Часть 28: Пятнадцать секунд.

Я уходила быстро, почти бежала, но толпа была плотной, вязкость и не очень быстро двигалась, как патока. Люди улыбались, поздравляли, хватали за руки, и мне приходилось останавливаться, кивать, благодарить, снова улыбаться. Маска держалась. Но внутри всё кипело. В моменте, я укорила шаг. Быстро, почти бегом, лавируя между гостями, не глядя на лица. Нужно было найти Кена. Или Рейна. Или просто стену, к которой можно прислониться и выдохнуть. Я не успела. Чья-то рука схватила меня за запястье и дёрнула в сторону, за тяжёлую портьеру, в тёмный угол между колонной и стеной. — Тихо, тихо, красавица, — знакомый голос, пьяный, липкий, — Куда же ты так спешишь? Джеймсон. Я выдохнула. Попыталась вырвать руку — бесполезно. Он был крупнее, тяжелее, и вдобавок пьяная сила делала его хватку железной. — Отпусти, — процедила я сквозь зубы. Джеймсон слишком близко. Пьяный. Это читалось во всём — в мутных глазах, в нетвёрдой походке, в этой дурацкой ухмылке, от которой меня тошнило. Синяки на его шее уже налились тёмным, почти чёрным. Под глазами тоже. Он выглядел так, будто его неделю месили. Но, видимо, даже трёпка от Кайла ничему его не научила. — Чего тебе? — спросила я ровно. — Поговорить, — он шагнул ближе. Я не отступила. Не могла — сзади были люди, и любое моё резкое движение привлекло бы внимание, — Ты сегодня просто сияешь. Наследница, надо же. — Отвали, Джеймсон. — Обижаешь, — он ухмыльнулся и вдруг положил руку мне на талию. Я дёрнулась, но он сжал пальцы. Крепко. Собственнически. — Руку убрал, — прошипела я. — А то что? — он наклонился ближе, и я почувствовала запах перегара, — Папочке пожалуешься? Он меня уже один раз отлупил. Думаешь, я боюсь второго? — Ты пьян. — А ты красивая, — он усмехнулся, — Что сделает твой папочка, если ты от меня залетишь? — он тихо рассмеялся, — Женит нас, наверное. Чтобы скандал замять. Чтобы репутацию сохранить. Представляешь? Я стану твоим мужем. И тогда ты точно никуда не денешься. Я замерла. — Что? У меня внутри всё оборвалось. Я хотела ударить. Хотела закричать. Хотела выцарапать ему глаза. Но я не могла. Слишком много людей. Слишком много свидетелей. Слишком много на кону. — Отпусти, — повторила я шёпотом. Голос дрожал. Он только усмехнулся. — Ну представь, — его пальцы впились в мою талию сильнее, — Ты, такая идеальная наследница, с пузом от меня. Думаешь, он бы устроил скандал? — он хмыкнул, — Да ни хрена. Он бы всё замял. И выдал бы тебя за меня замуж. Чтобы репутацию не портить. — Ты совсем охерел? — А что? — он усмехнулся, — Мы же почти родственники. Кристал — моя сестра. Значит, ты мне почти племянница. Почти, но не совсем. А это значит… Договорить он не успел. И в этот момент чья-то рука закрыла ему рот. Смуглая. С длинными пальцами. С перстнем, который я уже видела сегодня. Вторая рука легла на его запястье — то самое, которым он держал меня. Костяшки сжались. ХРУСТ. Джеймсон взвыл — но звук утонул в ладони, зажимавшей ему рот. Его пальцы, только что сжимавшие мою талию, безвольно повисли. Сломаны. Два. Может, три. — Тише, — прошептал голос над его ухом. Почти ласково. Почти нежно, — Тихо, тихо. Изана. Он стоял за спиной Джеймсона, чуть наклонившись к его уху, и говорил так, будто успокаивал ребёнка. — Плохо принуждать чужую девушку, когда она говорит «нет», — продолжил он тем же тоном, — Очень плохо. Нехорошо. Джеймсон мычал, пытался вырваться, но Изана держал его мёртвой хваткой. Одной рукой — рот. Второй — сломанные пальцы, которые он слегка сдавил, и Джеймсон заскулил от боли, будто тот был не взрослым мужиком, а нашкодившим щенком. — Ты кто вообще? — прохрипел Джеймсон, когда Изана чуть ослабил хватку. — Неважно, — ответил Изана и посмотрел на меня. Я смотрела на него и не верила. Он ничего не помнил. Я знала это. Икари сказала: в этой жизни он чистый лист. Сирота, приёмный сын Яку, глава Поднебесья, но без той памяти, без той боли, без той любви. Он не помнил. Но действовал так, будто помнил. — Отпусти его, — сказала я. Изана приподнял бровь. — Уверена? — Да. — Ты понял меня? Не трогай то, что не твоё, — спросил Изана у Джеймсона, всё так же ласково. Джеймсон судорожно закивал. — Умница, — Изана улыбнулся. Я видела эту улыбку — холодную, опасную, красивую, — А теперь исчезни. И если я ещё раз увижу тебя рядом с ней — сломаю не пальцы. Я смотрела на это и не могла пошевелиться. Изана повернулся ко мне. В его глазах не было торжества. Только спокойная, ровная уверенность. Он разжал пальцы. Джеймсон рухнул на колени, схватившись за сломанную руку. Не закричал — видимо, шок был слишком сильным. — Убирайся, — бросила я ему. Я смотрела на Джеймсона, который исчезал в толпе, прижимая к себе сломанную руку. Только что здесь было насилие. Грубое, жёсткое, настоящее. А теперь Изана стоял передо мной, улыбался и говорил какие-то слова суть которых не получалось понять. Во рту пересохло. Я перевела дыхание, заставила себя посмотреть на него. — Спасибо. — Не за что, — он улыбнулся, — Три раза уже, кстати. — Что? — Я тебя спасаю. В больнице от панической атаки, потом от падения, теперь от этого… — он кивнул в сторону, куда ушёл Джеймсон, — Три раза. По правилам хорошего тона, ты теперь должна мне танец. Я усмехнулась. — Я не танцую. — Врёшь, — он шагнул ближе, — Я видел, как ты двигаешься. Ты танцуешь. — Изана… — Один танец, — перебил он, — И мы в расчёте. Ты даже можешь молчать всё время. Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Где-то в толпе мелькнул Кен. Он искал меня. Я видела, как он оглядывается, как напряжён. — Если я откажусь? — спросила я. Изана усмехнулся. Той самой улыбкой, за которой прятались монстры. — Тогда я, наверное, пойду к Рюгуджи, — он кивнул в сторону Кена, — Расскажу ему, что этот тип только что говорил про то, как его сестра может залететь от него. И про то, что ваш папочка замял бы это и выдал бы тебя замуж за насильника. Я замерла. — Ты не посмеешь. — Посмею, — спокойно ответил он, — Я слышал, Кен может быть очень вспыльчивым. Интересно, что он сделает, когда узнает? Я молчала. Изана ждал. — Один танец, — сказала я наконец, — И мы в расчёте. — Договорились. Он протянул мне руку. Я не взяла её. Просто пошла в сторону танцпола, зная, что он последует за мной. Он последовал. Но вскоре, он вёл меня сквозь толпу легко, будто мы делали это тысячу раз. Его рука лежала на моей талии — не тяжело, но уверенно. Вторая сжимала мои пальцы. Мы лавировали между гостями, и люди расступались сами, даже не глядя на него. Просто чувствовали. Он всегда был таким. В центре зала было свободнее. Пары кружились под медленную музыку, но Изана не вписывался в общий ритм. Он вёл иначе — чуть быстрее, чуть резче, заставляя меня подстраиваться под него. — Расслабься, — сказал он тихо, — Ты как натянутая струна. — Я в порядке. — Врёшь. Я промолчала. Он притянул меня ближе. Не нагло, но уверенно. Так, что я почувствовала тепло его тела сквозь ткань платья. — Ты всегда такая напряжённая? — спросил он, кружа меня в медленном повороте. — Только когда меня трогают незнакомые люди. — Мы уже не незнакомцы, — он усмехнулся, — Три встречи. Три спасения. Это почти судьба. — Это случайность. — Случайность, — повторил он, — Интересное слово. Я в него не верю. Я смотрела в его фиолетовые глаза и не видела там ничего, кроме любопытства. Он не помнил. Он правда не помнил. Но тело помнило. Каждое его движение отзывалось где-то внутри дрожью, которую я не могла контролировать. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему я не хотела давать названия. — Ты смотришь на меня так, будто знаешь меня, — сказал он вдруг. Я моргнула. — Что? — Твой взгляд, — он чуть склонил голову, изучая меня, — Ты смотришь на меня не как на незнакомца. Как будто… видишь что-то, чего нет. Я отвела глаза. — Тебе показалось. — Может быть, — он снова повёл меня в танце, легко, почти невесомо, — А может, и нет. Он усмехнулся. — А сейчас? Я промолчала. Мы сделали круг. Потом ещё один. Изана двигался идеально — каждое движение выверено, каждое касание точно. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его фиолетовых глазах было что-то, чему я не находила названия. — Ты знаешь мою фамилию, — сказал он вдруг. — Курокава, — ответила я. — Откуда? — Твои люди говорили при мне. Он прищурился. — Мои люди не говорят при посторонних. — «Король заинтересовался тобой», так сказал Ханма. Единственный, кого он мог так назвать это глава поднебесной — Изана Курокава. Он улыбнулся. Медленно, как хищник, который нашёл интересную добычу. — И как это понимать? — Как факт. Мы кружились. Музыка лилась откуда-то сверху, мягкая, обволакивающая. Слишком романтичная для этого вечера. Слишком нежная для этого танца. — В больнице, — сказал он, — У тебя была паническая атака. Из-за меня. — Из-за обстоятельств. — Но я был их частью. Я не ответила. — Прости, — сказал он тихо, — Я правда не хотел. Я посмотрела на него. Искала ложь. Не находила. — Забей, — ответила я коротко. Он усмехнулся. — Ты всегда так разговариваешь? — Всегда. — Со всеми? — С теми, кто лезет. — А я лезу? — Сейчас — да. Он рассмеялся. Тихо, искренне. — Ты опасная, Амэя Вайхен. — А ты только заметил? Мы снова замолчали. Музыка текла, пары кружились, а я вдруг поймала себя на том, что думаю о Кейски. Он вёл меня так уверенно, будто я была его вещью. Каждое движение выверено, каждый шаг рассчитан. Идеальная техника. Идеальный партнёр. Идеальный танец. А я думала о том, как Кейски впервые пытался танцевать со мной в гостиной. Это было может месяц назад, буквально за пару недель до фестиваля. Мы включили музыку в телефоне, и он решил, что должен меня чему-то научить. Наступил на ногу. Смутился. Наступил ещё раз. Выругался. А потом просто обнял меня, и мы стояли так посреди комнаты, покачиваясь в такт, и мне было всё равно, что он не умеет вести. Это было в тысячу раз лучше. — Ты улыбнулась, — заметил Изана. — Что? — Только что. Улыбнулась. Я сбросила улыбку. — Тебе показалось. — Нет, — он покачал головой, — Не показалось. О чём ты думала? — Ни о чём. — Опять врёшь. Родители не учили что врать не хорошо? — Ты слишком много хочешь знать. Он усмехнулся. Приблизился. Так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке. — А если я хочу знать всё? — Тогда у тебя проблемы. — Почему? — Потому что отец учил меня — не открывать свою суть, пока в договоре не будет графы «о неразглашении». Он отстранился. Посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было что-то новое. Что-то, чего я не видела раньше. — Ты не такая, как все, — сказал он. — Я знаю. — Это хорошо. — Это тяжело. Музыка стихла. Танец закончился. Изана не отпустил мою руку. Он поднёс её к губам и поцеловал костяшки — медленно, почти невесомо. Я замерла. Его поцелуй обжёг кожу — не горячо, а контрастно, как лёд после жара. — Если тебе надоест играть с Майки и Икари, — сказал он тихо, — Ворота Поднебесья всегда для тебя открыты. Я смотрела на него. На его фиолетовые глаза. На его улыбку. — Я запомню, — ответила я. Он отпустил мою руку. Я развернулась и ушла. Не оглядываясь. Я бежала. Не физически — внутри. Снаружи я просто шла быстрым шагом, лавируя между гостями, но каждое движение было побегом. От его глаз. От его слов. От этого проклятого танца. Мне нужно было к братьям. К Кену. К Рейну. К живым, настоящим, тем, кто не заставит моё сердце замирать от страха. Я нашла их в углу зала, у того самого столика с закусками, где мы прятались весь вечер. Рейн стоял чуть в стороне, Кен — рядом, и оба смотрели на Кристал. Она протягивала Кену бокал. — Выпей, — говорила она с той самой слащавой улыбкой, от которой меня всегда тошнило, — Это в честь примирения. Я была неправа вчера. Хочу загладить вину. Кен смотрел на бокал. На её улыбку. На меня, появившуюся из ниоткуда. — Что тут происходит? — спросила её я, видя, как она протягивает бокал с вином Кену. Кристал обернулась. Её улыбка дрогнула. — Амэя, дорогая, я просто хотела… Хотела извиниться перед твоим братом за нашу вчерашнюю сцену, — ответила мачеха, крутя в своих руках бокал. — Я знаю, что ты хотела. — А в бокале что? — вскинув бровь, одарила её раздражением, зная, в какое игры она обычно играет, — Кен, где Джейн? — Сказала, что должна встретить Икари — у неё таки какие-то проблемы со входом, — спокойным голосом ответил брат, с настороженностью наблюдая за бокалом в моих руках. — Мам, что в бокале? — Не понимаю, о чем вы… — Вот как? — видя приближающегося к нам отца, поинтересовалась я, зная, что мне в целом нечего было терять. Я поднесла бокал к губам. Вино было терпким, дорогим, с лёгкой кислинкой — несвойственной этому вину. Я знала, что это. Знала, что будет потом. Слишком хорошо запомнила этот вкус еще с прошлой жизни. Но лучше я, чем Кен. Лучше я, чем кто-то из них. Я сделала глоток. Потом ещё один. И ещё. Вкус был отвратительным. Или это просто страх имел такой вкус? Я поставила бокал на стол. — Наркота… — констатировала это я, вспоминая этот вкус и ощущения из прошлого, — Ты пыталась напичкать Кена наркотой? — гневно зарычала я, желая накинуться на нее, но не смогла это сделать — ноги предательски задрожали. — Амэя, твою мать! — Кен рванул ко мне, но было поздно. Кристал смотрела на меня с ужасом. С настоящим, неприкрытым ужасом. — Что ты наделала? — прошептала она. Я улыбнулась. Её улыбкой. — Перевернула твой план. И мир поплыл. Сначала — жар. Он поднялся откуда-то изнутри, разливаясь по телу, вытесняя мысли, вытесняя волю. А потом — звуки. Они стали далёкими, приглушёнными, будто кто-то накрыл зал огромным стеклянным куполом. Музыка превратилась в гул. Голоса — в шёпот. А потом и шёпот исчез. Осталась тишина. Гулкая, ватная, бесконечная. Потом — зрение. Цвета поползли, потекли, смешались. Красный костюм Изаны расплылся алым пятном. Чёрное платье Кристал стало бездонной ямой. Лица гостей превратились в маски — красивые, пустые, страшные. Я пошатнулась. — Амэя! — голос Кена. Далеко. Очень далеко. Я попыталась ответить, но язык не слушался. — Амэя, смотри на меня! — это уже Рейн. Его голос дрожал. Я смотрела. Видела его лицо — испуганное, бледное, настоящее. Но оно тоже плыло, распадалось на куски. — Что в бокале? — рявкнул кто-то рядом. Кайл. Его голос — единственное, что оставалось чётким. Холодным. Настоящим. — Я… я не знаю, — лепетала Кристал, — Это не я, это… — Заткнись. Я смотрела, как отец берёт её за локоть. Как его пальцы сжимаются. Как она бледнеет. А потом всё исчезло. Я падала. Не вниз — в себя. Внутрь. В эту чёрную, тянущую пустоту, которая разрасталась в груди. Кто-то подхватил меня. Чьи-то руки — сильные, горячие. Они пахли знакомо. Так знакомо, что у меня защипало глаза. — Амэя, — голос. Тот самый. Единственный, который я хотела слышать, — Амэя, ты меня слышишь? Кейски. Я не видела его. Не могла. Но слышала. — Кей, — прошептала я, — Ты здесь… — Я здесь. Его руки сжали меня крепче. Я прижалась к нему, вдохнула запах — его запах, родной, настоящий. — Уведи её в жилую часть дома! — крикнул кто-то. Кайл. — Нет! — закричал Рейн, — Не отдавай ей его! — Рейн, отойди! — Это он! Это из-за него она… Голоса братьев смешались, расплылись, утонули в гуле. Я слышала только одно. — Я здесь, — шептал Кейски мне в волосы, — Я здесь. Никуда не уйду. Я поверила. И провалилась в темноту. Последняя мысль, которая успела проскочить перед тем, как сознание окончательно погасло: Почему они против? Почему они не дают ему увести меня? Я не знала ответа. И не узнаю ещё очень долго. Непростительно долго. *** Я не знала, где заканчиваются наркотики и начинается реальность. Мир тек. Плыл. Распадался на цветные пятна и снова собирался в картинку, которую я отчаянно пыталась удержать. Голоса гостей, музыка, звон бокалов — всё это осталось где-то там, за дверью. Здесь было только одно. Его руки — сильные, уверенные, ведущие меня сквозь толпу, мимо гостей, мимо музыки, мимо всего. Помнила голос — тихий, родной, шепчущий: «Я здесь, я с тобой» Я не знала, как мы оказались в этой комнате. — Кейски, — выдохнула я, вцепляясь в него, — Кейски, как ты… как ты здесь? Он усмехнулся. Чуть хрипло. — Икари привезла. — Икари? — я попыталась сосредоточиться, но мысли плыли, распадались на цветные пятна. — Она сказала, что ты нуждаешься во мне, — его голос был таким родным, таким правильным, — И она была права. Я закрыла глаза. Икари. Конечно. Она знала. Она всегда знала. — Она права, — прошептала я, — Мне так нужен ты. — Я знаю, — он наклонился, и его губы коснулись моей щеки. Я вздрогнула. Его дыхание было горячим, немного неровным. Я чувствовала, как он улыбается, касаясь губами моей кожи. — Я скучал, — сказал он тихо, — Ты даже не представляешь, как я скучал. — Я тоже, — ответила я, и голос дрогнул. Его пальцы скользнули по моей спине. Молния платья поддалась с тихим шорохом. Ткань сползла с плеч, открывая кожу прохладному воздуху комнаты. Я не сопротивлялась. Я хотела этого. Хотела его. После всего — после Рейна, после отца, после Джеймсона, после этого проклятого вечера — я хотела просто забыться в его руках. Он целовал мои плечи. Мою шею. Ключицы. Медленно, будто пробовал на вкус. Я выдохнула, откидывая голову назад. — Кейски… — М-м-м? — Не останавливайся. Он усмехнулся. Чуть хрипло. Я чувствовала его улыбку кожей. — Не собирался. Дверь закрылась за нами. Комната была небольшой, с огромной кроватью посередине. Гостевая спальня — я бывала здесь раньше. Но сейчас всё выглядело иначе — размытым, чужим, почти нереальным. Он подвёл меня к кровати. Я села на край, чувствуя, как матрас прогибается под тяжестью. Подняла голову, чтобы посмотреть на него, но лицо расплывалось. Только контуры. Только силуэт. — Я не вижу тебя, — прошептала я. — Это наркотики, — ответил он, — Пройдёт. Его пальцы коснулись моей спины. Я ждала тепла. Кейски всегда был тёплым. Но эти пальцы были холодными. Слишком холодными. Я вздрогнула. — Холодно? — спросил он. — С тобой — нет, — ответила я, но голос дрогнул. Он усмехнулся. Чуть хрипло, чуть насмешливо. Не так, как Кейски. Кейски смеялся громко, открыто, заразительно. Этот смех был другим — тихим, тёмным, собственническим. Что-то было не так. Я не понимала что. Его губы коснулись моей шеи. Кейски целовал иначе — жадно, торопливо, будто боялся, что я исчезну. Этот же поцелуй был медленным. Смакующим. В этот миг он растягивал удовольствие, изучал, пробовал на вкус. Но наркотик уже нёс меня на новой волне, и мысль снова утонула. — Тебе хорошо? — спросил он, проводя губами по ключице. — Да… — выдохнула я, — Да, Кейски, да… — Не зови меня так, — вдруг сказал он. Я замерла. — Что? — Не зови, — повторил он, и в голосе появилась та самая тёмная усмешка, — Просто скажи: хочешь ли ты, чтобы я коснулся тебя здесь? Его пальцы скользнули по моей груди, очертили край лифчика. Я выгнулась, подаваясь вперёд. Тело жило своей жизнью — оно хотело, тянулось, просило. Его руки скользнули ниже. Тонкие бретельки лифчика сдвинулись, и я почувствовала, как он касается моей груди — осторожно, почти невесомо. Я выгнулась навстречу, и из груди вырвался тихий стон. — Ах… — Тебе нравится? — спросил он, и его голос был низким, чуть насмешливым. — Да… Он сжал сильнее, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как по телу разливается жар. Это было правильно. Это было хорошо. Это был он. — Да… — прошептала я, — Да, пожалуйста… Он наклонился и прикусил кожу над ключицей. Не больно — дразняще. Я застонала. — Хочешь здесь? — его пальцы сжали сосок через тонкое кружево. — Ах! Да! — А здесь? Рука скользнула ниже, по животу, к бедру. Я задрожала. — Кейски… — выдохнула я, — Пожалуйста… не мучай меня… Он замер. На секунду мне показалось, что он сейчас остановится. Спросит, всё ли в порядке. Кейски всегда спрашивал. Всегда ждал ответа. Всегда боялся сделать больно. Но не спросил. Он целовал медленно, глубоко, оставляя на коже влажные следы. Я выгибалась, подаваясь навстречу, впиваясь пальцами в его плечи. — Кейски… — прошептала я, — Я так скучала… Он не ответил. Его руки скользили по моему телу — по спине, по бокам, по груди. Я горела. Каждое прикосновение отдавалось где-то глубоко внутри, разжигая пожар, который наркотики уже раздули до предела. Он наклонился и поцеловал меня. Глубоко. Требовательно. Я отвечала, забывая дышать, забывая думать, забывая всё. — Я хочу тебя, — выдохнул он мне в губы. — Да, — ответила я, — Да, пожалуйста. Он уложил меня на кровать. Навис сверху — тёмный силуэт на фоне тусклого света. Я чувствовала его вес, его тепло, его запах. Чужой запах. Но мысль утонула, когда его рука скользнула между моих ног. — Кейски… — выдохнула я. — Тсс, — шепнул он, — Всё хорошо. Его пальцы коснулись самого чувствительного места. Я выгнулась, закусывая губу, чтобы не закричать. Он гладил, дразнил, доводил до исступления, и я таяла, текла, теряла себя. — Пожалуйста… — прошептала я, — Пожалуйста, Кейски… — Что? — спросил он, и в голосе появилась та самая тёмная усмешка, — Чего ты хочешь? — Тебя, — выдохнула я, — Я хочу тебя. Всего. — Всего? — повторил он. — Да… Он убрал руку. Я застонала от потери — и вскрикнула, когда почувствовала, как его палец входит в меня. Боль пронзила низ живота. Резкая, растягивающая, неожиданная. Я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но он держал крепко. — Тсс, — сказал он, — Тише… — Больно… — выдохнула я, — Кейски, больно… — Я же просил, — его голос стал твёрже, — Не зови меня так. Он вошёл глубже. На один палец. На два. Я выгибалась, подавалась навстречу, теряя остатки контроля. — Посмотри на меня, — приказал он. Я попыталась. Правда попыталась. Но веки были тяжёлыми, а картинка плыла. Я видела только размытый силуэт, только тень, только контур. — Не могу, — прошептала я, — Я… я не вижу… — Не видишь, — повторил он, и в голосе появилось что-то новое, — А если бы увидела — испугалась бы? Я не ответила. Не могла. Новая волна удовольствия накрыла меня, вымывая остатки мыслей. Я кончала с криком, выгибаясь, вцепившись в его плечи. — Чёрт, — выдохнул он, — Какая же ты… Он убрал руку. Я безвольно откинулась на кровать, тяжело дыша. — Ты даже не понимаешь, что он упустил, да? — голос стал ближе. Он навис надо мной, — Баджи. Идиот. Месяцы рядом с тобой — и ни разу не забрал себе полностью Я замерла. Что-то кольнуло внутри. Не боль — холод. — Кейски… — начала я. Инстинкты кричали: беги, но тело не слушалось. На миг мне показалось, словно я смогу отстраниться, но чужие пальцы сильнее сжали мои бедра притягивая обратно. Он замер. На секунду — всего на секунду — его тело напряглось. А потом он рассмеялся. Тихо. Почти беззвучно. Но я услышала. — Больно, — повторил он, и в голосе появилось что-то новое, что-то, чему я не могла найти названия, — Ты меня удивляешь все больше, Амэя. Он вошёл резко. Боль вспыхнула внутри, острая, рвущая. Я вскрикнула, сжимая его плечи, чувствуя, как тело непроизвольно пытается отстраниться. — Больно, — выдохнула я, — Хватит, остановись… Он замер. — Больно? — переспросил он, и в голосе появилось что-то странное. Что-то, чего я не узнавала. — Я… — начала я. — Ты девственница, — сказал он. Это не было вопросом. Я замерла. Внутри всё похолодело. — Кейски, — прошептала я, — Ты же знал. Ты… — Знал, — перебил он, и в голосе появилась усмешка. Холодная. Чужая, — Знал. Но думал, что он ещё… Он не договорил. Отстранился. Я попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, перед глазами всё плыло, но я заставляла себя смотреть. — Кей? — позвала я. Он сидел надо мной, и его лицо было в тени. — Какой же он дурак, — сказал он тихо, — Месяцы рядом с такой девушкой — и ни разу не взять её. Я перестала дышать. Это не был голос Кейски. И в голосе появилась та самая тёмная усмешка. — Он мог иметь тебя всю, — продолжил тот же голос, — А вместо этого играл в рыцаря. Ждал. Спрашивал. — Кто ты? — прошептала я. Я попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, перед глазами всё плыло. Но я заставляла себя смотреть. Фигура надо мной была расплывчатой, чужой. Но я знала — это не он. Знала уже. — Он так и не понял, что упустил, — сказал он, и в его голосе было что-то тёмное, — А я понял сразу. Зрение прояснилось. Резко. Будто кто-то дёрнул штору. Фигура наклонилась ближе. Свет упал на лицо. Фиолетовые глаза смотрели на меня сверху вниз. Изана. — Нет! Крик вырвался сам. Я рванулась, забилась под ним, пытаясь вырваться, отползти, сбежать. Изана не двигался. Он просто смотрел на меня сверху вниз, чуть склонив голову, и в его фиолетовых глазах было что-то, от чего холод пробегал по коже. Не злость. Не похоть. Любопытство. — Ну же, — сказал он спокойно, — Попробуй. Я била его куда попало — в грудь, в плечи, в лицо. Кулаки врезались в него, но он даже не моргнул. Слишком сильный. Слишком трезвый. Слишком реальный. Мои удары становились слабее с каждым разом. Руки дрожали, мышцы горели, наркотик высасывал последние силы. — Всё? — спросил он, когда я замерла, тяжело дыша. Я смотрела на него снизу вверх и ненавидела. Ненавидела так сильно, что это чувство жгло сильнее любого наркотика. — Отвали от меня, — прохрипела я. Он усмехнулся. Медленно, не торопясь, наклонился и поцеловал меня в уголок губ. Я зажмурилась. Отвернулась. Сжалась. Его пальцы снова скользнули по бедрам. — Нет! — закричала я, — Не трогай меня! — Тсс, — прошептал он, — Тсс. Он вошёл в меня — медленно, глубоко, не останавливаясь, даже когда я закричала от боли. Боль смешивалась с наркотической эйфорией, и это было самое страшное — тело отзывалось, даже когда разум кричал «нет». — Какая же ты узкая, — сказал он задумчиво, двигаясь внутри меня, — Как же он мог удержаться? Я кусала губы до крови, чтобы не застонать. Сжимала простыни, впивалась ногтями в ладони. Но тело не слушалось. Оно подавалось навстречу, искало больше, и это было отвратительно. — Терпи, — сказал он, замедляясь, — Это нужно, чтобы потом не было так больно. — Пожалуйста… — выдохнула я, — Не надо… Он остановился. Я замерла, не веря. — Не надо? — переспросил он, — Совсем? Я молчала. Боялась дышать. Он убрал руку. Выпрямился. Посмотрел на меня сверху вниз. — Хорошо, — сказал он, — Тогда давай так. Я смотрела на него, не понимая. — Ты можешь попробовать сбежать, — сказал он спокойно, — Я даю тебе пятнадцать секунд. — Что? — Пятнадцать секунд, — повторил он, — Потом я пойду за тобой. Если успеешь спрятаться — твоя взяла. Если нет… Он не закончил. Не нужно было. — Прямо сейчас, — сказал он, отодвигаясь, — Раз. Два. Не помнила, как открыла дверь. Не помнила, как выскочила в коридор. Только этот дикий, животный страх, который гнал вперёд, заставлял ноги двигаться, даже когда они подкашивались. Коридор был длинным. Бесконечным. Стены плыли, пол уходил из-под ног, и каждый шаг давался так, будто я пробивалась сквозь воду. Дверь. Где-то там была дверь. Выход. Спасение. Я почти дошла. Ноги перестали слушаться. Просто отказали. Я упала на колени, больно ударившись о паркет, и поползла — руками, локтями, всем телом, вцепившись в эту надежду, как утопающий в спасательный круг. — Пять секунд, — раздалось за спиной. Я замерла. Голос был близко. Слишком близко. Я обернулась. Изана стоял в двух шагах. Не спешил. Не бежал. Просто шёл за мной, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. В его руке всё ещё была та самая таблетка — я видела её блеск в полумраке коридора. — Десять, — сказал он. Я рванула вперёд. Пальцы скребли паркет. Ногти сломались, но я не чувствовала боли. Только этот ужас, который разрывал грудь изнутри. — Пятнадцать, — голос стал ближе. Я почти дотянулась до двери. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Рука Изаны легла мне на плечо. — Время вышло, — прошептал он. Он поднял меня — легко, будто я ничего не весила, развернул к себе лицом. Я пыталась вырваться, но тело не слушалось. Руки были ватными, ноги не держали. Наркотик делал своё дело — превращал меня в куклу. — Не сопротивляйся, — сказал он, глядя мне в глаза, — Ты только хуже делаешь. — Отпусти меня, — прохрипела я. — Не могу, — он улыбнулся, — Ты мне нравишься, Амэя. Слишком. Он понёс меня обратно. В комнату. На кровать. Я билась. Кричала. Но звук застревал в горле, превращаясь в беззвучный хрип. Он уложил меня на спину. Навис сверху. — Знаешь, в чём твоя проблема? — спросил он, проводя пальцем по моей щеке, — Ты всегда хочешь быть сильной. Даже когда сил нет. — Убери руки, — прошипела я. — Не уберу, — он усмехнулся, — Потому что ты не хочешь, чтобы я убирал. Ты хочешь, чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то тебя держал. Я замерла. — Я знаю про тебя всё, Амэя, — продолжил он, — Про твои кошмары. Про то, как ты боишься оставаться одна. Про то, как ты ищешь тепло в тех, кто может его дать. — Ты ничего не знаешь, — выдохнула я. — Знаю, — он наклонился ближе, — Я знаю, что ты сейчас думаешь о нём. О Баджи. О том, как бы он поступил на моём месте. Я сжала кулаки. — Он бы не делал этого, — прошептала я. — Правда? — Изана приподнял бровь, — А я думаю, что делал бы. Просто не так. Не так, как я. Он снова коснулся меня. Я зажмурилась. Пыталась уйти, отстраниться, но тело не слушалось. Его пальцы двигались медленно, настойчиво, готовя меня к тому, что должно было случиться. — Не надо, — прошептала я, — Пожалуйста… — Тише, — сказал он, и в голосе появилась та самая насмешливая нотка, — Тише. Я чувствовала всё. Каждое прикосновение. Каждое движение. Тело предавало меня, отзываясь на его пальцы вопреки воле, вопреки страху, вопреки всему. — Не надо, — повторила я, уже не понимая, кого прошу. — Ты хочешь этого, — сказал он, — Просто боишься признаться. — Нет… — Да, — он наклонился к моему уху, — Твоё тело говорит громче слов. Я закусила губу, пытаясь сдержать стон. Пыталась бороться. Но наркотик уже вёл меня, растворяя границы между «не хочу» и «не могу сопротивляться». Он чувствовал это. Улыбался. — Ты даже не представляешь, как он будет злиться, когда узнает, — прошептал он, — Как будет рвать на себе волосы от того, что не уберёг. — Не трогай его, — прохрипела я. — Я не трогаю, — он усмехнулся, — Я трогаю тебя. Его пальцы сжались. Я выгнулась, сдерживая крик. — Посмотри на меня, — приказал он. Я не послушалась. — Посмотри, — повторил он. Я открыла глаза. Фиолетовые глаза смотрели на меня в упор. В них не было ни капли сомнения. — Ты запомнишь этот момент, — сказал он, — Запомнишь навсегда. И каждый раз, когда будешь с ним, ты будешь вспоминать меня. — Нет, — прошептала я. — Да, — он улыбнулся, — Потому что я теперь часть тебя. Часть, которую он никогда не сможет забрать. Он убрал руку. Я сжалась, ожидая худшего. Но он просто сел на край кровати. Смотрел на меня сверху вниз. — Беги, — сказал он вдруг. Я не поняла. — Что? — Беги, — повторил он, — Я сегодня добрый. У тебя ещё пятнадцать секунд. Потом я снова пойду за тобой. — Так нравиться играть с жертвой? — зарычала я, смотрела на него и не верила, — Зачем играть в эти игры? Если ты уже и так поймал меня один раз. — Беги, Амэя, — сказал он почти ласково, — Я даю тебе шанс. Я рванула. Плевать на гордость. На боль. На то, что сознание сходит с ума. Я бежала. Не помнила, как открыла дверь. Не помнила, как оказалась в коридоре. Только этот дикий, животный страх, который гнал вперёд, заставлял ноги двигаться, даже когда они подкашивались. Пятнадцать секунд. Я слышала его шаги за спиной. Медленные. Уверенные. Он не спешил. Он знал, что я никуда не денусь. Десять. Дверь. Какая-то дверь. Я рванула ручку — заперто. Следующая — открыто. Я влетела внутрь, захлопнула дверь, провернула замок. Руки дрожали так сильно, что я едва справлялась с задвижкой. Пять. Я огляделась. Комната была чужой, пустой, безликой. Гостевая спальня — одна из многих в этом доме. Кровать, тумбочка, шкаф. Шкаф. Я бросилась к нему, распахнула дверцу, вжалась внутрь, зарываясь в чужие пальто, затягивая их на себя, как кокон. Дверца закрылась. Темнота. Ноль. Я затаила дыхание. В коридоре раздались шаги. Медленные. Уверенные. Они приближались. — Амэя, — голос Изаны звучал почти ласково, — Ты думаешь, это поможет? Я зажмурилась. Шаги остановились у двери. Ручка дёрнулась. Заперто. — Мило, — сказал он, — Закрылась. Звук удара. Дверь вздрогнула, но выдержала. Ещё удар. Ещё. Третий — и замок хрустнул. Я сжалась в комок, вжимаясь в чужую одежду, надеясь, что он пройдёт мимо, что не заметит, что не найдёт. Скрип открываемой двери. Шаги в комнате. Медленные. Спокойные. — Знаешь, в чём твоя проблема? — спросил он, и голос был совсем близко, — Ты всегда выбираешь самые очевидные места. Дверца шкафа распахнулась. Я подняла голову. Он стоял надо мной, загораживая свет. Улыбался. — Нашёл. Я рванулась вперёд, пытаясь ударить, оттолкнуть, выцарапать ему глаза. Но руки не слушались — они были ватными, чужими, бесполезными. Удар вышел слабым, он даже не заметил. — Не трогай меня, — прохрипела я. — Не трогать? — он приподнял бровь, — А что, если я хочу? Он протянул руку. Я закрыла глаза. Холодное прикосновение металла коснулось его затылка. А голос схожий с рокотом грома — разорвал пугающую тишину: — А что, если я не хочу? Изана замер. Я открыла глаза. Я видела только его спину, загораживающую свет. Слышала только тяжёлое дыхание — не моё. Кто-то стоял на пороге. Кто-то, чей голос заставил Изану остановиться. — Ты не в Японии, — сказал тот же голос, и в нём не было ни капли сомнения, — Здесь не твои мальчишечьи банды. И если ты сейчас не уберёшь руки… Финал этого вечера будет не таким, как ты планировал.