Часть 29: Глаза кракенов.

Изана замер. Я видела только его спину, загораживающую свет. Слышала только тяжёлое дыхание — не моё. — Ты не в Японии, — сказал тот же голос, и в нём не было ни капли сомнения, — Здесь не твои мальчишечьи банды. И если ты сейчас не уберёшь руки… Финал этого вечера будет не таким, как ты планировал. Изана медленно, очень медленно, убрал руку с моего плеча. Выпрямился. Повернулся к двери. — Икари, — сказал он, и в голосе не было удивления. Только любопытство. Она стояла на пороге. Костюм сбился, волосы растрепаны — она неслась сюда, не глядя на себя. Но пистолет в её руке не дрожал. Смотрела на Изану с таким выражением, которое я видела только тогда — когда она собиралась стереть кого-то с лица земли. — Уходи, — сказала она тихо. Не просьба. Не совет. Приказ. Изана усмехнулся. — Ты пришла с пистолетом на вечеринку к своему партнёру? Невежливо. — Я пришла за своим человеком, — голос Икари стал тише, но от этого только страшнее, — А ты сейчас уйдёшь. Пока я не забыла, чей ты брат. Он приподнял бровь. На его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление. — Шиничиро, — сказала Икари, и это имя повисло между ними, тяжёлое, как камень, — Я знала тебя, когда ты был просто мальчишкой из приюта, к которому он приходил. Я знала тебя, когда ты строил свою банду. И я знаю тебя сейчас. Она сделала шаг вперёд. Пистолет упёрся ему в грудь. — Ты не в Японии, Изана. Здесь не твоя территория. И если ты сейчас же не исчезнешь… — Что? — он усмехнулся, — Убьёшь меня? Прямо здесь? При всех гостях? При твоём драгоценном партнёре Кайле? — Я не буду тебя убивать, — сказала Икари спокойно. Слишком спокойно. Она перезарядила пистолет. Медленно. Смакуя каждое движение. Щелчок затвора прозвучал в тишине как выстрел. Я смотрела на неё и не узнавала. В её глазах не было ничего. Не той холодной ярости, которую я видела в больнице. Не той жёсткой уверенности, с которой она командовала. Пустота. Абсолютная, бездонная пустота. Глаза кракенов. Те, кто владеют восточным преступным синдикатом. Те, кто убивают без колебаний, потому что для них это не вопрос морали — вопрос выживания. — Сейчас ты уйдёшь, — сказала Икари, и её голос был таким же пустым, как глаза, — Или я начну считать. — До трёх? — усмехнулся Изана. — До пятнадцати, — она улыбнулась. Холодно. Страшно, — Как ты любишь. Он замер. — Раз. Изана смотрел на неё. Оценивал. Взвешивал. — Два. Он перевёл взгляд на меня. На сломанные ногти, на дрожащие руки, на чужую одежду, в которую я зарывалась в шкафу. — Три. — Ладно, — он поднял руки, делая шаг назад, — Я ухожу. — Четыре. — Я сказал — ухожу. — Пять. Он развернулся. Пошёл к двери. Остановился на пороге. Обернулся. — Знаешь, Икари, — сказал он, и в голосе появилась та самая тёмная усмешка, — Шиничиро был бы разочарован. Ты стала такой… Предсказуемой. Икари дёрнулась. Я видела это краем глаза — как её рука дрогнула, как пальцы сжались на спусковом крючке. На секунду мне показалось, что она выстрелит. Но она сдержалась. — Шесть, — сказала она, и голос был ледяным. Изана усмехнулся и вышел. Дверь закрылась. Тишина. Икари стояла, глядя на закрытую дверь, и я видела, как тяжело она дышит. Как её рука, всё ещё сжимающая пистолет, дрожит. Медленно, очень медленно, она опустила оружие. Потом повернулась ко мне. В её глазах снова появилась жизнь. Не та пустота, которая была минуту назад. Что-то другое. Что-то, чему я не могла найти названия. — Амэя, — сказала она тихо, — Выходи. Я не могла пошевелиться. Тело не слушалось. Руки были ватными, ноги не держали. Я сидела в шкафу, сжавшись в комок, и смотрела на неё, не в силах сделать ни движения. Она опустилась на колени. Протянула руку. — Выходи, — повторила она. Я не взяла её. Не могла. Икари вздохнула. Забралась в шкаф сама. Обняла меня — крепко, по-настоящему, как тогда, раньше, когда я тонула в панике. — Всё хорошо, — прошептала она, — Я здесь. Ты в безопасности. Я не верила. Не могла верить. Но её руки были тёплыми, настоящими, и я уткнулась лицом ей в плечо, чувствуя, как дрожь потихоньку отпускает. — Надо уходить, — сказала она, отстраняясь, — Сможешь встать? Я попыталась. Ноги подкосились сразу — она подхватила меня, не дала упасть. — Не получится, — прошептала я. — Ничего, — она достала откуда-то из-за спины свёрток, — Я помогу. В свёртке была одежда. Простая, не та, в которой я пришла. Джинсы, толстовка, кеды. — Надевай, — сказала она, — Быстро. Я попыталась. Пальцы не слушались, пуговицы выскальзывали, молния застревала. Я злилась, плакала, не могла справиться с простыми вещами, которые раньше делала не глядя. — Тихо, — Икари убрала мои руки, — Я сама. Она одевала меня, как маленькую. Медленно, терпеливо, не спрашивая, не торопя. Джинсы. Толстовка. Кеды. Всё было великовато, пахло незнакомым стиральным порошком. Чья-то чужая одежда. Может, Икари. Может, кого-то из её людей. Это не имело значения. — Готова? — спросила она. Я кивнула. Она взяла меня за руку и повела к двери. В коридоре было пусто — гости разъезжались, я слышала гул голосов, хлопанье дверей, крики репортёров где-то у главного входа. — Чёрный ход, — коротко сказала Икари, — Там никого. Мы шли медленно. Я спотыкалась, ноги не слушались, но она держала крепко, не давая упасть. — Кен? — прошептала я, — Рейн? — С Секкаем, — ответила она, — В другой машине. Чтобы не привлекать внимание. — Аллен? — Тоже с ними. Я кивнула. Мы вышли через служебный вход. Машина Икари стояла у самого выхода, мотор работал. Она открыла дверь, усадила меня на переднее сиденье. Я откинулась на спинку, закрыла глаза. — Я сейчас, — сказала Икари. Я слышала, как она обходит машину, открывает дверь, садится за руль. Как заводит двигатель. — Поехали, — сказала она. Машина тронулась. Я открыла глаза. Смотрела в окно на дом отца, который становился всё меньше, на толпу журналистов у входа, на полицейские машины, подъезжающие к воротам. — Что там было? — спросила я. — Скандал, — коротко ответила Икари, — Кайл устроил сцену. Кристал увезли в наручниках. Джеймсона тоже. Пресса скупает всё, что можно. — А Кен? — Не волнуйся, — её голос стал мягче, — С ними всё в порядке. Я говорила с Алленом. Они выехали раньше. Я кивнула. — Икари, — прошептала я. — М? — Он… — голос сорвался. — Знаю, — перебила она, и в голосе появилась та самая сталь, — Знаю. Я закрыла глаза. Машина плыла сквозь ночь. Я смотрела в окно и ничего не видела. Огни проносились мимо — жёлтые, белые, красные — но они не складывались в картинку. Только пятна. Только разводы. Только эта пустота, которая разрасталась внутри, заполняя всё пространство, где ещё недавно была боль. Теперь не было даже боли. Было ничего. Меня трясло. Не крупно, не заметно со стороны — мелко, глубоко, где-то под кожей. Зубы стучали, хотя в машине было тепло. Руки лежали на коленях, и я смотрела на них, пытаясь понять, чьи они. Мои. Вроде. Я поднесла их к лицу. Пальцы дрожали. На некоторых ногти были сломаны — я не помнила, когда это случилось. Не помнила, как бежала по коридору. Не помнила, как пряталась в шкафу. Помнила только его глаза. Фиолетовые. И голос. Шёпот над ухом:

«Ты запомнишь этот момент. Запомнишь навсегда»

— Скоро приедем. Голос Икари. Ровный. Спокойный. Я не ответила. Не могла. Она не повторила. Не сказала ничего больше. Мы ехали в тишине. Только шум шин и моё дыхание — слишком частое, слишком поверхностное. Я открыла рот. Хотела что-то сказать. Объяснить. Попросить прощения. За всё. Из горла вырвался только хрип. — Не надо, — тихо сказала Икари, — Молчи. Я зажмурилась. И вдруг поняла, что не могу дышать. Воздух не шёл. Лёгкие сжались, отказываясь работать. Паника накрывала волной, смывая остатки контроля. Я сжалась в комок, вцепившись в свои плечи, и не могла выдохнуть. — Амэя! — голос Икари. Ближе. Машина остановилась. Я даже не заметила, как она припарковалась. — Смотри на меня. Её руки легли мне на плечи — тёплые, тяжёлые, настоящие. Она развернула меня к себе. — Дыши. Со мной. Раз. Два. Я пыталась. Вдыхала. Выдыхала. Снова вдыхала. — Молодец, — сказала она, — Ещё раз. Я дышала. Медленно выравнивалась. А потом разревелась. Слёзы хлынули сами, без предупреждения. Я рыдала навзрыд, захлёбываясь воздухом, вцепившись в куртку Икари, уткнувшись лицом ей в плечо. Всё, что я сдерживала — весь ужас, всю боль, всю эту чудовищную пустоту — выходило наружу. В голове лишь одно. Когда она вообще надела куртку? А важно ли это было сейчас? Как странно, что именно сейчас я задумалась об этом. Икари же не говорила ни слова. Просто держала. Обнимала крепко, надёжно, как тогда, в больнице. Как всегда. — Он сказал… — выдохнула я сквозь рыдания, — Он думал… я думала это Кейски… я думала это он… — Тсс, — Икари погладила меня по спине, — Тсс. — Я хотела его… я так хотела его, а это был… — Я знаю. — Когда я поняла… когда увидела его глаза… — голос сорвался, — Он уже был во мне. Он уже… Я не могла закончить. Слова застревали в горле, смешивались с рыданиями, выходили какими-то обрывками. — Он понял всё, — прошептала я, — Он смеялся. Сказал, что Кейски идиот, что не взял меня сам. Икари молчала. Только гладила меня по спине, не перебивая. — А потом он дал мне пятнадцать секунд, — продолжала я, — Сказал, чтобы я бежала. Дал надежду. А сам… Он просто ждал. Знал, что я никуда не денусь. — Он больше не тронет тебя, — тихо сказала Икари. — Ты не можешь этого знать, — прошептала я. — Могу, — ответила она, и в голосе появилась та самая сталь, — Потому что если он подойдёт к тебе ещё раз — я убью его. Забыв обещание данное Шину, даже не думая. Я подняла на неё глаза. В её зелёных глазах не было пустоты, которую я видела в комнате. Там была ярость. Холодная, сдерживаемая, но живая. И боль, та самая глубокая, что появлялась только при упоминание Шиничиро. — Поехали, — сказала она, — Нас ждут. Дом встретил меня теплом и светом. Прихожая, которую я помнила. Запах дерева и чего-то домашнего, уютного. Тихий гул голосов из гостиной. Икари взяла меня за руку и повела внутрь. — Они знают? — спросила я. — Что ты пропала — знают. Остальное — нет. Я кивнула. Мы вошли в гостиную. Первым я увидела Кена. Он сидел на краю дивана, сцепив руки в замок, и смотрел в одну точку. Увидев меня, вскочил. Рванул ко мне — и замер в шаге. Его глаза скользнули по моему лицу, по моим рукам, по одежде — чужой, не моей. Он всё понял. Всё, что нужно. — Амэ… — выдохнул он. Я не могла ответить. Рейн стоял у камина, бледный, растерянный, совсем ребёнок. Увидев меня, он дёрнулся, но не подошёл. Не знал как. Не знал, можно ли. Аллен сидел в кресле, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Его лицо было серым от усталости и тревоги. Я смотрела на них. На своих братьев. На своего дядю. На людей, которые ждали меня. Живые. Настоящие. Я жива. Я вернулась. — Ами! Широ вылетел откуда-то из-за дивана и вцепился в мои ноги, обнимая изо всех сил. — Ами, ты приехала! Я скучал! Ами, почему ты плачешь? Я не знала, что плачу. Только почувствовала, как по щекам течёт что-то тёплое. — Всё хорошо, малыш, — прошептала я, словно пытаясь саму себя заставить в это поверить, — Всё хорошо. Икари мягко отцепила его. — Широ, иди к себе. Ами нужно отдохнуть. — Но… — Иди. Он послушался. Уходя, обернулся и помахал мне рукой. Я помахала в ответ. — Амэя, — Аллен поднялся, — Что случилось? Мы… — Потом, — перебила Икари, — Сначала — ванная. Потом — отдых. И возможно после разговоры. Аллен кивнул. Кен сжал кулаки, но промолчал. Рейн смотрел на меня с ужасом в глазах. Икари повела меня наверх. Ванная была белой, чистой, стерильной. Икари включила воду. Пар поплыл вверх, заволакивая зеркало. — Раздевайся, — сказала она просто. Я замерла. Она поняла. Мне не нужно было говорить. Не нужно объяснять. Она все знала, чувствовала и не давила. Отвернулась. Отошла к двери, встала спиной. — Я не смотрю. Раздевайся. Я стянула с себя чужую одежду. Бросила на пол. Стояла голая, дрожа, и смотрела на свои руки. На них не было следов. Ничего. Чистые. Но я чувствовала его пальцы. Всё ещё. Я шагнула под воду. Горячая. Обжигающая. Правильная. Я стояла и смотрела, как вода стекает по телу. По груди, по животу, по бёдрам. Она уносила с собой запах, прикосновения, память. Но не уносила. Я помнила. Когда наркотик начал отпускать, память не уходила — она становилась чётче. Острее. Больнее. Я помнила, как его пальцы скользили по моему телу. Как он смеялся, когда понял, что я девственница. Как он вошёл в меня — медленно, глубоко, не останавливаясь, даже когда я кричала. Я помнила момент, когда зрение прояснилось. Фиолетовые глаза. Он уже был во мне. Я не могла остановить это. Не могла вырваться. Только лежать и смотреть в эти глаза, чувствуя, как тело предаёт меня, отзываясь на его движения вопреки воле, вопреки страху, вопреки всему. Я взяла мочалку. Намылила. Начала тереть. Сильнее. Ещё сильнее. До красноты, до жжения, до боли. Дверь открылась. — Амэя, — голос Икари был тихим, — Хватит. Я не остановилась. Она подошла. Забрала мочалку. Взяла мыло. — Я сама, — сказала она. И вымыла меня. Как маленькую. Как ребёнка. Медленно, бережно, смывая с меня всё, что налипло. Я закрыла глаза. Её руки были тёплыми, уверенными. Я не помнила, чтобы меня кто-то мыл. Никогда. Даже в детстве. Моя мать исчезла раньше, чем я научилась помнить. А Икари сейчас делала это — просто, без слов, без вопросов. Как будто так и надо. Как будто она всегда была здесь. Я плакала. Вода смешивалась со слезами, и Икари не видела. Но она чувствовала. — Я здесь, — сказала она, — Я здесь. Когда всё было закончено, Икари отступила на шаг. Дала мне выйти самой. Я стояла, обхватив себя руками, чувствуя, как полотенце впитывает капли. Оно было большим, мягким, почти невесомым — но я чувствовала себя в нём как в коконе. Безопасно. Тепло. Но ненадолго. Икари подошла к зеркалу, протёрла запотевшую поверхность. — Иди сюда, — сказала она, — Смотри. Я посмотрела. Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Красные глаза, опухшее лицо, дрожащие губы. Синяки на бёдрах, которые виднелись из-под полотенца. Следы, множество следов оставшихся на моем теле. Но было ли это моё тело? — Кто это? — прошептала я. — Ты, — ответила Икари, — Живая. Настоящая. — Я не узнаю себя. — Узнаешь. Потом. Она обняла меня за плечи. Я прислонилась к ней, закрыла глаза. — Ты можешь ненавидеть себя сейчас, испытывать стыд, вину, но ты не виновата, — прошептала она, — Никто не осудит тебя. Никто не скажет, что ты ошибка, что это была твоя вина. Но если кто-нибудь рискнет сказать обратное, не включая свой недоразвитый мозг… Дно моего порта, покажется ему божем даром. Пойдем… Я отведу тебя в комнату. Поспишь. — Я не смогу. — Сможешь. Наркотики почти вышли. Теперь твой организм будет требовать отдыха, прежде чем ломка не начнет сводить с ума. — А если мне приснится? — прошептала я. — Если приснится — я буду рядом, — ответила Икари, — Обещаю. Она обняла меня за плечи, ещё крепче. Держа. Давай мне миг просто выдохнуть. Я отдалилась от неё, закрыла глаза втягивая в нос запах геля для душа и её духов. И в этот момент снизу раздался шум. — Где она?! — голос. Громкий. Родной. Невозможный. Я замерла. — Кейски, тише! — это Кен. — Где Амэя, я спрашиваю?! — Наверху, в ванной, но… Я смотрела на дверь. Слушала шаги. Тяжёлые, быстрые, взлетающие по ступенькам. — Амэя! Он появился на пороге. Кейски. В той самой толстовке, в которой я видела его в последний раз. С растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами, с лицом, искажённым тревогой. Увидев меня, он замер. — Амэ… — выдохнул он. И мир взорвался. Я отшатнулась, вырвавшись из рук Икари. Врезалась спиной в стену. Руки взметнулись вперёд, загораживаясь, защищаясь. — Не трогай меня! — закричала я, — Не подходи! — Амэя, это я, это Кейски, ты что… — НЕТ! — я забилась в угол, вжимаясь в стену, — Не подходи! Уходи! Не трогай меня! Он шагнул ко мне. — НЕТ! — закричала я, — УБИРАЙСЯ! Кейски застыл на месте. Его лицо побелело. Руки опустились. В коридор влетел Кен. За ним — Рейн, Аллен. Все замерли, глядя на меня. Я смотрела на Кейски — на его лицо, на его глаза — и не верила. Он был здесь. Живой. Настоящий. Но правда ли настоящий? Наркотик всё ещё пел в крови. И мозг кричал: ловушка. Это ловушка. Снова. — Икари… — прошептала я, — Пожалуйста… Она поняла. Подошла. Встала между мной и ними. — Все вниз, — сказала она жёстко, — Сейчас же. — Икари, но… — Кен, уведи его, — она кивнула на Кейски, который стоял, не двигаясь, смотря на меня, — Уведи, пока я не выкинула его силой, пожалев, что привезла его сюда. — Икари, что происходит? — голос Кейски сорвался, — Почему она… почему она… — Потому что она под наркотиками, — оборвала Икари, — И потому что она не знает, настоящий ты или очередная иллюзия. Если ты сейчас не уйдёшь, у неё будет паническая атака. Ты этого хочешь? Кейски смотрел на меня. Я сжималась в углу, дрожа, закрывая лицо руками. — Амэ… — выдохнул он. — Кен! — рявкнула Икари. Кен схватил Кейски за плечо. Дёрнул. — Пошли. На первый этаж. Сейчас. — Но… — Пошли, твою мать! Он потащил его вниз. Кейски упирался, оглядывался, пытался вырваться. — Амэя! — крикнул он напоследок, — Амэя, это я! Дверь внизу захлопнулась. Я сползла по стене на пол. — Я знаю, — прошептала я в пустоту, — Я знаю. Но тело не верило. Икари помогла мне подняться. Увела в комнату, уложила в постель. Поправила одеяло. — Почему он здесь? — голос был тихим, хриплым, вовсе не моим. Пальцы Икари замерли на одеяле, она не поднимала глаз, словно осознавая, что допустила ошибку, — Почему? — После твоего срыва… — начала она, но запнувшись замолчала, через мгновение выдохнула, продолжив, — Я боялась того, что твое сознание снова может начать сходить с ума. Сразу после того как ты вышла из моей машине, я направила распоряжение в Японию, чтобы его срочно направили сюда. Но мы не успели, слишком поздно попали в дом Кайла. — Так ты задержалась из-за того, что он был с тобой? — Да, — не зная, что сказать, я молчала. В голове было слишком много мыслей. Кейски был в доме моего отца, когда я под наркотиками думала, что была с ним, он был где-то рядом, в том момент когда я… — Спи, — сказала она, прерывая ряд мыслей. — Я не смогу. — Сможешь. Она села в кресло у окна. — Икари, — прошептала я. — М? — Это был он. Настоящий. Да? — Да. — Почему я… — Ты под наркотиками, — сказала она спокойно, — И ты пережила то, что ни один человек не должен переживать. Твой мозг защищается. Он не знает, кому можно верить. Я закрыла глаза. — Он ждёт, — прошептала я. — Да. — Ему больно. — Ему не больно, — поправила Икари, — Ему страшно. Это разные вещи. Я молчала. — Икари, — прошептала я снова. — М? — А если я не смогу смотреть на него без страха? Из-за вины? — Сможешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты любишь его, — сказала она, — А любовь сильнее страха. Всегда. Я закрыла глаза. В этот раз кошмары не пришли. И как я узнала намного позже. Внизу в то время пока я сражалась со своими демонами, на первом этаже, Кейски пытался не выпустить свои.

***

Кейски сидел на диване, сжав голову руками. Локти упирались в колени, пальцы вцепились в волосы так, что побелели костяшки. Он не поднимал головы, не смотрел на Кена. Просто сидел и дышал — тяжело, прерывисто, будто воздух застревал в горле. — Она не верит мне, — сказал он тихо, в пол. Кен стоял рядом, глядя на него. — Она не верит себе, — ответил Кен, — Это разные вещи. — Я должен был быть там. — Ты не мог. — Я должен был её защитить. — Ты не мог, — повторил Кен, — Никто не мог. Икари привезла тебя как только узнала. Ты здесь. Это главное. Кейски поднял голову. — Кто это сделал? Кен молчал. — Кто? — повторил Кейски, и в голосе появилась та самая тёмная нотка, которая пугала всех, кто его знал. — Она не сказала, — ответил Кен. — Почему? — Потому что не готова. Кейски сжал кулаки. — Я найду его. — Найдёшь, — Кен кивнул, — Но не сейчас. Сначала она должна прийти в себя. А для этого ты должен быть здесь. Живым. Свободным. А не в тюрьме за убийство. Кейски посмотрел на него. — Ты просишь меня ждать? — Я прошу тебя быть рядом, — ответил Кен, — Когда она будет готова. Он сидел на диване, сжав голову руками, и не знал, сколько ещё сможет ждать. Но знал — будет ждать. Столько, сколько потребуется. Но эта злость никуда не уходила, она искала выход, найдя в том, что после Икари убьет вместе с Кейски.

***

Я проснулась от того, что перестала дрожать. Странное ощущение — будто внутри что-то остановилось. Не боль, не страх, не пустота. Просто… тишина. Часы на тумбочке светились зелёным: 3:14. Икари сидела в кресле у окна. Голова чуть склонена набок, руки сложены на груди. Спала. По-настоящему, крепко, как человек, который вырубился от усталости, а не просто прикрыл глаза. Я смотрела на неё и понимала: она знает больше, чем сказала. Все эти намёки, недомолвки, взгляды — за ними что-то было. Что-то, что она объяснит завтра или через неделю. Но сейчас — сейчас мне нужно было двигаться. Я села на кровати. Тело слушалось плохо — мышцы дрожали, ноги казались ватными, а в голове гудело, будто там поселился рой пчёл. Но я встала. Накинула халат поверх пижамы, в которой спала. Подошла к двери. Икари не шелохнулась. Я вышла в коридор. Тишина. Только где-то далеко тикали часы. Я подошла к перилам, посмотрела вниз — и замерла. Холл первого этажа был разгромлен. Диван — перевёрнут. Кресла — свалены в кучу. Журнальный столик лежал на боку, одна ножка отломана. На полу — осколки стекла, рассыпанные книги, подушки, чья-то куртка. Я смотрела на этот погром и не могла пошевелиться. Что здесь произошло? Кто? А потом вспомнила как через глубокий сон слышала крики. Грохот. Голос Кейски, который рвался ко мне. Он. Он сделал это. Меня трясло. От холода? От страха? Я не знала. Ноги подкашивались, но я держалась за перила и смотрела вниз. Там, в гостиной, горел свет. Один торшер, в углу. И в его тусклом свете я увидела его. Кейски. Он сидел на полу, уткнувшись лицом в спинку перевёрнутого дивана. Спал. Крепко, тяжело, как человек, которого вырубили снотворным. Я смотрела на него и не верила. Он был здесь. Настоящий. Не иллюзия, не галлюцинация, не ловушка. Просто Кейски. Мой Кейски. Я начала спускаться. Каждая ступенька давалась с трудом. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Я не знала, случится ли паника. Не знала, как отреагирует мозг, когда я окажусь рядом. Но тело уже решило. Я подошла к дивану. Остановилась за его спиной. Он не слышал. Спал так крепко, что даже не пошевелился. Я подумала: Икари дала ему снотворное. Может, и успокоительное. Судя по тому, что творилось в холле — без этого было не обойтись. Я опустилась на колени. Медленно, очень медленно, придвинулась к нему. И прижалась щекой к его спине. Ткань футболки была тёплой. Под ней — живое тепло, ровное дыхание, медленные удары сердца. Я закрыла глаза и вдохнула. Он пах так, как я помнила. Мыло, дешёвый парфюм, тот самый запах, который стал для меня домом. Я прижалась сильнее. Вцепилась пальцами в его футболку. Замерла. Если утром он увидит во мне грязь — я пойму. Если оттолкнёт — я приму. Но сейчас, в эту секунду, мне нужно было это тепло. Он шевельнулся. Я затаила дыхание. — Амэ? — голос тихий, сорванный, сонный. Он не открыл глаз, просто позвал, проверяя, не снится ли ему. Я не ответила. Только прижалась крепче. — Амэя, — повторил он. Уже твёрже. — Прости, — выдохнула я. И это было единственное слово, которое я смогла выдавить. Он замер на секунду. А потом развернулся. Медленно, осторожно, чтобы не спугнуть. Взял меня за плечи. Притянул к себе. Я оказалась у него на груди, лицом в шею, вдохнула его запах полной грудью. Его руки легли мне на спину — не сжимая, не удерживая. Просто обнимая. Я чувствовала: если захочу, смогу отстраниться. Легко. Но я не хотела. — Тсс, — прошептал он мне в волосы, — Тсс. Я здесь. И я заплакала. Не так как плакала до этого с Икари. Тихо, беззвучно, уткнувшись ему в шею. Слёзы текли сами, а он просто гладил меня по спине и молчал. — Я думала, это ты, — прошептала я, — Я так хотела, чтобы это был ты. — Я знаю. — А он… он сказал… он думал, что ты… — Тсс, — перебил он, — Не надо. Не сейчас. Я зажмурилась. — Ты простишь меня? — спросила я. — За что? — За то, что закричала. За то, что не поверила. За то, что… — Амэя, — он чуть отстранился, взял моё лицо в ладони, заставил посмотреть на себя. В его глаза — карие, тёплые, живые, — Ты ни в чём не виновата. Ты слышишь? Ни в чём. — Но я… — Заткнись, — сказал он мягко, — Просто заткнись и дай себя обнять. Я всхлипнула. Улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь всё. Он прижал меня к себе, и я снова уткнулась лицом ему в шею. — Я никуда не уйду, — прошептал он, — Слышишь? Никуда. Я кивнула. И впервые за эту долгую, бесконечную ночь почувствовала, что могу дышать.