Часть 31: Гнездо.

Я не помнила, когда уснула. Только что я стояла у окна в своей комнате, смотрела, как за ним сереет предрассветное небо, а в следующую секунду провалилась в темноту, даже не успев дойти до кровати. Спала я без снов, без сновидений, без той чёрной пустоты, в которую так боялась падать. Просто — выключилась. Организм взял своё, и я была благодарна ему за эту короткую передышку. Очнулась я от того, что за окном кто-то завёл машину. Звук был резким, рвущим тишину, и сердце забилось где-то в горле прежде, чем я успела понять, я в безопасности. Я в доме Икари. Никто не придёт. Никто не тронет. Я села на постели, прислушиваясь к себе. Тело слушалось. Не идеально, мышцы ещё помнили ту ватную тяжесть, от которой хотелось просто лечь и не вставать, но оно слушалось. Голова была ясной. Мысли не путались, не распадались на цветные пятна, не убегали в ту сторону, куда я запретила себе смотреть. Я сделала глубокий вдох. Выдохнула. Потом ещё один. За окном снова заурчал мотор. Я подошла к окну. Отодвинула штору. На улице было темно — ещё даже не начало светать. Фонари разгоняли тьму жёлтыми пятнами, и в этом свете я увидела знакомый силуэт. Машина. Чёрная, большая, тонированная. Таких у Икари было несколько — эта стояла в гараже особняка и выезжала только по особым случаям. Я видела её дважды за всё время: когда Икари зачищала территорию на востоке, и когда она встречала партию груза, о которой никто не должен был знать. Дверца открылась. Икари вышла первой. Я узнала её сразу — по прямой спине, по плавным, хищным движениям, по тому, как она оглядывалась, прежде чем сделать шаг. На ней был тот самый деловой костюм, в котором она обычно ездила на переговоры с партнёрами: чёрный пиджак, белая рубашка, брюки. Но сейчас всё это было в крови. Тёмные пятна на белой ткани. Разводы на рукавах. Что-то ещё, чему я не могла найти названия, но что заставило моё сердце пропустить удар. За ней шёл Секкай. Он выглядел так же, как всегда. Каменное лицо, пустые глаза, руки в карманах. Но на его рубашке тоже была кровь. Чужая. Рядом с ними трое. Я узнала их всех: Дзюн, который был с Икари дольше всех, поджарый, молчаливый, с татуировкой на шее. Кай, угрюмый здоровяк, отвечавший за силовые решения. Они были из личного отряда Секкая, те кого он нашел сам, принял не спрашивая мнения главы. Рен — Рениас Калос, начальник АйТи отдела кракенов. Воспитанник Икари, главная её заноза и язва. Сердце пропустило удар — не от страха, от чего-то другого. От неожиданности. От того, что я не видела его почти четыре месяца, а он стоял там, в свете фар, и смотрел на дом так, будто никогда отсюда не уезжал. Я смотрела на Рена и вспоминала тот день, когда только попала в гнездо. Мне было двенадцать, я не доверяла никому, даже Икари. И он — тогда ещё просто парень с вечно взлохмаченными волосами и синяком под глазом — сунул мне банку энергетика и сказал:

«Держи. Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И не смотри на меня волком — я не враг. Просто тот, кто тоже не спит по ночам»

С тех пор он всегда был рядом. Не навязчиво. Просто — когда я падала, он оказывался рядом. А сейчас он был другим. Не тем Реном, которого я помнила в гнезде — в серых спортивных штанах, в огромном худи, в тапках-динозаврах, которые подарил ему Широ. Сейчас на нём были чёрные брюки, белая рубашка с расстёгнутым верхом, серый пиджак. Волосы, всегда взлохмаченные, были уложены назад. Открывалось лицо — высокие скулы, тонкая линия подбородка, ярко-зелёные глаза, которые смотрели на мир с той самой лёгкой, почти ленивой усмешкой, которую я знала так хорошо. Он выглядел шикарно. Непривычно. Чуждо. Но когда его взгляд скользнул вверх, к моему окну, и встретился с моим на секунду я увидела того Рена, которого помнила. Того, кто учил меня держать удар. Того, кто стал моим другом раньше, чем я поняла, что такое дружба. Его лицо, до этого спокойное, почти серьёзное, вдруг изменилось. В уголках губ появилась знакомая усмешка. Глаза засветились тем самым огоньком, который я видела, когда он готовил очередную провокацию или взламывал чей-то сервер просто потому, что ему было скучно. Он пошевелил губами. Я не слышала, что он сказал — но прочитала. — Здравствуй, пташка… Я не улыбнулась в ответ. Не могла. Слишком много мыслей крутилось в голове, слишком много вопросов, на которые не было ответов. Но внутри что-то дрогнуло. Он был здесь. Живой. Настоящий. Все они были в крови. Не своей. Я стояла у окна и смотрела, как Икари открывает дверь своим ключом. Как кивает Секкаю, чтобы тот оставался снаружи. Как заходит в дом, оставляя за собой тёмные следы на светлом полу. Рен замер на секунду — и шагнул следом. Не спросил разрешения. Не посмотрел на Икари. Просто вошёл, будто имел на это полное право. Икари не обернулась. Но я заметила, как напряглись её плечи. Сердце билось где-то в горле, но я не боялась. Не могла бояться. Потому что знала — эта кровь пролита не просто так. Она значила предательство. Я вышла из комнаты. Ноги не дрожали. Лестница не пыталась уйти из-под ног. Я спускалась медленно, держась за перила, но не потому, что боялась упасть, просто чтобы дать себе время. Чтобы понять, что я скажу. Икари стояла в прихожей, снимая пиджак. Услышала мои шаги — замерла. Повернулась ко мне. В её глазах не было удивления. Только усталость и какая-то глубокая, давно знакомая мне пустота. Та самая, что появлялась, когда она возвращалась с дел, о которых лучше было не спрашивать. — Амэя, — сказала она, — Ты не спишь. — Я услышала машину, — ответила я. Она смотрела на меня. Оценивала. Взвешивала, сколько правды я выдержу. — Чья это кровь? — спросила я тихо. Она не ответила сразу. Подошла к бару, налила себе виски. Сделала большой глоток. — Тех, кто заслужил, — сказала она наконец. Я смотрела на неё. На её руки, они не дрожали. На её лицо — ни одной эмоции. Только сталь. Только та самая пустота, которую я научилась распознавать и которая пугала меня меньше, чем собственная беспомощность. — Джейн? — спросила я. Она покачала головой. — Ещё нет. Но скоро. Я кивнула. Не стала спрашивать про остальных. Не нужно было. В прихожей за моей спиной раздался шорох. Рен. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. В его зелёных глазах всё ещё горела та самая искра, но в ней появилось что-то ещё. Что-то, чему я не могла найти названия. — Ты не должен был заходить, — напомнила ему Икари, не поворачиваясь. — А ты не должна была возвращаться в крови, — ответил Рен. Его голос был ровным, почти безразличным, но я слышала в нём то, что обычно скрывалось за этой маской. — Я приказала тебе ждать в машине. — Я ослушался. — Почему? Рен перевёл взгляд на меня. Усмехнулся — уголком губ, чуть грустно, почти незаметно. — Потому что она смотрела на меня из окна, — сказал он, — Не мог же я уехать, не поздоровавшись. Икари выдохнула. Не зло — скорее, устало. — Вы, дети, меня когда-нибудь угробите, — сказала она, прошла мимо него в гостиную, жестом приглашая следовать за собой. Рен не двинулся. Смотрел на меня. Я смотрела на него и вдруг вспомнила тот день. Три года назад. Секкай с занесённым ножом — его глаза были пустыми, как всегда. Рен тогда загораживал собой серверную стойку, и я не думала. Просто влезла между ними. — Кракены своих не жрут, — сказала я и ткнула Секкая шокером. После этого Рен не отходил от меня неделю. Не говорил спасибо. Просто был рядом. Как сейчас. — Ты не изменился, — сказала я. — А ты стала старше, — он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, — И грустнее. Это не идёт тебе, пташка. — Отвали. — Не отвалю. Я же единственный, кто может говорить тебе правду и не бояться быть убитым. Икари не в счёт, её все боится. Я фыркнула. Рен улыбнулся — своей кривой, мальчишеской улыбкой, от которой когда-то у половины девушек в гнезде подкашивались колени. — Я скучал по тебе, — сказал он. — Я тоже, — ответила я. И только потом заметила, как его рука дёрнулась — будто хотела коснуться меня. Он отдёрнул её, сделал вид, что поправляет воротник, — Почему ты не написал? — спросила я. — Думал, тебе нужно время, — ответил он, — Привыкнуть. — К чему? — К новой жизни. К брату. К тому, что я не рядом. — Рен… — У меня был день рождения, — сказал он вдруг, — Двадцать восьмого июля. Мне исполнилось двадцать. Я замерла. — Я не… — Ты забыла, — он улыбнулся. Но глаза… В его глазах было что-то, чему я не находила названия. Будто он привык, что его забывают. И перестал надеяться на обратное, — Ничего страшного. У тебя было много дел. Поздравишь в следующем году Я не помнила про день рождения. Не помнила, потому что в голове было только одно — второе августа. Нападение на Кена. Потом больница. Потом Изана. Потом наркотики. Потом ломка. И Кейски. Кейски, который был рядом. Кейски, в котором я утопала, забывая обо всём остальном. Я хотела извиниться. Он шагнул вперёд. Остановился в шаге от меня. Я чувствовала его запах — парфюм, цитрусы и древесина, тот самый, который я помнила по гнезду. — Я не… — Правда, Амэя, — перебил он, — Всё в порядке… У тебя круги под глазами, — перевел тему он, — Ты не спала? — Сложно было спать последние несколько дней. — Из-за ломки? Я кивнула. Он помолчал. Потом спросил: — Тебе было больно? — Не так, как раньше, — ответила я, — Икари помогала. — Хорошо. Он не сказал «мне жаль». Не сказал «я должен был быть рядом». Просто принял. Как всегда. Он сжал мою руку. Коротко, чуть крепче, чем нужно. И отпустил. — Мне пора, — сказал он, — Икари убьёт меня, если я не вернусь в гнездо до рассвета. — Ты уезжаешь? — Надо. Я кивнула. Он направился к двери. Остановился на пороге, обернулся. — Мы увидимся скоро, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Я гений, — он усмехнулся, — Гении всё знают. И вышел. Дверь закрылась. Я стояла в прихожей, смотрела на пустой дверной проём. В гостиной Икари разговаривала с кем-то по телефону — голос её был ровным, деловым, без тени той усталости, которую я видела несколько минут назад. Я подошла к окну. Высунулась. Рен уже садился в машину. Завёл двигатель. Посмотрел в мою сторону. Помахал рукой — и уехал. Я смотрела вслед. Думала о том, что не поздравила его с днём рождения. О том, что мы не общались четыре месяца. О том, что он стоял здесь, в доме Икари, и улыбался, будто ничего не случилось. Будто я не забыла. Будто не было этих месяцев молчания. — Иди спать, — голос Икари раздался за спиной, — Завтра будет новый день. Она не сказала «хороший». Не сказала «лёгкий». Просто — новый. Я кивнула. Я поднялась к себе. Легла на кровать, уставилась в потолок. За окном занимался рассвет. Птицы запели — сначала одна, потом другая, потом целый хор. Обычное утро. Обычный день. А я лежала и думала о том, что мир никогда не был обычным. Просто я научилась не замечать его теней. Рен. Четыре месяца. День рождения. Я не заметила, как уснула — просто провалилась в темноту, даже не успев дойти до подушки. А когда открыла глаза, за окном уже было светло. Солнце стояло высоко, птицы давно перестали петь — наступило позднее утро. Я проспала несколько часов. И впервые за долгое время — без кошмаров. Тело отдохнуло, голова была ясной, и в груди не было той тянущей пустоты, которая преследовала меня последние дни. Я встала. Умылась. Оделась в чистое — джинсы, толстовку, тапки. Обычная одежда, в которой я чувствовала себя собой. Не той идеальной дочерью, не той наследницей, не той жертвой. Просто — Амэей. В коридоре было тихо. Я спустилась на первый этаж. Из кухни доносились голоса — приглушённые, но живые. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Кто-то гремел посудой. Я остановилась в дверях, не решаясь войти. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, от волнения. Что, если они смотрят на меня и видят ту, разбитую, сломанную? Что, если я для них уже не та Амэя? Аллен стоял у плиты, помешивая что-то в большой сковороде. На нём был передник — ярко-жёлтый, с каким-то смешным рисунком, который я никогда раньше не видела. Наверное, Широ подарил. Рейн сидел на табурете у стойки, болтая ногами, и смотрел на Аллена с выражением голодного щенка. Кен стоял у окна, сжимая в руках кружку с кофе, и делал вид, что его интересует вид на сад. Кейски сидел за столом. Один. На его обычном месте — том самом, откуда он мог видеть дверь. И заметил меня раньше всех. Его глаза расширились, и я увидела в них страх и надежду одновременно. — Амэя, — выдохнул он. Все замерли. Рейн обернулся так резко, что чуть не слетел с табурета. Кен оторвал взгляд от окна. Аллен поднял голову от сковороды. Даже запах жареного риса перестал быть главным в этой комнате. На меня смотрели четыре пары глаз — испуганно, надеясь, с тревогой, с любовью. Я чувствовала всё это каждой клеткой. И не отшатнулась. — Что на завтрак? — спросила я, почти улыбнувшись, — А то мне кажется, что я сейчас умру от голода. Тишина длилась ещё секунду. Может, две. А потом Аллен рассмеялся — тихо, облегчённо, и кивнул на свободный стул. — Садись. Рис с овощами. И яичница, если хочешь. — Хочу всё, — честно ответила я. Широ которого я не заметила до этого, спрыгнул с табурета, подлетел ко мне и вцепился в руку. — Ты пришла! — прошептал он, — Ты сама пришла! — Я же обещала, — ответила я, — Что попробую. Он кивнул. Крепче сжал мои пальцы. — Пошли, — сказал он, — Я покажу, где Аллен прячет сладкое. — Это моё место, — возмутился Рейн, — И вообще, Широ, ты уже съел три печеньки! — Это был чай с печеньем. К чаю полагается печенье. Это закон. — Какой закон? — не понял Кен. — Природы, — серьёзно заявил Широ. Я рассмеялась. По-настоящему. Впервые за долгое время. Завтрак прошёл в каком-то странном, почти бытовом уюте. Аллен подкладывал мне еду, даже когда я говорила «хватит». Рейн рассказывал про школу — он уже нашёл себе новую, дистанционную, чтобы не терять год. Кен молчал, но смотрел на меня так, будто боялся, что я исчезну, если он отведёт взгляд. Кейски сидел напротив. Он почти не ел. Просто смотрел. Ждал. Я чувствовала его взгляд, но не отводила глаз. Не могла. Слишком легко было потерять его в этой толпе. — Амэя, — вдруг сказал он, — Можно поговорить? Все замерли снова. Рейн напрягся, Кен сжал кружку, Аллен перестал помешивать рис. Я кивнула. — Да. Мы вышли в сад. Утро было прохладным, но не холодным. Пахло мокрой травой и чем-то ещё — может, цветами, может, просто свежестью. Мы шли молча. По дорожке, мимо японских клёнов, к скамейке у старого пруда, где карпы спали под водой. — Садись, — сказал Кейски. Я села. Он опустился рядом — не слишком близко, но и не на расстоянии, где можно было бы сделать вид, что мы чужие. Просто рядом. Как тогда, в квартире. Как в больнице. Как в те короткие, невозможные моменты нормальной жизни. — Я хочу знать, — сказал он тихо, — Всё. Я смотрела на воду. На то, как на её поверхности дрожат блики солнца. — Я не знаю, смогу ли рассказать, — честно ответила я. — Попробуй, — он взял мою руку. Его пальцы были тёплыми, сухими, и он сжал их так крепко, будто боялся, что я исчезну, если отпустит, — Я подожду. Сколько нужно. Столько, сколько ты захочешь говорить. Долго. Я молчала. Собиралась с мыслями. Слова не шли — они застревали где-то в горле, ворочались, не находя выхода. Перед глазами снова встали картины. Его смех. Я почувствовала, как тело начинает дрожать — не от холода, от воспоминаний. Кейски сжал мою руку сильнее. — Ты не одна, — сказал он тихо, — Я здесь. Я глубоко вздохнула. И начала. Я рассказала про ужин. Про то, как Кристал улыбалась, протягивая бокал Кену. Про то, как я выпила этот бокал сама. Про жар, который разлился по телу. Про то, как он сказал, что Икари привезла его. Про то, как я верила — каждой клеткой, каждым вздохом, каждой глупой, отчаянной надеждой. Про холодные пальцы. Про чужой смех. Про фиолетовые глаза. Когда я закончила, Кейски молчал. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое. Видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих мою руку. Но он не сказал ни слова. Просто сидел и переваривал то, что услышал. Минута. Две. Мне показалось, что прошла вечность. — Кейски? — прошептала я, но он продолжал молчать, смотря в глубь сада, — Я понимаю, если ты не захочешь… — начала я. — Заткнись, — перебил он. Не зло. Устало, — Заткнись, Амэя. Я замолчала. Он повернулся ко мне. Взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. В его глазах было столько всего — злость, боль, любовь, что-то тёмное, глубокое, чему я не находила названия. — Ты думаешь, я уйду? — спросил он, — Ты правда думаешь, что после всего этого я смогу просто взять и уйти? — Кейски… — Нет, — он покачал головой, — Ты меня послушай. Он замолчал. Собрался с мыслями. — Я не знаю, какими мы будем. Не знаю, сколько времени нам понадобится, чтобы… чтобы снова научиться просто быть рядом. Но я знаю одно: я никуда не уйду. Ты поняла? Я смотрела на него. На его лицо, на его глаза — карие, тёплые, такие родные. — Ты злишься, — прошептала я. — Злюсь, — согласился он, — Не на тебя. На себя. На то, что не уберёг. На то, что не догадался. На то, что слушал Икари, когда она говорила ждать. — Ты не виноват. — Я знаю, — он выдохнул, — Но всё равно злюсь. Я взяла его за руку. Сжала пальцы. — Прости, что оттолкнула тебя, — прошептала я, — В тот раз… когда ты хотел подойти. Я не хотела. Я просто… — Знаю, — перебил он, — Знаю. Ты не виновата. Ни в чём. Ты поняла? Я кивнула. Он притянул меня к себе. Обнял — крепко, как тогда, в разгромленной гостиной, когда я сама пришла к нему с одним словом «прости». — Дура, — прошептал он мне в волосы, — Какая же ты дура. — Знаю, — ответила я. Он рассмеялся. Тихо, сквозь слёзы, через всё. — Люблю тебя, — сказал он, — Идиотка. — И я люблю тебя, — ответила я, — Самого умного гопника. Мы сидели так долго. Смотрели на воду, на карпов, на то, как солнце поднимается всё выше. Где-то за нашими спинами кто-то позвал завтракать. Я знала — это не конец. Впереди будут разговоры. Слёзы. Ночи, когда я буду просыпаться в холодном поту, чувствуя на себе фиолетовые глаза. Дни, когда страх будет сковывать тело, не давая шагнуть вперёд. Но я знала и другое: он будет рядом. Не идеальный. Не всегда понимающий. Не всегда терпеливый. Но рядом. И этого было достаточно. Я не знаю, сколько мы просидели так. Время потеряло смысл. Оно текло иначе — не секундами, не минутами, а этими тихими, редкими моментами, когда можно было просто дышать. Не думать. Не бояться. Просто — быть. Кейски обнимал меня одной рукой, второй — гладил мои пальцы, сцепленные с его. Я чувствовала его тепло даже через ткань толстовки, чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, убаюкивающе. Я почти уснула. А потом в сад ворвался ураган. — Ами! Я не успела даже повернуть голову — Широ уже был рядом. Он влетел между нами, совершенно не стесняясь, втиснул своё маленькое тело между мной и Кейски, раздвигая нас локтями, и устроился так, будто всегда здесь сидел. — Широ… — начала я. — Ты долго болела! — заявил он, глядя на меня снизу вверх своими огромными глазами, — Я ждал и ждал, но мама не пускала. Говорила, тебе нужно много-много спать. А ты спала? — Спала, — ответила я, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются. — И ничего не ела? — продолжил допрос Широ, — Мама сказала, ты почти не ела. Это плохо. Когда человек не ест, он не выздоравливает. Я всегда ем, когда болею. Даже когда не хочется. Потому что мама говорит… — Что говорю? — раздался голос Икари откуда-то из дома, и Широ на секунду притих, но потом продолжил, понизив голос до заговорщического шёпота: — Что мужчина должен заботиться о своём теле, чтобы заботиться о других. Я смотрела на него и не узнавала того испуганного мальчика, который цеплялся за мои ноги в ту ночь. Передо мной сидел маленький, но уже мужчина. Своей выправкой, своими повадками, этой серьёзной складкой между бровями — он напоминал Икари. Так же вскидывал подбородок. Так же смотрел исподлобья, когда хотел казаться старше. — А этот, — Широ ткнул пальцем в Кейски, не стесняясь, — Почему он тут? Он тебя обижает? — Не обижает, — ответила я. — А почему ты тогда плакала? Я видел. Ты плакала, когда он пришёл. И кричала. Я слышал. Я перевела взгляд на Кейски. Он смотрел на Широ с выражением, которое я не могла прочитать. — Я плакала не от того, что он меня обижает, — сказала я осторожно, — Я плакала, потому что боялась. — Чего? — Что он не настоящий. Широ нахмурился. Подумал. Потом кивнул, как будто понял что-то важное. — Мама говорит, что бояться — это нормально. Главное — делать то, что нужно, даже если страшно. Он сделал то, что нужно? Я посмотрела на Кейски. Он не отводил взгляда. — Сделал, — ответила я. — Тогда он молодец, — вынес вердикт Широ и тут же потерял ко мне интерес, переключаясь на Кейски, — А ты почему не подстригся? Ты похож на девочку. Кейски открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я… это стиль такой. — Глупый стиль, — отрезал Широ, — Мама говорит, мужчина должен выглядеть опрятно. Волосы не должны лезть в глаза. А у тебя лезут. — Широ, — попыталась вмешаться я. — Нет, я серьёзно! — он повернулся ко мне, — Он ходит и хмурится всё время. И молчит. И смотрит исподлобья. Как… как… — Как кто? — спросил Кейски. — Как бандит! — торжественно объявил Широ, — Мама говорит, бандиты — это плохо. Ты бандит? — Я… ну… — Кейски растерянно посмотрел на меня. — Он не бандит, — сказала я, — Он… друг. — Друг, — повторил Широ с сомнением, — А почему вы тогда обнимаетесь? Друзья так не обнимаются. Я не знала, что ответить. Кейски, кажется, тоже. — Ладно, — Широ махнул рукой, — Раз мама его пускает в дом, значит, не плохой. Мама плохих не пускает. У неё есть правило: если человек переступил порог — он либо свой, либо скоро станет кормом для рыб в порту. Я сглотнула. Сказать, что я не знала этого правила? Конечно, знала. Но слышать его в исполнении пятилетнего ребёнка было… жутковато. — Широ, а где ты взял эти цветы? — вдруг спросил Кейски, кивнув куда-то в сторону. Я не сразу поняла, о чём он. Потом посмотрела на руки Широ. Они были пусты. — Ай! — Широ хлопнул ладошкой по лбу, — Я забыл! Он вскочил со скамейки, едва не опрокинув меня локтем, и рванул обратно к дому — так быстро, что я не успела даже спросить, куда. — Что это было? — спросил Кейски, провожая его взглядом. Я усмехнулась. — Без понятия. Мы ждали. Пять минут. Может, десять. Я уже начала волноваться, когда на дорожке, ведущей из дома, показался Широ. Сначала я увидела цветы. Большой букет — пышный, разноцветный, без обёртки, только перевязанный грубой бечёвкой. Из-под него торчали тонкие ножки, стебли, какие-то ветки — видно было, что срезано наспех, без разбора. А потом показался сам Широ. Он шёл медленно, бережно, как несут хрупкую драгоценность. Но его ручки едва удерживали столько цветов. Одежда была безжалостно испачкана землей. А на лице сияла улыбка. Такая яркая, что у меня защемило сердце. — Ами! — он протянул мне букет. Его ладошки были в царапинах — на пальцах, на запястьях, везде, где колючие стебли успели поранить кожу. Под ногтями засохла земля. Я смотрела на эти маленькие, исцарапанные руки и чувствовала, как к горлу подступает ком. — Это тебе, — повторил он, заглядывая мне в глаза, — Ты же поправилась, верно? Они нравятся тебе? — Нравится… Очень. Я взяла цветы. Пахли они не так, как магазинные — резко, живо, настояще. Землёй, утренней росой, чем-то ещё, чему я не находила названия. Я закрыла глаза и вдохнула этот запах — запах сада, который Икари создавала для себя. Запах, который Широ украл для меня. — Широ… — выдохнула я. — Мама всегда говорит, — перебил он, важно поднимая подбородок, — Что когда человек болеет, те, кто его любят, должны приносить подарки. Цветы. Конфеты. Рисунки. Я рисунок не закончил, а конфеты… — он стушевался, — Я их съел. Пока ждал, пока ты поправишься. Очень ждал, Ами. Целую вечность. Я смотрела на него. На его серьёзное лицо. На то, как он копирует Икари — тот же взгляд из-под полуопущенных век, та же манера вскидывать подбородок, когда он говорит что-то важное. — И тогда я побежал в мамин сад, — продолжал Широ, — Там такие цветы! Мама говорит, что это её сокровище. Но я подумал: Ами важнее, чем сокровище. Поэтому я нарвал самые красивые. Я провела пальцами по лепесткам. Они были нежными, мягкими, почти прозрачными на просвет. — А Икари не будет ругаться? — спросила я, — Это ведь её любимые цветы. Широ замер. На секунду мне показалось, что он испугался. Но потом он выпрямился, гордо вскинул подбородок, упёр руки в боки и заявил: — Даже если мама будет ругаться, я не пожалею! Потому что мужчины не должны жалеть о том, что поступают правильно. А помогать тому, кто болеет — это правильно. Так Рен сказал, а ему наверное моя мама. Он стоял передо мной — маленький, но такой взрослый. В его позе, в его интонациях, в этой его привычке ставить руки в боки и смотреть свысока — было что-то до боли знакомое. Как будто я смотрела на маленького, только начинающего свой путь в мир кракенов — такого же, каким когда-то была сама. Он рос без отца. Единственным взрослым, который вкладывал в него понятия о чести, силе, правильных и неправильных поступках, была Икари. Были и другие конечно, Лив, Секкай, даже Рениас который всегда возмущался, но всё равно тайно приносил сладости и читал Широ книжки. И он впитывал как губка — каждую фразу, каждый жест, каждый взгляд. Он станет сильным. Может быть, даже жестоким. Но в этом было и что-то светлое — его вера в то, что помогать тем, кто слабее, это правильно. Его уверенность в том, что мужчина должен отвечать за свои поступки. Я притянула его к себе. Обняла — крепко, не боясь помять цветы. — Спасибо тебе, Широ, — прошептала я, — Это самый лучший подарок. — Правда? — его голос был приглушённым, уткнувшимся мне в плечо. — Правда. — А мама не будет ругаться? — спросил он, и в его голосе впервые за весь разговор проскользнула неуверенность. — Если будет, — ответила я, — Мы с тобой заодно. Договорились? Он отстранился. Посмотрел на меня своими огромными глазами. И кивнул. — Договорились. Я смотрела на этот букет — на эти живые, пахнущие утром цветы, на эти исцарапанные ладошки, на этого маленького мужчину, который сорвал мамино сокровище ради меня — и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, разгорается что-то тёплое. Не то, что я пыталась описать словами. Просто — надежда. Кейски молчал всё это время. Когда Широ наконец отлип от меня, он протянул руку и потрепал его по голове. — Ты молодец, — сказал он, — Настоящий мужчина. Широ засопел. Гордо. Довольно. — Я знаю, — ответил он. И добавил, уже собираясь убегать к дому, — Но маме всё равно не говори! Она узнает, но не от меня! Мы с Кейски переглянулись. — У неё растёт достойный наследник, — сказал он. Я кивнула. И впервые за долгое время — улыбнулась. Широ не убежал далеко. Он просто остановился у ближайшего куста, выжидающе глядя на нас, и я поняла — этот маленький манипулятор не собирается оставлять нас одних. Ну, или ему просто было интересно, что будут делать взрослые, когда их лишили возможности спокойно посидеть. — Погуляем? — предложила я, глядя на Кейски, — Недолго. Он кивнул. — Только если ты не устанешь. — Я не стеклянная, — ответила я, но сама не была в этом до конца уверена. Широ уже бежал вперёд, оборачиваясь и подпрыгивая на месте, чтобы мы видели, куда идти. Сад был небольшим, но ухоженным — каждая дорожка, каждый куст, каждый фонтанчик были продуманы до мелочей. Икари создавала этот сад сама — я знала. Она говорила, что это её «личная территория», место, где можно не быть главой синдиката, а просто человеком. Сейчас здесь правил Широ. — Ами! — он подбежал ко мне и схватил за руку, — А ты знаешь, что твои родственники — странные? — Какие именно? — уточнила я, хотя уже догадывалась. — Все! — Широ закатил глаза, копируя кого-то из взрослых — наверное, Икари, — Рейн — большой глупый ребёнок. Мы часто ссоримся. Он говорит, что я маленький и ничего не понимаю, а сам… сам орёт, когда проигрывает в приставку. И конфеты у меня таскает! Я улыбнулась. — А Кен? — Кен сначала боялся меня! — Широ гордо вскинул подбородок, — Представляешь? Он такой большой, а боялся маленького меня. Глупый. — И что потом? — А потом он понял, что я не кусаюсь, и начал давать мне конфетки. Тайком. От мамы. Он говорит, это наш маленький заговор. Хочет посмотреть, как мама взорвётся, когда увидит у меня кариес и поймёт, что это его рук дело. Кейски фыркнул. — Умный план. — Я же говорю, он не такой глупый, как Рейн, — Широ пожал плечами, — Просто сначала боялся. Мы шли медленно. Дорожка вилась между кустами, и я старалась не спотыкаться, но ноги слушались — пока слушались. — А ещё мы с Алленом готовили! — продолжал Широ, — Я резал овощи, но он не давал мне нож, потому что я маленький, — Его голос стал обиженным, — Я умею резать! Я маме помогал и Рену, он говорил что у меня лучшие яблочные кусочки! — Наверное, он просто боялся, что ты порежешься, — предположила я. — Я уже большой, — отрезал Широ, — Я не порежусь. Он замолчал на секунду, а потом добавил, уже тише: — А когда мы с Секкаем ездили на занятие по японскому, я купил Аллену фартук. На карманные деньги, — Он посмотрел на меня с вызовом, будто ждал реакции. — Тот самый, жёлтый? — спросила я. — Да! — Широ просиял, — Он его надевает, когда готовит. Говорит, это его любимый. Я видела Аллена в этом фартуке — с его серьёзным лицом, с этими дурацкими рисунками и улыбнулась. Странно, как маленькие вещи меняли людей. Как этот жёлтый фартук делал Аллена не просто нашим дядей, а кем-то… живым. Настоящим. — Вообще я уже взрослый, — Широ замедлил шаг, и его голос стал серьёзным, — Мне пять лет. Мама платит мне денежку, когда я помогаю по дому. Я мою посуду, поливаю цветы, убираюсь в своей комнате. А ещё я однажды… — он запнулся, — Я выкинул все ненужные бумажки, которые лежали у неё на столе в кабинете. Я замерла. — Ненужные? — переспросил Кейски. — Ну да, — Широ пожал плечами, — Там были какие-то старые бумаги. Мама не объясняла, зачем они. Я подумал, раз они просто лежат и пылятся, значит, не нужны. А она… — его голос стал тише, — Она расстроилась. А Рен сказал, что он исправит всё, но я не понял, что именно. Я представила лицо Икари, когда она зашла в кабинет и увидела пустой стол. Не злость — расстройство. Такое, которое не показывают, но чувствуют. Рениаса который наверное шутил над Икари, уже вскрывая старые архивы чтобы восстановить документы. — Она не ругалась? — спросила я. — Нет, — Широ покачал головой, — Не ругалась. Просто сказала, что в следующий раз нужно спрашивать. А потом… — он замялся, — Потом долго сидела в кабинете одна и просто смотрела на стол. Я видел в щёлочку. Я не знала, что ответить. Как объяснить пятилетнему ребёнку, что такое документы? Что такое память? Что такое вещи, которые не выбрасывают, даже если они выглядят ненужными? — Ты просто хотел помочь, — сказала я наконец. — Да, — кивнул Широ, — Просто хотел помочь. Мы подошли к беседке — небольшой, из тёмного дерева, с крышей, увитой плющом. Широ хотел что-то сказать, но не успел. — АКИЯМА ШИРО! Голос Икари разнёсся по саду, как гром среди ясного неба. Широ вздрогнул. Посмотрел на меня. На свои руки. На цветы, которые я всё ещё держала. — Меня сдал Рейн, — сказал он серьёзным тоном, — Я уверен. — Широ… Но он уже не слушал. Из дома вылетела Икари. Не та Икари, которую я привыкла видеть — собранная, холодная, контролирующая каждое движение. Эта растрёпанная, в домашних штанах и светлой футболке, без макияжа, со смешными тапками на ногах. Она увидела нас. Увидела цветы в моих руках. Увидела исцарапанные ладошки Широ. — АКИЯМА! — заорала она снова, но в голосе уже проскальзывали нотки, которые я не могла описать. Она бежала за ним. По дорожкам, мимо фонтанов, мимо кустов — Широ нёсся вперёд, взвизгивая от восторга, а Икари, серьёзная, сдержанная Икари, бежала за сыном, и на её лице была мягкая, почти неуловимая улыбка. — Стой, маленький паршивец! — крикнула она. — Не догонишь! — завопил Широ, смеясь громко и звонко, вовсе не боясь гнева матери. Через минуту она поймала его. Схватила за подмышки, подкинула вверх — он взвизгнул, засмеялся, и она поймала его, прижала к себе. — Ты наказан! — объявила Икари, стараясь придать голосу строгость, но сквозь неё пробивалась усмешка, — Никакого Ван Писа перед сном. И сладкого на две недели. — Я не жалею! — выпалил Широ, вырываясь из её рук, — Я подарил цветы Ами! Потому что она болела! И это правильно! Икари перевела взгляд на меня. Я помахала ей рукой. Улыбнулась. Она выдохнула. Наиграно, театрально, но я видела, как что-то тёплое мелькнуло в её глазах. — Неделя, — сдалась она. Я видела, как Икари борется с собой. Её принципы требовали строгости, дисциплины, порядка. Но сын смотрел на неё такими глазами — честными, смелыми, почти взрослыми, что она не могла устоять. Широ усмехнулся. Точно так же, как усмехалась она — уголком губ, чуть прищурившись. — Хоть три, — сказал он, — Я готов к последствиям. Кейски хмыкнул. — В кого он такой? — спросил он тихо. Я смотрела на Икари — на эту женщину, которая строила империи, уничтожала врагов, не боялась никого и ничего. Которая сейчас стояла в дурацких тапках, растрёпанная, и смотрела на сына с такой любовью, что у меня перехватывало дыхание. — В неё, — ответила я, — Он — весь в неё. Икари уходила по дорожке, держа Широ на руках. Он что-то бухтел — то ли продолжал спорить, то ли просто ворчал для порядка, — но из её объятий не вырывался. Прижимался. Доверял. Смотрел на мир с высоты материнских рук и чувствовал себя в безопасности. — Мам, а мам, — донеслось до нас, — А если я посажу новые цветы, ты меня простишь? — Посадишь — посмотрим, — ответила Икари, и её голос был мягче, чем я слышала когда-либо. Они скрылись за поворотом. Дверь в дом открылась и закрылась, отрезая нас от их маленького мира. Я стояла, сжимая в руках букет, и чувствовала, как солнечные лучи греют плечи. Тихо. Спокойно. Почти как тогда, в Японии — до всего. — Амэ, — голос Кейски вырвал меня из мыслей. Я повернулась к нему. Он смотрел в ту сторону, куда ушла Икари, и на его лице было что-то, чему я не находила названия. — Где отец Широ? — спросил Кейски тихо. Я замерла. — Характером он, конечно, пошёл в мать, — продолжил он, глядя в ту сторону, куда ушла Икари, — Но внешность… совсем чужая. Не похож ни на кого из вас. Я думал… может, я ошибаюсь. Я молчала. Сжимала цветы в руках и не знала, что сказать. Не моя тайна. Не моя боль. И не моё право — разбрасываться чужими секретами. — Амэя? — он коснулся моего плеча, — Ты знаешь, кто он? — Знаю, — ответила я тихо, — Но это не я должна тебе рассказывать. Он хотел что-то сказать, но я перебила: — Икари никого не пускает в свой кабинет. Ты там не был. И фотографий ты там не видел. Ты просто… догадался? Он молчал. Слишком долго. — Догадываюсь, — сказал он наконец, — Он приходил в штаб Тосвы. С Майки. Они были похожи — так похожи, что я сразу понял: братья. А потом, когда я увидел Широ… та же улыбка, тот же взгляд. Я просто не мог забыть. Я смотрела на него. Он не врал. — Шиничиро, — произнесла я. Не вопрос. Утверждение. Кейски кивнул. Его рука на моём плече дрожала. — Я убил его, — сказал он очень тихо, — Мы с Каз… — он запнулся, — Мы с другом. Влезли в тот магазин. Угнали байк. Хотели сделать подарок Майки. А потом… — он замолчал, — Потом его не стало. Я знала эту историю. Не по слухам — из слов Икари. Из тех редких ночей, когда она напивалась и позволяла себе быть слабой. Из тех коротких, рваных фраз, которые она бросала в пустоту, думая, что я сплю. — Икари узнала о беременности, когда они поссорились, — сказала я тихо, — Она хотела сказать ему. В ту ночь. Пришла к нему, чтобы… чтобы изменить всё. Чтобы в этот раз получилось. Но не успела. Кейски сжал зубы. — Она никому не говорила, — продолжила я, — Никто не знал. Ни Майки, ни его семья, ни Эмма. Только Эдвард — он помогал ей, когда она уезжала из Японии. И я. Потому что она однажды рассказала. Выпила слишком много и рассказала. А на утро попросила забыть. Но я не забыла. — И никто не собирается рассказывать Майки? — подключился к нашему разговору Кен. Я и забыла, что мы стояли на пороге, не решаясь подойти, — Я слышал… вы говорили о Шиничиро? Кейски резко обернулся. Его лицо побелело. — Кен… — Майки не знает? — перебил его брат. — Нет, — ответила я, — И не должен узнать. Не сейчас. Может, никогда. Икари сама решит, когда и кому говорить. Это не наша тайна. Кен смотрел на меня долго. Очень долго. — Ладно, — сказал он наконец, — Ладно. Он развернулся и ушёл в дом. Мы остались вдвоём. — Ты поэтому хотела, чтобы я не знал? — спросил Кейски, — Боялась, что я не выдержу? — Боялась, что ты уйдёшь, — честно ответила я, — Что ты решишь, будто… не имеешь права быть рядом. С ней. Со мной. С Широ. Он сжал мою руку. — Имею, — сказал он твёрдо, — Или не имею — неважно. Я здесь. И никуда не уйду. Я кивнула. — Но разговор с Икари… — начал он. — Когда-нибудь, — ответила я, — Когда она будет готова. Он посмотрел в ту сторону, куда ушла Икари. Туда, где скрылась с Широ на руках. — Она сильнее, чем я думал, — сказал он тихо, — Всегда была. Просто мы не замечали. Я не ответила. Мы стояли в саду, держась за руки, и смотрели на дом, где Икари воспитывала сына одна. Где Широ рос без отца, но с матерью, которая дала ему всё, что могла. Где прошлое не забывали, но с ним жили. Я поняла, что до меня наконец дошло: это и есть та самая любовь, о которой Икари говорила мне столько раз. Не громкая, не показная. Та, что заставляет вставать по утрам, даже когда не хочется. Та, что прощает, даже когда помнит. Та, что остаётся, когда все уходят. А Широ просто жил. Не зная. И, может быть, это было лучшее, что могла ему дать Икари — жизнь без этой тяжести. Я смотрела на дом, на то, как за стеклом мелькает маленькая тень, и чувствовала, как внутри понемногу утихает боль. Не уходит совсем. Но становится тише. Терпимее. — Нам пора, — сказал Кейски. Я кивнула. Мы пошли к дому. Медленно. Вместе. День прошел незаметно. Мелкие ссоры Кейски и Рейна, то как в это вечно встревал Кен, не желая в очередной раз убирать гостиную. Аллен, что сидел рядом со мной на диване, изредка поправляя плед на моих ногах, читая книгу. Широ, что рисовал на полу. Когда настало время спать, все разошлись тихо. Аллен унес на руках Широ, говоря что Икари уехала по работе. Мы с Кейски пошли в ту комнату где я спала до этого, с самых первых дней. Не в ту где были маленькие окошки и душ в углу, туда я больше не за что не вернусь. Мы не сговаривались с ним, приняли душ по очереди, легли в постель и быстро уснули. Я вышла за водой в половине двенадцатого. Не потому что не спалось — наоборот, тело наконец-то перестало требовать того, чего я не могла ему дать, и я провалилась в глубокий, тяжёлый сон без сновидений. Проснулась от сухости во рту. Горло саднило, язык будто прилип к нёбу. Кейски спал. Он лежал на животе, раскинувшись на полкровати, его рука всё ещё тянулась ко мне — туда, где я лежала пару минут назад. Дыхание было ровным, глубоким, таким, каким оно бывает только у человека, который наконец-то перестал бояться открыть глаза. Я смотрела на него несколько секунд. Слишком красивым он был в этом умиротворении. Слишком молодым. Слишком — моим. Осторожно, стараясь не скрипнуть кроватью, я выскользнула из-под одеяла. Натянула толстовку, сунула ноги в тапки и вышла в коридор. В доме было тихо. Та тишина, которая бывает только глубокой ночью — когда даже старый паркет перестаёт скрипеть, а часы будто замирают, чтобы не мешать тем, кто ещё не уснул. Я прошла к лестнице, собираясь спуститься на первый этаж, и вдруг услышала звуки. Приглушённые. Осторожные. Голоса — один низкий, почти рычащий, второй — сдержанный, безликий. Но я знала их обоих. Икари. Секкай. Я остановилась. Прислушалась. Голоса доносились из конца коридора — оттуда, где находилась спальня Икари. Дверь была приоткрыта, в щель пробивался тусклый свет. Я не должна была подходить. Не должна была смотреть. Не должна была слушать. Но ноги сами понесли меня вперёд. Остановилась у двери. Заглянула внутрь. Комната Икари была такой, какой я и ожидала её увидеть — и одновременно не такой. Большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, застеленная идеально — ни одной складки, будто в ней никто и не спал. В углу — массивный дубовый шкаф с резными ручками. На стенах — несколько картин в строгих чёрных рамках. Ничего лишнего. Ничего случайного. Но были и детали, которые я не могла не заметить. На прикроватной тумбочке стояла фотография в простой деревянной рамке. Широ. Совсем маленький, с огромными глазами и улыбкой, которая освещала всю комнату. Рядом — потрёпанная книга на японском, с закладкой на середине. На подоконнике — горшок с орхидеей, хрупкой и красивой, такой же, как сама Икари, когда она позволяла себе быть не главой синдиката, а просто женщиной. Запах в комнате был другой. Не тот, что в остальном доме — с его ароматами дерева и уюта. Здесь пахло бергамотом, мандарином и кедром. Терпко, свежо, строго. Так пахнет та, кто знает себе цену. Сейчас этот запах смешивался с чем-то ещё — с металлом и холодным потом. Икари стояла перед высоким напольным зеркалом. На ней были чёрные брюки, заправленные в жёсткие армейские ботинки, и простая чёрная футболка с длинными рукавами. Волосы собраны в высокий хвост, лицо спокойно — ни тени эмоций, ни капли страха. Она застёгивала ремни на бёдрах — те самые, на которые потом крепила ножи. Четыре ножа. Я знала их. Серебряные рукояти, красные камни в навершиях. Она никогда не рассказывала, откуда они, но я догадывалась — подарок. От кого-то, кто уже не мог дарить подарки сам. Рядом на кровати лежала кобура с пистолетом. Чёрная, потёртая, старая. Икари брала её на каждое дело, которое требовало её личного участия. Секкай стоял у окна. Он был одет так же, как всегда, — чёрный костюм, белая рубашка, никаких эмоций. Но я заметила: его руки были сжаты в кулаки. Единственное, что выдавало напряжение. — Джейн на месте, — сказал он ровно, — Охрана усилена. В порту наши. Никто не войдёт и не выйдет без твоего разрешения. — Хорошо, — ответила Икари, не оборачиваясь, — Вопросы задашь ты. Я только слушаю. — Понял. — И Секкай, — она замерла на секунду, — Никакой самодеятельности. Она нужна мне живой. Он не ответил. Только кивнул. На миг воцарилась тишина. Икари застегнула последний ремень, потянулась за кобурой. Я перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, но я не боялась. Я была зла. Зла на Джейн, которая предала. Зла на себя, что не заметила. Зла на то, что Икари собиралась сделать это одна. Я толкнула дверь. — Возьми меня с собой. Секкай обернулся первым. Его лицо не изменилось — но глаза сузились. Икари замерла на секунду. Потом медленно повернулась ко мне. — Ты не спишь, — сказала она. Не вопрос. Констатация. — Я слышала, — ответила я, — Ты едешь к Джейн. На допрос. — Амэя… — Я тоже кракен, — перебила я, — Имею право. Она смотрела на меня долго. В её глазах не было злости — только усталость и что-то, чему я не находила названия. — Ты не готова, — сказала она наконец. — Это не тебе решать, — ответила я, шагая в комнату, — Я была с тобой на зачистках. Я знаю, как обращаться с оружием. Я не подведу. — Дело не в этом, — она отвернулась, застёгивая кобуру, — Дней через десять — да. Сейчас — нет. Твоё тело ещё не восстановилось. — Я сильнее, чем кажусь. — Я знаю, — она повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское, — Поэтому и не хочу тебя терять. Я молчала. Смотрела на неё — на эту женщину, которая строила империи, уничтожала врагов, не боялась никого и ничего. Которая сейчас стояла передо мной в доспехах, готовясь к бою. — Если я не поеду сейчас, — сказала я тихо, — Я никогда не смогу посмотреть в глаза тем, кто меня защищал. Не смогу назвать себя кракеном. Икари долго смотрела на меня. Потом перевела взгляд на Секкая. Тот не сказал ни слова — только чуть качнул головой. Она выдохнула. — Одно условие. — Какое? — Если я замечу хоть намёк на то, что тебе плохо, — твёрдо сказала она, — Ты выходишь. Без споров. Без разговоров. Без «я в порядке». Сразу. Поняла? Я кивнула. — Поняла. — Одевайся, — приказала она, — И теплее. В порту холодно. Я развернулась и вышла. В комнате было тихо. Кейски не проснулся. Я смотрела на него — на его лицо, расслабленное во сне, на руки, которые даже во тьме искали меня. Он держался за подушку, прижимая её к себе, будто боялся, что я исчезну, если он отпустит. Я подошла ближе. Опустилась на колени рядом с кроватью. — Кейски, — прошептала я. Он не ответил. Дышал ровно, глубоко. Спокойно. Я провела пальцами по его волосам — мягким, спутанными, такими родными. Он чуть нахмурился во сне, но не проснулся. — Я скоро вернусь, — прошептала я. Он не слышал. Я наклонилась. Поцеловала его в лоб — легко, едва касаясь. В щёку. В уголок губ. Первый раз за всё время. Первый раз с тех пор, как я уехала из Японии. Я отстранилась. Посмотрела на него ещё несколько секунд. Потом встала, быстро оделась — чёрные джинсы, удобная толстовка, кеды. На выходе обернулась. Он спал. Я вышла. В прихожей Икари уже накидывала пиджак. Чёрный, строгий, с едва заметными разводами на плечах — там, где крепилась кобура. Она выглядела так, будто родилась в этой одежде. Будто всегда была частью этого мира. Секкай стоял у двери, держа в руках ключи. — Выезжаем через пять минут, — бросил он. Икари кивнула. Повернулась ко мне — и вдруг замерла. Я услышала это позже — шорох маленьких ног на лестнице. Топот. Сонное бормотание. — Мама? Широ стоял на середине лестницы. Заспанный, растрёпанный, в пижаме с динозаврами, которую он обожал и которую Икари ненавидела смотреть, но покупала снова и снова, потому что он просил. — Мама, — повторил он, протирая глаза кулачком, — Ты куда? И Ами? Вы уходите? Икари выдохнула. Вся её собранность, вся сталь, весь холод — куда-то ушли. Она шагнула к нему, присела на корточки, оказалась с ним на одном уровне. — У нас дела, малыш, — мягко сказала она, — Мы скоро вернёмся. — Какие дела? — Широ нахмурился, — Ночью не делают дела. Ночью спят. Ты сама говорила. Я стояла в стороне, смотрела на эту женщину — главу преступного синдиката, убийцу, спасительницу — и видела в ней только мать. Которая сейчас гладила сына по голове, не боясь испортить причёску. Которая улыбалась ему — мягко, по-настоящему. Которая не скрывала, как сильно его любит. — Потому что это секретные дела, — Икари понизила голос до заговорщического шёпота, — Ты же любишь секреты? Широ задумался. — Люблю, — признался он. — Тогда иди спать. А когда проснёшься — мы уже будем дома. — Клянёшься? — Клянусь. Он посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. Потом перевёл взгляд на меня. — Ами тоже вернётся? — Тоже, — ответила я. Широ кивнул. — Ладно, — сказал он, — Но если вы не вернётесь, я обижусь. Очень сильно. И не буду разговаривать с вами целую вечность. — Мы вернёмся, — сказала Икари твёрдо. Она поцеловала его в макушку — быстро, будто боялась, что не сможет отпустить, если промедлит ещё секунду. Поднялась. — Иди спать, — сказала она, — Секкай, проводи его. Секкай беззвучно подошёл к лестнице. Взял Широ на руки — легко, будто не было в мире ничего легче этого маленького, сонного мальчика. Тот зевнул, уткнулся ему в плечо и закрыл глаза. — Спи, — сказал Секкай. Его голос был таким же ровным, как всегда, но я заметила — он чуть прижал Широ к себе. Крепче, чем обычно. Я смотрела на эту картину — и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Не то, что я пыталась описать словами. Просто — вера. В то, что даже в этом мире, полном боли, предательства и крови, есть место такой чистой, безусловной любви. — Поехали, — сказала Икари. Я кивнула. Мы вышли в ночь. Машина плыла сквозь ночь. Сначала я пыталась следить за маршрутом, запоминать повороты, считать светофоры — но после двадцатого поворота сдалась. Икари вела так, будто знала эту дорогу наизусть, но специально петляла, путала следы, заставляла возможного преследователя потеряться в лабиринте спящих окраин. — Сколько ещё? — спросила я. — Час, — ответила Икари, не отрывая взгляда от дороги. Секкай сидел молча. Он вообще редко говорил в машине — только когда это было необходимо. Сейчас необходимости не было. Я смотрела в окно. Огни города остались далеко позади — теперь за стеклом была только тьма, редкие фонари и бесконечные склады, которые тянулись вдоль трассы. Пахло бензином, влажным асфальтом и морской солью. Мы приближались к порту. Я чувствовала это — по тому, как изменился воздух. Он стал тяжелее, влажнее, будто само море дышало где-то рядом. — Приехали, — сказала Икари. Она свернула на неприметную дорогу, затерянную между бетонными блоками и ржавыми контейнерами. Фонарей здесь не было — только фары машины выхватывали из темноты куски старого асфальта, покосившиеся заборы и редкие фигуры охранников, которые при нашем приближении бесшумно исчезали в тени. Мы остановились у массивных ворот. Секкай вышел, перекинулся парой слов с человеком в чёрном — я не слышала, о чём они говорили, но через минуту ворота открылись, и машина медленно въехала внутрь. Порт был огромен. Даже ночью, даже без подсветки, я чувствовала его масштабы — тяжёлые краны, уходящие в небо, ряды контейнеров, выстроившиеся, как солдаты на плацу, и корабли — большие, тёмные, спящие в воде. Но Икари вела не к ним. Мы объехали главное здание порта, свернули в узкий проезд между складами и остановились у неприметной двери, обитой чёрным железом. — Выходим, — сказала Икари. Мы вышли. Тишина здесь была другой — не городской, приглушённой, а давящей, будто сама земля под ногами хранила секреты тех, кто ушёл в неё много лет назад. Икари подошла к двери, приложила ладонь к сенсору. Где-то под землёй щёлкнул механизм, и дверь бесшумно отворилась. За ней была лестница. Длинная, уходящая глубоко вниз, освещённая тусклыми светодиодными лентами вдоль стен. Стены были бетонными, голыми — но чистыми. Ни пыли, ни грязи, ни следов времени. — Идём, — бросила Икари и первой шагнула вниз. Секкай пропустил меня вперёд, закрыл дверь, и мы начали спускаться. Я считала ступеньки. Десять. Двадцать. Сорок. На пятидесятой я сбилась со счёта — и просто шла, глядя на спину Икари, на её прямую осанку, на то, как уверенно она двигалась в этом полумраке. — Почему не сверху? — спросила я, — Почему под землёй? — Потому что сверху — только видимость, — ответила Икари, не оборачиваясь, — Власть — там, где её не видно. Лестница закончилась. Мы оказались в коридоре — широком, светлом, с высокими потолками и стенами, отделанными светлым деревом. Здесь пахло не бетоном и сыростью — а кофе, кожей и чем-то ещё, что я не могла определить. — Добро пожаловать в гнездо, — сказала Икари, — Моё гнездо. Я смотрела на это подземное царство и не верила своим глазам. Мы шли по коридору, и я пыталась запомнить каждую деталь. Дорогая отделка. Камеры наблюдения в каждом углу. Защитные экраны, спрятанные за панелями. Автоматические двери, которые открывались при приближении Икари и захлопывались за нашими спинами, отрезая путь назад. — Сколько здесь уровней? — спросила я. — Пять, — ответила Икари, — Первый — рабочий. Второй — жилой. Третий — склад. Четвёртый — тренировочный. Пятый — для особых случаев. — Особых случаев? — Когда нужно, чтобы человек исчез без следа, — спокойно пояснила она. Я сглотнула. Мы вышли в большое открытое пространство — что-то вроде операторской. Десятки экранов на стенах показывали картинку с камер наблюдения: порт, склады, подъезды, какие-то комнаты, которые я не могла идентифицировать. За столами сидели люди — молодые и не очень, сосредоточенные на своей работе. Они не оборачивались на нас — только один или два подняли головы, посмотрели на Икари, кивнули и снова вернулись к делу. Но когда они видели меня, их взгляды менялись. Я замечала это — короткие удивлённые моргания, лёгкие наклоны головы, едва заметные улыбки. Некоторые просто смотрели, другие шептались с соседями, третьи — те, кто был смелее — кивали мне. Я узнавала их. Не всех по именам, но лица были знакомыми. Те, с которым мы вместе работали на зачистке два года назад. Лив, которая учила меня обращаться с ножами, а сейчас снова приняла свою роль начальницы логистики. Рен, который когда-то как совсем мальчишка, смотрел на меня с таким обожанием, что мне становилось неловко, а сейчас сидел с таким поглощенным вниманием лицом над своим компьютером, словно он пытается взломать систему Насо, просто потому что может. Он даже не заметил, как мы прошли мимо его отдела. И другие — те, кто помогал мне, тренировал, прикрывал спину. Те, с кем я была в одной команде. Те, для кого кракены были не просто работой, а семьёй. Мы пошли дальше. Следующий коридор был длиннее, с несколькими поворотами. Я заметила, что здесь стало тише — меньше людей, больше закрытых дверей, за которыми чувствовалось движение, работа, жизнь. — Второй уровень, — пояснила Икари, — Жилой. — Здесь живут твои люди? — Здесь живёт моя семья, — поправила она. Я не знала, что ответить. Потому что для меня кракены давно стали семьёй — но слышать это от Икари, которая редко говорила о чувствах, было странно. И правильно. За одной из дверей кто-то смеялся. За другой — тихо играла музыка. Из третьей — доносился запах жареного лука и специй. Кто-то готовил ужин. Кто-то смотрел телевизор. Кто-то просто жил. — Многие из них пришли ко мне ни с чем, — сказала Икари, замедляя шаг, — Бездомные. Сироты. Те, кого использовали и выбросили. Я дала им дом. Они дали мне преданность. Она замолчала, глядя на одну из дверей. — Никто не предал меня за эти годы, — добавила она тихо, — Ни один. Джейн была первой. И последней. Секкай, шедший за нами, не сказал ни слова. Но я заметила, как сжались его кулаки. Мы шли дальше. Третий уровень, четвёртый — я сбилась со счёта, перестала следить за поворотами. Здесь было огромное хранилище оружия, такой же завод по упаковке чего-то, чего я не должна была видеть, и комнаты для допросов — пустые сейчас, но я знала, что скоро они заполнятся. — Пятый уровень, — сказала Икари, останавливаясь перед массивной дверью, — Только для особых гостей. Она набрала код, приложила ладонь к сканеру, поднесла глаз к сенсору. Дверь щёлкнула и открылась. За ней была комната — большая, с высоким потолком и бетонными стенами. В центре стоял стол и два стула. В углу — мониторы, транслирующие всё, что происходит в комнате. Икари прошла внутрь, села за стол. Достала из пиджака папку, положила перед собой. — Секкай, — позвала она. Он шагнул вперёд. — Объект в пути, — доложил он, — Через двадцать минут будет здесь. — Кто везёт? — Мегуми. Дзюн. Кай. Моя команда. — Хорошо, — она кивнула, — Когда привезут — подожди. Я начну, когда буду готова. Секкай кивнул и вышел. Мы остались вдвоём. — Садись, — сказала Икари, указывая на стул напротив. Я села. — Ты знаешь, кого мы везём? — спросила она. — Ты в машине сказала, что планы поменялись. Мужчина, который работал на Яку, — ответила я, — Приёмного отца Изаны. — Не просто работал, — Икари открыла папку, вытащила фотографию, протянула мне, — Он был его правой рукой. Организовывал поставки, встречался с партнёрами, знал всех, кто сотрудничал с Яку. А значит — знал, кто сотрудничал с Изаной. Я смотрела на фото. Мужчина средних лет, неприметный, такой, которого не запомнишь в толпе. Идеальный шпион. Идеальный исполнитель. — Какая группировка? — спросила я. — Пока не знаю, — Икари убрала фотографию, — Но скоро узнаем. Она откинулась на спинку стула. — Амэя, — сказала она, — Ты должна понимать: то, что здесь происходит — не игра. Я буду задавать вопросы. Он будет отвечать. Или не будет. В любом случае — он заговорит. — Я знаю. — Ты видела, как я работаю, но не видела… Такого. Я хочу, чтобы ты была готова. Я смотрела на неё. На её спокойное лицо, на её ровный голос, на её руки, которые не дрожали. — Я готова, — ответила я. Икари кивнула. — Хорошо. Она встала, подошла к мониторам. Включила один из них — и я увидела порт. Машину, въезжающую на территорию. Секкая, который перекидывался жестами с охраной. Людей в чёрном, которые выходили из тени. — Они уже здесь, — сказала Икари, — Скоро начнём. Я кивнула. Знала — обратной дороги не будет. Знала — после этой ночи я уже не буду прежней. Но я была готова. Потому что это был мой выбор. Потому что кракены не отступают. Потому что Икари была моей семьёй. А за семью сражаются. Даже если цена — собственная невинность. Пока мы ждали, я смотрела на Икари. Она сидела за столом, листая папку, делала пометки на полях. Её лицо было спокойным — слишком спокойным для женщины, которая собиралась допрашивать человека, возможно, причастного к Изане. Но я знала — это спокойствие обманчиво. Под ним пряталась сталь. Та самая, которая делала её главой восточных территорий. Я слышала шаги в коридоре задолго до того, как дверь открылась. Икари подняла голову. Убрала папку в ящик стола. — Входите, — сказала она. Дверь открылась. Первым вошёл Секкай — молчаливый, напряжённый, с каменным лицом. За ним — остальные. Тсутому. Я узнала его сразу — по шраму, пересекающему всё лицо, от левого виска до правой скулы, по ледяному взгляду, который не менялся никогда, даже когда он улыбался. Он был бывшим солдатом — Икари вытащила его из плена, когда его бросили свои. С тех пор он был её тенью в портах, отвечал за безопасность, за то, чтобы ни один контейнер не ушёл без её ведома. — Амэя, — кивнул он мне. — Тсутому, — ответила я. Больше ничего не нужно было. Мы знали друг друга достаточно, чтобы не тратить слова на приветствия. Следом вошла Лив. Оливия Локквуд. Американка с огненно-рыжими волосами и улыбкой, которая могла означать всё что угодно — от радости до желания перерезать тебе горло. Она была лучшей подругой Икари — той единственной, кто мог сказать ей правду в лицо и не бояться последствий. — Амэя, малышка! — Лив раскинула руки, будто собиралась меня обнимать, но я знала — она просто дразнит, — Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз. Исхудала, правда. Не кормит тебя наша Икари? — Кормит, — ответила я, — Просто мало сплю. — О, это я понимаю, — она подмигнула и, не дожидаясь приглашения, плюхнулась на стул рядом со мной, — У меня тоже бессонница. Знаешь, сколько раз я за ночь просыпалась, когда мы только начинали логистику? Казалось, каждый контейнер — бомба замедленного действия. — Ничего не изменилось, — заметил Кенджи, входя в комнату. Он был киллером. Один из лучших на востоке. Говорили, что он не промахивается. Говорили, что он не оставляет свидетелей. Но здесь, в гнезде, он был почти другим — спокойным, даже мягким. — Кенджи, — поздоровалась я. — Амэя, — он сел напротив, достал из кармана небольшой блокнот, начал что-то писать. Я не спрашивала что. Он всегда так делал. — Где Рен? — спросила Икари. — Настраивает оборудование, — ответил Секкай, — Сказал, что через пять минут будет. — Хорошо. Икари откинулась на спинку стула, обвела взглядом собравшихся. Всех, кто был её опорой. Всех, кто составлял её ближний круг. — Вы знаете, зачем мы здесь, — начала она. — Объект, — коротко бросил Тсутому. — Да. Мужчина, работавший на Яку. Его везут сейчас. — Группировка? — спросила Лив. — Пока неизвестно, — ответила Икари, — Но я узнаю. Она замолчала. Все молчали. — Как продвигается внедрение? — спросила я. Икари посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Медленно, — ответила она, — Япония — закрытая страна. Якудза не любят чужаков. Но у нас есть преимущество. — Какое? — спросила Лив. — Эдвард, — ответила Икари, — Его связи. Его имя. Его… репутация. Я кивнула. Эдвард был нашим мостом в Японию — через него мы получали информацию, через него мы налаживали контакты. Без него восточные кракены так и остались бы чужаками на чужой территории. — И Майки, — добавила я. Все посмотрели на меня. — Его банда, — пояснила я, — Тосва. Они знают город, знают людей, знают, где искать. Мы можем использовать их. — Ты предлагаешь впустить посторонних в наши дела? — спросил Кенджи. — Я предлагаю использовать то, что уже есть, — ответила я, — Майки доверяет мне. А я — ему. Мы когда-то должны были стать одной семьей… Икари молчала. Думала. — Мы обсудим это позже, — сказала она наконец, — Сначала — Яку. Зазвонил телефон. Секкай взял, послушал, кивнул. — Объект через спускают, — доложил он. — Хорошо, — Икари встала, — У нас есть время. Она прошлась по комнате, остановилась у мониторов. — Тсутому, как порты? — Чисто, — ответил он, — Дополнительные посты выставлены. Никто не войдёт и не выйдет без моего ведома. — Лив, логистика? — Всё идёт по плану, — она усмехнулась, — Контейнеры на месте, грузы распределены. Если кто и попытается сунуться — узнает, что значит иметь дело с кракеном. Икари усмехнулась. — Кенджи, ты готов? Он не ответил. Только достал пистолет, проверил обойму и убрал обратно. — Готов. Я смотрела на них — на этих людей, которые когда-то были никем. Бездомные. Сироты. Отбросы общества. Те, кого Икари вытащила из грязи, из тени, из самой бездны. Тсутому готов был умереть за неё — и она знала это. Лив смеялась в лицо опасности, но если нужно — брала на себя самую грязную работу, не спрашивая почему. Кенджи убивал без колебаний — но дома его ждала дочь, которую Икари спасла от западных наёмников. Рен, который настраивал аппаратуру в соседней комнате, был хакером — гениальным, но слишком юным, чтобы не совершать ошибок. Пару лет назад Икари вытащила его из тюрьмы, после того как «легавые» поймали его за хвост с манипуляциями счетов одного банкира, что спонсирует центральный синдикат, она дала второй шанс. Он никогда не говорил спасибо — ни мне когда я прикрывала его самоуверенную задницу перед Икари, не саму Икари, слова были не его языком. Но когда я проходила мимо, он всегда поднимал голову от мониторов и смотрел на меня так, будто я была его младшей сестрой. Которая однажды прикрыла его, когда он чуть не спалил полпорта. Секкай, который стоял у двери, как статуя, был верен ей до безумия. И Лив, и Тсутому, и Кенджи — все они были её семьёй. Не по крови. По выбору. — Амэя, — позвала Икари, — Иди сюда. Я встала. Подошла к мониторам. — Смотри, — она включила один из экранов. Я увидела порт. Машину, въезжающую на территорию. Секкая, который перекидывался жестами с охраной. Людей в чёрном, которые выходили из тени. Я кивнула. Знала — обратной дороги не будет. Знала — после этой ночи я уже не буду прежней. Но я была готова. А за семью сражаются. Но я была готова. Потому что это был мой выбор. Потому что кракены не отступают. Потому что Икари была моей семьёй. А за семью сражаются. Даже если цена — душа.