялся он, — Кто бы мог подумать, что мой сын будет спасать саму наследницу Натсури? — Сын? — выдохнула я. — Несколько лет назад мы с женой взяли этого парня из детского дома, — пояснил Яку, довольно хлопая Изану по плечу, — Отличный помощник. Умный, хитрый, надёжный. Правда, характер тяжёлый, но кто из нас без греха? Я смотрела на Изану и не верила. Из детского дома. Помощник. Сын. В прошлой жизни он был сиротой, выживающим на улицах. В этой — его взяли в семью. Приёмный сын одного из подчиненных отца. Человек, который теперь имеет доступ к самым закрытым мероприятиям. Изана смотрел на меня. Спокойно. Уверенно. Так, будто знал что-то, чего не знала я. — Приёмный сын, — поправил он, чуть склонив голову, — Но Яку-сан для меня как отец. Я сглотнула. — Мы встречались раньше, — сказала я, заставляя голос звучать ровно, — В Японии. На фестивале. — Ах да, — Яку кивнул, — Изана рассказывал. Говорил, что ты произвела на него впечатление. — Правда? — я посмотрела на Изану. Он улыбнулся. Той самой улыбкой. — Ты была… яркой, — сказал он, — В этой толпе тебя невозможно было не заметить. Я промолчала. — Ну, я пойду, — Яку хлопнул Изану по плечу, — Поболтайте, молодёжь. Амэя, ещё раз поздравляю! Он ушёл. Мы остались вдвоём. Изана смотрел на меня. Я — на него. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он. — А ты всё такой же, — ответила я. Он усмехнулся. — Комплимент? — Наблюдение. Он шагнул ближе. Я не отступила. Не могла. Или не хотела. — Я хотел извиниться, — сказал он вдруг. Я моргнула. — За что? — За тот раз. В больнице. Я не знал, что у тебя будет паническая атака. Я просто… хотел познакомиться. Я смотрела на него. Искала ложь. Не находила. — Принято, — сказала я коротко. — Легко? — Я устала, Изана. Устала злиться, бояться, ненавидеть. Если ты реально хочешь просто поговорить — говори. Если нет — оставь меня в покое. Он смотрел на меня долго. Очень долго. — Ты изменилась, — сказал он наконец. — Ты тоже. — Всё ещё боишься меня? Я усмехнулась. — А ты всё ещё думаешь, что я должна тебя бояться? Он улыбнулся. По-настоящему. Впервые. — Нравишься ты мне, Амэя Вайхен, — сказал он тихо, — Очень. — Это проблема. — Для кого? — Для тебя. Я развернулась и ушла. Не оглядываясь.