Часть 32: Кракены своих не жрут.

Комната, где мы ждали, была просторной, но сейчас она казалась тесной. Давление, которое шло оттуда, из-за зеркальной стены, пробирало до костей. Икари была там. Я чувствовала это — даже не видя, даже не слыша. Рен подошёл ко мне бесшумно, как кот. Встал рядом — плечом к плечу, почти вплотную. Я покосилась на него. Он не глядел на меня. Его взгляд был прикован к зеркалу, за которым начинался ад. — Давно не виделись, — сказала я тихо. — Ага, — подыграл он, — Ты пропала. — Было дело. Он усмехнулся. Коротко, без тени веселья. Рен вообще редко смеялся. Он больше молчал, сканируя мир своими цепкими, немного усталыми глазами. Но сейчас, рядом со мной, он казался почти расслабленным. — Мне не нравится, что ты здесь, — сказал он. — Это плохо? — Не знаю, — Рен пожал плечами, — Зрелище, что ждёт этого добряка, не самое приятное. Ты же стала тише. Раньше ты хотя бы спорила. Лезла куда не просят, а теперь просто смотришь. Я промолчала. Мы стояли так несколько минут. В комнате было тихо — только редкие шаги, только шорох одежды, только дыхание тех, кто тоже ждал. — Если когда-нибудь заподозришь своего парня в измене, — вдруг сказал Рен, не поворачивая головы, — Ты всегда можешь прийти ко мне. Я уставилась на него. — Что? — Я за годы у компьютера научился сидеть неподвижно, — он говорил буднично, будто обсуждал погоду, — Взломаем его телефон и выложим в сеть всё грязное бельё. Я открыла рот, чтобы ответить. Чтобы сказать, что он идиот. Чтобы стукнуть его по рёбрам за такие шутки. Но не успела. — Ренчи-и-и-ик! Лив обвила его шею локтем со стороны спины — почти нежно, почти по-матерински, но я видела, как напряглись его плечи. Она едва душила его в этом «объятии», улыбаясь так сладко, что у меня по спине пробежали мурашки. — Ты, наш маленький, смелый Ренчик, — пропела она, — Молоко ещё на губах не обсохло, а он уже про взлом телефонов говорит. Или вместо молока у тебя энергетик? Или ты теперь на чём, прогрессивная молодёжь? Кола? Спрайт? А может, просто на глупости? Рен шипел, пытаясь вырваться, но Лив держала крепко. Она всегда держала крепко, когда хотела что-то сказать. — Не трогай Амэю, — добавила она, уже серьёзнее, — У неё есть кому голову морочить. А ты… ты иди, поработай. Она отпустила его. Рен выдохнул, поправил воротник, и я заметила край старого шрама, уходящего под ткань. Того самого, который он получил, когда прикрывал меня на первой зачистке. Мы никогда не говорили об этом. Не нужно было. Рениас заметил, куда упали мои глаза. Бросил на меня короткий взгляд, вернулся к своему компьютеру. Но я заметила — уголок его губ дрогнул. Едва заметно. Я перевела дыхание. Посмотрела на зеркальную стену. Икари вышла из комнаты, не сказав ни слова — просто кивнула Секкаю, и тот открыл дверь. Мы не последовали за ней. В щели двери я заметила: коридор был коротким, но каждый шаг отдавался в висках. Запах проник в нашу комнату. Пахло бетоном, железом и чем-то ещё. Чем-то, от чего у меня пересохло в горле. Кровью. Запах был сладковатым, тяжёлым, он оседал на языке, и мне казалось, что я чувствую его даже кожей. Я задержала дыхание. Не помогло. Мы остались за стеклом. Комната допроса была пустой. Только стол. Только стул. Только мужчина, прикованный к нему наручниками. Он был средних лет, сорок пять, не больше, неприметный — такой, которого не запомнишь в толпе. Но сейчас его лицо было искажено страхом и злостью. Он вертел головой, выкрикивал ругательства, требовал объяснений. — Вы кто, суки?! — орал он, — По какому праву?! Икари подошла к столу, положила руки на поверхность. Наклонилась. — Ты ещё кто такая?! — Я та, кто задаёт вопросы, — сказала она ровно, — А ты — тот, кто на них отвечает. — Пошла ты, мразь! — он плюнул в её сторону. Слюна не долетела — упала на пол в полуметре. Она не отреагировала. — Я не знаю, кто вы, и знать не хочу. Меня наняли, я делал свою работу. Отпустите, и я исчезну. — Не исчезнешь, — так же ровно ответила Икари, — Пока не расскажешь всё. Он засмеялся. Зло, истерично. — Ты думаешь, я боюсь каких-то подвалов и наручников? Меня пытали профессионалы. Ты даже не знаешь, с кем связалась. Икари выпрямилась. Медленно, очень медленно, она стянула пиджак. Я видела это впервые. Татуировки. На её левом плече, там, где обычно скрывала ткань, проступали щупальца кракена. Тёмные, изогнутые, они тянулись вниз, по руке, к груди. А над ними — три мотылька. Первый был почти чёрным. Контур, плотная тушёвка, сжатые крылья. Он едва угадывался в дымке и щупальцах, будто вот-вот исчезнет. Второй — больше. Его крылья были приоткрыты, и в чёрную тушёвку вплетались алые оттенки. Как кровь. Как боль, которая ещё не отпустила, но уже не душит. Третий. Ярко-красный. Крылья раскрыты полностью. Он парил в дымке, живой, свободный. Три мотылька. Три фазы жизни. Три смерти. Три имени. Мужчина замолчал. Икари оскалилась. — Я не знаю, с кем связалась? — повторила она, — Ты даже не представляешь, с кем связался ты. Она подошла к стене. Там, на магнитной ленте, висели инструменты. Я не знала названий многих. Не хотела знать. Скальпели, плоскогубцы, клещи, что-то ещё — металл тускло блестел в свете ламп, и я поймала себя на том, что считаю их. Семь. Восемь. Девять. Зачем я их считала? Я не знала. Она взяла первый. Плоскогубцы. Мои пальцы вцепились в край стола. Костяшки побелели. Я не замечала этого, пока не почувствовала боль — ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. — Ты будешь говорить, — сказала она, — Или я начну. Он молчал. Глядел на неё с ненавистью. — Кто тебя нанял? Тишина. Она взяла его руку. Прижала к столу. И резко, без колебаний, вырвала ноготь. Крик. Он был не просто громким — он был живым. Он врезался в бетонные стены, отразился от них, вернулся обратно, умноженный эхом. Я почувствовала, как волоски на руках встают дыбом. Мужчина забился, застонал, но наручники держали крепко. Кровь потекла по пальцам, закапала на бетонный пол. Тяжёлые, редкие капли — кап… кап… кап… — я считала их, не понимая зачем. — Кто? — повторила Икари. — Пошла ты! Она взялась за следующий ноготь. Я наблюдала за этим и не могла отвести взгляд. Тело не слушалось. Застыло, будто кто-то нажал на паузу. Только сердце билось где-то в горле, в висках стучала кровь. Я не узнавала её. Не эту Икари. Не ту, что поила меня чаем в гнезде. Не ту, что читала Широ сказки на ночь. Эта женщина была другой, и в то же время той, что я знала всегда. Ещё с прошлой жизни, когда Изана уничтожал этот синдикат. Когда он ставил её на колени, заставляя захлёбываться собственной кровью, лишь бы он отпустил Широ. Настоящая. Та, которую боятся. Та, о которой шепчутся в портах. Та, что выживала и возвращалась каждый раз в тот день, когда на её руках умирал Шиничиро. — Амэя, — прошептала Лив, коснувшись моего локтя, — Ты можешь выйти. Я покачала головой. Не могла. Не должна. Она вырвала второй ноготь. Третий. Мужчина кричал. Ругался. Плевался кровью из-за надкусанного языка. Его лицо было мокрым — от пота, от слёз, от крови, которая текла из разбитых губ. Я смотрела на него и не видела врага. Я видела человека. Которому было больно. Который молил о пощаде. Который, я знала, получит её только тогда, когда скажет правду. Икари работала молча. Она не задавала лишних вопросов. Не повышала голос. Просто брала инструмент, приближалась к его телу, и он кричал. Она сломала ему пальцы на обеих руках. Вырвала все ногти. Кровь была везде. На столе. На полу. На её руках — она не вытирала их, и красные разводы засыхали на коже, трескались, осыпались. Я смотрела на эти руки и не узнавала их. Сейчас они держали скальпель, а не детскую книжку. Когда он замолчал — не от смелости, от истощения, — она взяла его. Металл блеснул в свете ламп. Острый, тонкий, почти невесомый. Икари замахнулась и, схватившись за спинку его стула, утробно прорычала: — Последний шанс… Он попытался что-то сказать, но закашлял кровью прямо на её лицо. Лезвие замерло в миллиметре от зрачка. Мужчина перестал дышать, как и все здесь. Я почувствовала это — то, как мир сузился до этой комнаты, до этого скальпеля, до этих зелёных глаз, которые смотрели в никуда. Внутри меня что-то оборвалось. Не громко. Не больно. Тихо, как нитка, которую перерезали. Я не поняла сразу, что это. Только почувствовала, как ноги перестали держать. Как мир качнулся. Как к горлу подступила тошнота. Не от запаха крови — от осознания. Что она это делает. Что я на это смотрю. Что я не могу остановить. — Кто? — спросила Икари тихо. Глаза мужчины расширились. Я видела в них себя — своё отражение, искажённое ужасом. — Север, — выдохнул он, — Глава северных территорий. Я не знаю его имени. Никто не знает. Он платит через Яку. Всё через Яку. Я только исполнитель. Вайхен не в курсе… Икари замерла. Скальпель застыл в сантиметре от его глаза. — Зачем? — спросила она. — Чтобы дестабилизировать восток. Чтобы посеять хаос. Чтобы вы стали слабее. Я не знаю, зачем ему это! Я только получаю приказы! Лезвие дрогнуло. Я подумала — сейчас. Сейчас она нажмёт. Сейчас его глаз… Но Икари воткнула скальпель в обивку кресла, рядом с его плечом. Повернулась к зеркальной стене. Я видела её лицо — бесстрастное, как маска. Но в глазах было что-то, от чего у меня похолодело внутри. — Север, — сказала она, — Интересно. Она вытерла руки о пиджак, лицо — и бросила его обратно на кресло. — Забери его. Пусть живёт. Он ещё пригодится. Секкай, не говоря ни слова, нырнул в тот самый коридор, где полчаса назад исчезала Икари. Я вышла в другой. Ноги не держали. Я встала посреди коридора, закрыла глаза. Внутри всё плыло. Тошнота подступала снова, я зажмурилась, вдохнула глубоко, пытаясь удержать её. Уши закладывало, я не заметила, как он подошёл. Только почувствовала, как чьи-то пальцы легли на мои веки. Тёплые. Сухие. — Не смотри, — голос Рена был тихим, почти неслышным. Он стоял за моей спиной — я чувствовала его дыхание на своей шее, — Не смотри. И не вдыхай. Я попыталась выдохнуть. Не получилось. — Амэя, — прошептал он, и я услышала в его голосе то, чего никогда не слышала раньше. Беспокойство. Настоящее, живое, — Ты сейчас упадёшь. Дыши. Медленно. Его ладонь всё ещё закрывала мне глаза. Я слушала его дыхание — ровное, спокойное — и пыталась дышать в такт. — Зачем… — прошептала я, — Зачем она… — Она должна была, — ответил он, — Он бы не заговорил иначе. Ты знаешь. — Я не знала, что это так… — Страшно? — закончил за меня Рен, — Да. Страшно. Но это цена. За безопасность. За то, чтобы такие, как ты, могли спать спокойно. Поэтому она не хотела, чтобы ты ехала сюда… Ты хорошая, Амэя. В тебе нет этой жестокости, может, поэтому наследником она делает меня, а не тебя. Я сжала его руку. Не знаю, зачем. — Ты молодец, — сказал он, — Что не отвернулась. Что смотрела. Икари запомнит. — Я не для неё. — Знаю, пташка. Он убрал руку. Я открыла глаза. Мир был прежним — бетонные стены, тусклый свет, запах крови, который, казалось, въелся в воздух навсегда. И его запах, что заслонил всё в тот миг, когда я оказалась в объятиях Рена. Цитрусы, древесные ноты и что-то его. — Пойдём, — сказал Рен, опуская меня,— Я провожу тебя в комнату совещаний. Там Лив. Она даст тебе воды. Я кивнула. Мы пошли по коридору. Я считала шаги. Десять. Двадцать. Тридцать. — Рен, — позвала я. — М? — Ты видел такое раньше? — Видел, — ответил он, — Поэтому и знаю, когда нужно отключаться. Он не сказал больше ничего. И я не спрашивала. Тишина, которая воцарилась после того, как Икари вышла из комнаты допроса, была обманчивой. Она висела в воздухе, тяжёлая, липкая, готовая лопнуть в любой момент. Я сидела на стуле, прислонившись спиной к холодной стене. Мои руки не дрожали. Это почему-то пугало больше всего. Лив поднялась первой. — Север, — сказала она, и в её голосе не было привычной игривости. Только сталь, — Значит, север. Я так и знала. Эта скользкая тварь никогда не умела играть честно. Она ударила ладонью по столу — глухой, тяжёлый звук разнёсся по комнате. — Ты не можешь этого знать, — резко ответил Тсутому. Он стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди, и смотрел на Лив так, будто она была не союзницей, а противницей, — У нас нет доказательств. — Доказательств? — Лив развернулась к нему. В её глазах горел тот самый огонь, который я видела только в бою. Когда она переставала быть «милой Лив» и становилась тем, кого боялись даже свои, — Ты слышал, что он сказал? Он назвал север. Этого недостаточно? — Он мог назвать север, потому что мы ждали, что он назовёт север. Ни для кого не секрет, что восток воюет с севером уже не одно поколение глав, — Тсутому не повышал голос. Он вообще редко его повышал. Но от этого его слова становились только тяжелее, — Мог сказать что угодно, лишь бы она перестала ломать ему пальцы. Ты же не первый день за главного логиста, Лив. Должна понимать цену слов, выбитых под пыткой. — Не учи меня, говнюк! — Лив шагнула к нему. Её лицо исказилось — не от злости, от обиды. От того, что кто-то посмел усомниться в её опыте, — Ты сидишь в своей норе, охраняешь порты, как пёс на привязи, а когда нужно принять решение — начинаешь этот цирк! — Я не начинаю цирк, — холодно ответил Тсутому. Он не отступил ни на шаг, хотя Лив подошла почти вплотную, — Я пытаюсь думать. В отличие от некоторых, кто сначала стреляет, а потом думает, куда попал. — Я всегда попадаю, куда нужно! — В этот раз можешь промахнуться. Цена ошибки — война. — А ты, — Лив ткнула пальцем ему в грудь. Тычок был жёстким, почти ударом, — ты бы лучше язык из задницы не вытаскивал, чем учил меня морали! Что ты можешь знать о верности, когда сам сдал запад центру, когда те ломали тебе кости? Забыл, пёсик? Икари спасла твою задницу, когда твои «западные товарищи» сбежали, спасая свои шкуры! Тсутому дёрнулся. Я видела, как его глаза потемнели. Как напряглись мышцы на челюсти — он скрипел зубами, сдерживаясь. — Лив, — предупреждающе сказал Кенджи. Он сидел в углу, сцепив пальцы в замок, но я видела — он был готов вскочить в любую секунду, — Хватит. — Что — хватит? — Лив развернулась к нему, — Я молчала весь допрос. Молчала, пока он орал. Молчала, когда она отправляла мелкого Рениаса и Амэю на зачистки. Но теперь, когда мы знаем, кто за этим стоит, я имею право голоса! Я с ней, блять, дольше вас всех и знаю, что такое цена мира! Знаю, когда эта женщина не сломалась, — зарычала Лив, показав пальцем на Икари по ту сторону стекла, и вновь гневно посмотрела на Кенджи, — Когда вы, «сильные мужчины», выли от своих детских травм и обид! — Никто не отнимает у тебя права голоса, — спокойно ответил Кенджи, — Но мы можем работать и без истерик. — Это не истерика, это праведный гнев! — Праведный гнев уже развязал не одну войну, — Тсутому сделал шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную — он и Лив. Два начальника отделов. Два хищника, которые забыли, что они в одной стае. Воздух в комнате стал плотным. Я чувствовала это кожей — как напряжение между ними нарастает с каждой секундой. Кенджи сидел неподвижно. Он не вмешивался, но я видела, как его пальцы превратились в кулаки. Тсутому и Лив прожигали друг друга взглядами. Ещё секунда — и они могли бы сорваться. Рен сидел рядом со мной. Он не вмешивался. Я заметила, как его пальцы замерли над клавиатурой, как напряглась челюсть. Но он не двинулся. Не сказал ни слова. — Ты не лезешь? — спросила я тихо. — Я однажды уже влез, — ответил он, не поворачивая головы. Голос его был ровным, почти безразличным, но я слышала — за этим безразличием пряталось что-то другое. Боль. Или память, — Неделю провалялся в медблоке после того, как попытался их разнять. — Кто тебя? Он усмехнулся. Коротко, без тени веселья. — Тсутому. Случайно. Наверное, — Рен наконец повернул голову, и я увидела его профиль — острые скулы, напряжённые губы, — Икари была тогда в командировке. Я никому не сказал, как это случилось. Он снова отвернулся к экрану. — Поэтому сейчас — нет. Я не лезу. Я смотрела на него. На его руки — длинные пальцы, которые мгновение назад замерли над клавиатурой, а теперь снова стучали по клавишам. На его спину — прямую, напряжённую. Он был высоким, я знала, что он выше Кейски, выше Кена, почти вровень с Секкаем. Рост давал ему преимущество, которое он никогда не использовал. Под мешковатыми худи всегда скрывалось спортивное, поджарое тело — не накачанное, как у культуристов, а сухое, атлетичное. Бег, турники, иногда спарринг с Секкаем, которого он ненавидел, но уважал. Или с Лив, которая могла дать фору любому мужчине. Рен не качался, но держал себя в форме. В форме хищника, который предпочитает не показывать когти. Сейчас он их прятал, не поднимая глаз. Спор продолжался. Голоса становились громче, жесты — резче. Лив и Тсутому стояли друг напротив друга, прожигая взглядами. Кенджи пытался вставлять реплики, но его почти не слышали. — Ты предлагаешь нам просто сидеть и ждать, пока север нанесёт следующий удар? — кричала Лив. — Я предлагаю не делать глупостей! — рявкнул Тсутому, и в его голосе впервые за вечер появились эмоции. Злость. Настоящая, опасная, — Если мы ударим сейчас — мы ударим вслепую. И проиграем. — Мы не проиграем, если ударим первыми! — Это логика самоубийцы! — Это логика победителя! — Хватит. Голос Икари прозвучал негромко. Но он разрезал шум, как нож. Она стояла в дверях. Казалась собранной, но я видела — её руки дрожали. Не от крови — от усталости. — Я сказала — хватит. Она шагнула в комнату. С громким звуком упала на стул во главе стола, ждала, пока все займут свои места, но Лив и Тсутому не успокоились. Они были слишком разгорячены, слишком близки к грани, чтобы услышать её с первого раза. — Ты всегда был трусом, Тсутому! — Лив повысила голос, — Всегда! Прячешься за своими контейнерами, за своими правилами, за своей осторожностью! — А ты всегда была безрассудной дурой, которая тащит всех за собой в пропасть! — рявкнул Тсутому в ответ. Он сделал шаг вперёд. Его рука поднялась — не для удара, для жеста. Но для тех, кто знал Тсутому, этот жест был страшнее удара. Лив не отступила. Она вскинула подбородок, готовясь к броску. Я посмотрела на Икари. Она сидела, положив руки на стол, и смотрела в одну точку — сквозь Лив, сквозь Тсутому. В эту секунду она была не стеной. Она была просто смертельно уставшей женщиной, у которой больше не осталось сил кричать. Внутри меня что-то щёлкнуло. Кто-то должен был встать между ними. Ноги сами понесли меня вперёд. Рен дёрнулся, когда я поднялась, его рука метнулась к моему запястью, но я вырвалась. — Амэя, — тихо сказал он, — Не надо. Я не слушала. Я шагнула в центр комнаты — прямо между Лив и Тсутому. Они замерли. Оба. Их взгляды скрестились на мне — удивлённые, злые, растерянные. — Хватит, — сказала я. Голос не дрожал. Я не знала, откуда взялись эти силы, — Хватит. Вы оба. — Амэя, отойди, — Тсутому шагнул ко мне. Его рука — та самая, которая только что угрожала Лив, дёрнулась в мою сторону. Я не отступила. — Ты не в том положении, чтобы указывать мне, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — Мы все устали. Мы все растеряны. Но если вы сейчас подерётесь, Икари придётся хоронить не врагов, а своих. Вы этого хотите? — Амэя, — Голос Тсутому стал ниже. Предупреждающе. — Что? — я вскинула подбородок, как до этого Лив, — Ты ударишь меня? Как ударил Рена в прошлый раз? Тоже «случайно»? Он дёрнулся. Я увидела это — как его глаза потемнели. Как его рука сжалась в кулак. Как его тело среагировало раньше, чем мозг успел подумать. Инстинкт старого наёмника. Удар. Его кулак пошёл вперёд. Грохот. Кто-то влетел в меня сбоку — больно, резко, отбрасывая в сторону. Я упала на кого-то, кажется, на Кенджи, который подхватил меня, не давая удариться головой о пол. — Держи её, — голос Рена. Я не видела его — только мелькнуло что-то быстрое, тёмное. Он двигался так, как я никогда не видела раньше. Бесшумно. Быстро. Опасно. Он накрыл нас своей тенью, схватил Тсутому за воротник — здорового мужика, который весил под сто килограммов, и рванул назад. Глухой удар. Голова Тсутому встретилась с железным столом. Звук был страшным: мясо, металл, хруст, которого, наверное, не было, но который я услышала. — Ещё раз, — голос Рена был низким, почти неузнаваемым. Он навис над Тсутому, и я видела, как напряглись мышцы на его спине под толстовкой, которую он всегда носил мешковатой, — Ещё раз поднимешь на неё руку, и я не буду себя сдерживать. Он дёрнул Тсутому за волосы, заставляя поднять голову. Его глаза — всегда такие спокойные, почти ленивые — сейчас горели. — Ты понял меня, начальник охраны? Или тебе напомнить свод правил: «кракены своих не жрут», то, чему учит Икари с первых минут здесь. Тсутому смотрел на него снизу вверх. В его глазах не было страха — но было уважение. И удивление. — Рен, — прохрипел он, — Ты… — Я что? — Рен усмехнулся. Но улыбка не коснулась глаз, — Я тихий. Я сижу за компьютером и не лезу. Но это не значит, что я не могу. Запомни. Он отпустил его. Тсутому остался сидеть на полу, потирая затылок. Я смотрела на Рена. Он стоял, тяжело дыша, и я видела, как его кулаки сжимаются и разжимаются. Он был зол. Не на Тсутому. На себя — за то, что сорвался. За то, что показал то, что всегда прятал. — Рениас, — голос Икари прозвучал тихо, — Сядь. Он замер. — Садитесь все. Рен посмотрел на неё. Что-то мелькнуло в его глазах. Такая буря эмоций, что я не могла прочитать его.  Рениас же не сказал ни слова. Просто вернулся к своему столу, сел, уставился в экран ноутбука. И только тогда я заметила — его руки дрожали. Кенджи всё ещё держал меня. Я не вырывалась. — Ты в порядке? — прошептал он. — Да, — ответила я, хотя не была в этом уверена. Икари, увидев, что все замерли, подняла руку. И ударила кулаком по поверхности стола — с такой силой, что Рен, сидящий за ноутбуком, едва не уронил его. Грохот. Тишина. Икари медленно обвела взглядом собравшихся. Лив опустилась на стул. Тсутому замер. Кенджи поднял голову. — Садитесь, — повторила Икари. Они сели. Все, кроме неё. — Я понимаю вашу злость, — начала она, — Понимаю страх. Понимаю, что хочется действовать, бить, мстить. Но то, что вы делаете сейчас — это не работа. Это базар. Никто не ответил. — Мы не знаем, кто за этим стоит, — Икари обвела всех взглядом, — У нас есть слова человека, который готов был сказать что угодно, лишь бы мы перестали. Север, центр, юг, запад — все они могут быть причастны. И никто из них. Она замолчала. — Что ты предлагаешь? — спросил Кенджи. — Ждать, — ответила Икари, — И наблюдать. Джейн ещё не говорила. Она расскажет больше. А пока — работаем, как работали. Без паники. Без истерик. Без войны, которую мы сами начнём, потому что кто-то дёрнул за ниточки. Она посмотрела на Лив. На Тсутому. На Кенджи. — Вы поняли меня? — Поняли, — ответил Кенджи за всех. — Тогда все вон, — Икари махнула рукой, — Мне нужно подумать. Они поднялись. Секкай вышел первым — беззвучно, как тень, я даже не заметила в какой момент он вернулся. Кенджи кивнул мне. Тсутому, проходя мимо, задержал на мне взгляд — тяжёлый, нечитаемый. Он хотел что-то сказать, но передумал. Лив задержалась на секунду, положила руку мне на плечо, сжала — и вышла. Рен закрыл ноутбук. Посмотрел на меня. — Я в машине, — сказал он, — Если что — зовите. Я кивнула. Он вышел. Я осталась в комнате с Икари. Она сидела на месте, смотрела в никуда. Плечи напряжены, руки стиснуты в кулаки. Её пиджак — тот, что она снимала перед допросом, — валялся на спинке стула за стеклом, забытый. Она не забрала его. Икари никогда не забывала вещи. — Икари, — позвала я осторожно. — Не сейчас, — ответила она, не поворачиваясь. Я ждала. Считала удары сердца. Тишина давила. — Икари, — позвала я снова. — Я сказала — не сейчас. — Я зову тебя не для того, чтобы говорить о допросе, — сказала я тихо. Она замерла. — Я зову, чтобы спросить, как ты. Медленно, очень медленно, Икари повернулась ко мне. Её глаза — всегда такие спокойные, такие холодные — сейчас были… пустыми. Не пустотой кракенов, которая появлялась, когда она убивала. Другая. Усталая. Выжженная. — Я устала, — сказала она, — И немного растеряна. Я молчала. — Ни в одной из моих жизней, — продолжила она, — Не было такого. События изменились. Что-то пошло не так, как раньше. И мне придётся об этом подумать, проанализировать, принять решения. Она провела рукой по лицу. На её пальцах всё ещё были красные разводы — не от крови, от усталости, которая не смывается водой. — А я даже ещё не встретилась с Джейн… — Икари. — Всё потом, — перебила она, — Мы обещали Широ, что утром будем дома. Я не хочу, чтобы он просыпался и не нашёл нас. Она подошла к двери. — Рен отвезёт нас. Секкай останется здесь — проследит, чтобы Лив никого не расчленила во сне. Я усмехнулась. — Это часто бывает? — Чаще, чем ты думаешь, — ответила Икари, и в её голосе впервые за вечер мелькнуло что-то живое. Мы вышли в коридор. Машина ждала у выхода из порта. Чёрная, низкая, с тонированными стёклами — такие машины не привлекают внимания. Камри, почти новая. Машина Рениаса, которую он холил и лелеял. Рен сидел на капоте, ноутбук снова был открыт, пальцы летали по клавишам. Он что-то проверял. Или взламывал. Или просто делал вид, что занят, чтобы не смотреть на нас. Но увидел нас — захлопнул крышку, спрыгнул. — Домой? — спросил он. — Домой, — ответила Икари. Я села на заднее сиденье. Рен — за руль. Икари — рядом со мной. Она не села на переднее. Она никогда не садилась на переднее, когда была слишком уставшей, чтобы говорить. Машина тронулась. Тишина накрыла нас, как одеяло. Тяжёлое, давящее, почти живое. Я смотрела в окно. Огни порта оставались позади, сменяясь тёмными складами, потом пустырём, потом редкими фонарями на трассе. В салоне было темно — только тусклый свет от приборов и отражения фар встречных машин. Я чувствовала запах. Не тот, что был в комнате допроса — сладковатый, тяжёлый, оседающий на языке. Другой. Кожа салона. Озонатор. И всё равно — мне казалось, что я всё ещё чувствую кровь. Она прилипла к нёбу, к горлу, к лёгким. Я сглотнула. Не помогло. Моё тело не слушалось. Руки лежали на коленях, но я не чувствовала их — только тяжесть, которая будто придавила меня к сиденью. Шрам на левой руке пульсировал — не больно, а напоминающе. Как будто моё собственное тело говорило:

«Ты была там. Ты это видела. Ты не забудешь».

Я не забуду. Я закрыла глаза. Перед ними снова встала картинка: его ругательства, когда она вырывала ноготь. Его пальцы — сломанные, мокрые от крови, лежащие на столе, как что-то отдельное, чужое. Скальпель у чужого глаза, Икари, сжимающая рукоять, и крик. Всегда крик. Он въелся в мой слух, и теперь, в тишине машины, мне казалось, что я всё ещё слышу его. Отдалённое эхо. Или игра воображения. А потом руки Икари. Те самые руки, которые гладили меня по голове в больнице Токио. Которые держали Широ, когда он плакал. Которые держали чашку с мятным чаем. Сейчас они были чистыми. Она вымыла их — я не заметила, когда. Но я всё равно их видела. В красном. — Дыши, — голос Рена прозвучал неожиданно. Я даже не заметила, что перестала дышать, — Громче. Я слышу, как ты задыхаешься. Я открыла глаза. В зеркале заднего вида увидела его взгляд — быстрый, цепкий. Он не смотрел на дорогу. Смотрел на меня. — Я дышу, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, чужо. — Дыши громче, — ответил он и снова отвернулся к дороге, — Воду возьми, стоит на двери машины. Я сделала глубокий вдох. Потом ещё один. Лёгкие слушались неохотно, но воздух пошёл. Руки нашли бутылку, я долго не могла её открыть. Пальцы дрожали. Рен не сказал ни слова — протянул руку назад, наши пальцы столкнулись. Придерживая руль коленом, он открыл бутылку, протянул обратно. Машина плыла сквозь ночь. Рен вёл быстро, но плавно — так, что я почти не чувствовала поворотов. Только мерное, убаюкивающее движение, от которого веки становились тяжёлыми. Но я не спала. Икари молчала. Она сидела рядом со мной, откинув голову на подголовник, и смотрела в потолок. Я смотрела на неё и вдруг поняла: она не просто устала. Она разрушена. Не сломана, но на грани. Та грань, за которой либо падение, либо новая жизнь. И она не знала, куда упадёт. — Икари, — позвала я тихо. Она не ответила. — Икари, — повторила я. — Что? — её голос был чужим. Сухим. Как будто она забыла, как говорить, — Ты как? Она молчала так долго, что я почти уснула. — Я убивала и раньше, — сказала она наконец, — Но никогда так. Никогда с таким спокойствием. Я молчала. Что я могла сказать? — И знаешь, что страшно? — она повернула голову, посмотрела на меня. В её глазах не было слёз. Не было ничего, — Мне не жаль. Она снова отвернулась. — Мне не жаль, Амэя. Я вырывала ему ногти, ломала пальцы, держала скальпель у глаза — и мне не жаль. Потому что те, кто стоит за ним, могут убить тебя или кого-то из моих людей. Потому что он — часть той цепи, которая привела Изану в твою жизнь. — Икари… — Я знаю, что это неправильно, — перебила она, — Знаю, что это делает меня чудовищем. Но я не могу заставить себя чувствовать вину. Тишина снова упала между нами. — Может, я всегда была чудовищем, — добавила она, — Просто прятала это за курсами психологии, кардиганами и мятным чаем. Я не знала, что ответить. Потому что она была права и не права одновременно. — Ты не чудовище, — сказала я наконец. — Тогда кто? — Ты — та, кто защищает своих, — ответила я, — Даже если цена… такая. Она не ответила. Рен заговорил первым — как всегда, не вовремя и не в тему. — Ну что, — сказал он, глядя на дорогу. — Все выжили? Все в порядке? Можем ехать дальше или будем ещё час обсуждать, кто из нас большее чудовище? — Рен, — устало сказала Икари. — Что Рен? — он не сдавался, — Я просто хочу знать, мы едем домой или в приют для душевнобольных? Потому что у меня, знаете ли, зарядка на телефоне кончается, а все развлечения в этой машине — слушать, как вы устраиваете двойное самобичевание. — Ты невыносим, — сказала Икари. — Я знаю, — он усмехнулся, — Это часть моего очарования. Он замолчал. Но ненадолго. — Тсутому, кстати, жив, — сказал он буднично, — Если вас это волнует. Голова не пробита, сотрясения нет, отлежится пару дней и снова будет командовать портами. — Ты мог его убить, — заметила Икари. — Мог, — согласился Рен, — Но не убил. Я вообще сегодня очень добрый. Вы не заметили? — Добрый, — повторила Икари. В её голосе появились нотки, которых я не слышала давно, — Ты врезал начальнику моей охраны головой об стол. Это, по-твоему, добрый? — Он хотел ударить Амэю,  — голос Рена стал тише. И жёстче, — Я не мог позволить. — Мог вызвать Секкая. — Амэя была в опасности, — Рен сжал руль, — Я не думал. Я действовал. Икари молчала. Долго. Потом выдохнула — коротко, почти неслышно. — И всё равно полез. — Я всегда лезу, — он пожал плечами, — Это моя работа. Психиатр для кракенов. Неблагодарная, кстати. Икари посмотрела на него. Долго. Потом едва заметно покачала головой, и я увидела, как уголок её губ дрогнул в тени. — Кретин, — сказала она наконец. Но это прозвучало почти как «спасибо», — В следующий раз он убьёт тебя. — Я всегда могу пострадать, — Рен пожал плечами, — Это жизнь. Поэтому Тсутому меня не пугает. Она не ответила. — Икари, — сказал он после паузы. — Что? — Ты бы сделала то же самое. На моём месте. — Я глава, — ответила она, — Это моя работа — лезть в драки подчинённых. — А я не глава, — Рен усмехнулся, — Я просто наглый хакер. Который иногда впечатывает людей головой в стол. Икари посмотрела на него. Долго. — Спасибо, — сказала она тихо. Рен дёрнулся. Я заметила, как напряглись его плечи. Он не ожидал благодарности. — За что? — спросил он. — За то, что сделал то, что должна была сделать я, — Икари не отводила взгляда, — Я замешкалась. Смотрела, как они спорят, и не могла остановить. А ты… Ты просто встал и сделал. — Я встал, потому что она встала, — Рен кивнул в мою сторону в зеркале заднего вида, — Если бы Амэя не встала между ними, я бы сидел на месте. И пил свой энергетик. — Врёшь, — сказала Икари. — Возможно, — согласился он. Икари усмехнулась. Первый раз за весь вечер. Устало, почти незаметно, но это была улыбка. Я смотрела на них — на эту странную, почти семейную перепалку в машине, которая только что выехала из порта, где Икари пытала человека. Они были разными: она — холодная, стальная; он — язвительный, наглый, слишком умный для своего блага. Но они были семьёй. Не по крови. По выбору. Контраст был настолько резким, что у меня закружилась голова. — Амэя молчит, — заметил Рен, — Это плохой знак. — Я просто слушаю, — ответила я. — Обычно, когда ты слушаешь, ты думаешь о чём-то опасном, — он покосился на меня в зеркало, — Так о чём ты думаешь? Я посмотрела в окно. За стеклом была тьма — только изредка мелькали огни дальних машин. — Я думаю о том, — сказала я, — как мы поедем домой. Как проснётся Широ. Как Кейски сделает вид, что не ревнует. Как Кен сделает нам чай. — Звучит скучно, — заметил Рен. — Звучит как нормальная жизнь, — ответила я. — Нормальная жизнь, — повторила Икари, — Давно я не слышала этих слов. Машина плыла сквозь ночь. Я закрыла глаза. Перед ними снова встали картины — Лив, Тсутому, крики. Но теперь к ним примешивалось что-то ещё. Голос Рена, который сказал: «Я всегда лезу. Это моя работа». Его руки, которые отбросили меня в сторону. Его тело, нависшее над Тсутому, — высокое, сухое, невероятно быстрое. Он был опасен. Я всегда знала это, но никогда не видела так ясно. — Рен, — позвала я. — М? — Ты правда в порядке? Он усмехнулся. Коротко, без тени веселья. — Я — Рениас Калос. Я никогда не в порядке. Это моя фишка, пташка. Я не ответила. — Но сегодня, — добавил он тише, — сегодня я просто устал. Как и вы. — Ты устал смотреть, как твоя семья уничтожает себя? — спросила Икари, не открывая глаз. — Я устал смотреть, как вы обе делаете вид, что вам не больно, — он смотрел вперёд, на дорогу, — Ты — потому что должна быть сильной. Она — потому что не умеет просить о помощи. — Я умею, — возразила я. — Нет, не умеешь, — отрезал Рен, — Ты умеешь терпеть. Умеешь молчать. Умеешь брать на себя чужую боль. Но просить… Просить ты не умеешь. Никогда не умела. Я хотела возразить. Сказать, что он не прав. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Мысли путались, веки тяжелели. Икари засопела. Я сначала не поняла, что это, — потом услышала ровное, спокойное дыхание. Она спала. По-настоящему, глубоко, впервые за долгое время. — Уснула, — сказал Рен, глядя в зеркало. — Да, — ответила я. — Редкость. — Знаю. Он помолчал. — Ты тоже поспи, — сказал он, — До дома ещё час примерно. — Не могу, — честно ответила я, — Голова гудит. — Это нормально. После такого у всех гудит. — У тебя? — У меня тем более, — он усмехнулся, — Я, знаешь ли, не каждый день швыряю начальника охраны головой об стол. — Но ты это сделал. — Сделал, — согласился он, — И повторил бы. Не задумываясь. — Почему? Он не ответил сразу. Долго смотрел на дорогу, потом сказал тихо: — Потому что кракены своих не жрут, пташка. Ты сама меня этому научила. Я смотрела на него. На его профиль в свете первых лучей солнца — острые скулы, напряжённые губы, усталые глаза. Он ничего не сказал больше. Только сжал руль крепче и прибавил газу. Теперь за стеклом была только тьма, редкие фонари и бесконечная трасса, уходящая в никуда. Меня трясло. Не крупно — мелко, глубоко, где-то под кожей. От холода? От того, что я видела? От ломки, которая ещё не отпустила до конца? Я не знала. Я стиснула руки в кулаки, впилась ногтями в ладони. Боль отрезвляла, но ненадолго. Заправка появилась из темноты неожиданно — жёлтые огни, бензиновый запах, тишина, нарушаемая только гулом редких машин на трассе. Рен свернул, остановился у колонки, заглушил двигатель. — Выходим, — сказал он, открывая дверь. — Зачем? — спросила я, не поднимая глаз. — Не задавай вопросов, пташка. Сказал — значит, надо. Я не двинулась. — Рен, я устала, — сказала я, — Давай просто поедем. — Не поедем, — Он уже вышел из машины, потянулся, хрустнул шеей, — Топливо кончилось. И не только в машине. Он обошёл машину, открыл дверь с моей стороны. Я не выходила. — Амэя, — сказал он терпеливо, — Выходи. — Нет. — Я сейчас вытащу тебя силой. — Попробуй. Он попробовал. Рен наклонился, схватил меня за талию, и в следующую секунду я уже висела на его плече, как мешок с картошкой. Мир перевернулся, в глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. — Рен! — закричала я, дрыгая ногами. — Отпусти меня, идиот! — Не дёргайся, — Он направился к магазину, — Упадёшь — будет больно. — Отпусти, я сказала! Я заколотила кулаками по его спине. Он даже не пошатнулся — только усмехнулся. — Я сейчас… — начала я. Он поднял свободную руку. И хлопнул меня по заднице. Звук получился громким — в тишине заправки он прозвучал как выстрел. Я замерла. Не от боли — от шока. От того, что этот наглый, невыносимый… — Рениас! — заорала я, — Поставь меня! — Не ори, — он даже не обернулся, — У меня уши не железные. Я задергалась. Ударила его кулаком по спине, потом по рёбрам. Он не сдвинулся с места. Только хмыкнул. — Пусти, придурок! — Ещё слово, — сказал он, и в его голосе появилась та самая ленивая, опасная нотка, — И я уже не буду таким хорошим. — Рениас Калос, — раздался голос Икари из машины. Она не вышла — только опустила стекло и смотрела на нас с выражением, которое я не могла прочитать. Усталость. И где-то глубоко — смех, который она прятала, — Ты сейчас пожалеешь. — Я никогда не жалею, — ответил Рен, не оборачиваясь. — Поставь её. — Не поставлю. Она сама не вышла. Я предупреждал. — Поставь, — повторила Икари, и в голосе появилась сталь. Рен вздохнул. Аккуратно, почти нежно, он снял меня с плеча и поставил на ноги. Я пошатнулась — он подхватил меня за локоть, удержал. — Вот, — сказал он, — А говорила, что не хочешь выходить. — Ты… — начала я. — Я гений, — перебил Рен, — Я знаю. — Ты псих, — выдохнула я, поправляя одежду. — Я кракен, — ответил он, — Это синоним. Он прошёл через заправку, открыл дверь, пропуская меня вперёд. Свет внутри был резким, почти болезненным после долгой ночной тьмы. Я зажмурилась, привыкая. Рен зашёл следом, и я услышала, как он выдохнул — облегчённо, будто только сейчас понял, что мы внутри, что здесь безопасно, что можно на секунду выключить режим. — Ты как? — спросил он, направляясь к стеллажу с энергетиками. — Ты только что хотел протащить меня через всю парковку на плече, — ответила я, — И спрашиваешь, как я? — Правда? — он взял с полки банку, повертел в руках, — Я не заметил. Ты лёгкая. — Я не лёгкая, я… — Амэя, — перебил он, — Заткнись и помоги мне выбрать энергетик. Черничный или со вкусом ирги? — Ты разве не эксперт? — спросила я, подходя ближе. — Я ценитель. — Он взял следующую банку, — А вот кокосовый и арбузный — не люблю. Вкус как у солнцезащитного крема. Наверное. Я усмехнулась. Не потому что было смешно — потому что он пытался. Пытался вернуть меня в реальность, отвлечь от того, что мы видели в гнезде. — Возьми черничный, — сказала я. — Ты же его любишь. — А кто сказал, что я беру для себя? — он приподнял бровь. — Тогда зачем ты меня спросил? — Чтобы ты думала, что участвуешь в процессе. — Рен… — Что Рен? — он взял банку, бросил в корзинку, — Я забочусь о твоём ментальном здоровье. Это проявление любви. — У тебя сердце откажет от такой любви, — сказала я. — Я знаю, — он усмехнулся. Он взял ещё несколько банок, потом повернулся ко мне, прищурился. — Ты дрожишь. — Нет. — Хватит строить из себя героя. Выдыхай. — Ладно, немного холодно, — сдалась я. Он смотрел на меня секунду. Две. Потом резко стянул с себя куртку — чёрную, лёгкую, с едва заметной вышивкой на воротнике — и накинул мне на плечи. — Надень, — сказал он, не спрашивая. — Рен, я не замёрзла настолько… — Амэя, — его голос стал тише, жёстче,— Надень. Или я снова закину тебя на плечо. И поверь, в этот раз я не буду таким джентльменом. — Рен… — Я пошутил, — он отвернулся, взял с полки батончик, бросил в корзинку, — Надевай давай. Я надела. Куртка пахла им. Парфюм, энергетиками, чем-то ещё, что я не могла определить. Она была слишком большой, рукава свисали ниже пальцев, но внутри было тепло. Почти уютно. Рен посмотрел на меня, кивнул. Повернулся к витрине с едой. Взял сэндвич, пару батончиков, потом задумался и добавил ещё один. Кивнул в сторону холодильника с напитками, едва слышно сказав: — Возьми там. Любимый. Я посмотрела туда, куда он указывал. Зелёный чай с юдзу. — Ты помнишь, — тихо сказала я. — Не выпендривайся. Бери давай. Я взяла. Сжала в руках холодную бутылку. Он направился к кассе, и я пошла за ним. На полпути Рен вдруг остановился, замер. — Карта, — сказал он, — Точно. Он развернулся и быстрым шагом вышел из магазина. Я за ним — не потому что хотела, а потому что не знала, что ещё делать. Рен подошёл к машине, открыл дверь со стороны водителя, наклонился. — Икари, дай карту, — сказал он требовательно, как будто имел на это полное право. — Ты обнаглел, Рен, — ответила Икари, не открывая глаз. — Я всегда был наглым. Твоё воспитание, между прочим, — он высунул руку в салон, требовательно покачивая пальцами, — Ты просто забыла. Быстрее. — Почему со своих не купишь? — не поняла я. — Карту, — проигнорировал он, — Икари. Я бесплатно работаю таксистом? Не-а. Гони бабки. Икари приоткрыла один глаз. — Ты наглая задница, Рениас. — А ты скупая старуха, — парировал Рен, — Давай карту. Мы устали. Мы хотим есть и пить. Ты не хочешь, чтобы мы рухнули в обморок по дороге и разбили мою любимую машину? — Я тебя уволю, — беззлобно сказала Икари. — Не уволишь, — он усмехнулся, — Кто тогда будет чинить твои сервисные после того, как Лив случайно прольёт на них кофе? Икари молчала несколько секунд. Потом выдохнула — коротко, почти неслышно — и протянула ему чёрную карту. — Не злоупотребляй. — Я? Никогда, — Рен взял карту, спрятал в карман. Мы подошли к кассе. Рен расплатился картой Икари, забрал пакеты, и мы вышли на улицу. Воздух был холодным, но я почти не чувствовала этого — куртка, которую он накинул на меня ещё на заправке, держала тепло. Рен открыл заднюю дверь машины, заглянул внутрь. — Икари, не спи. — Я не спала, — ответила она, хотя я видела — спала. — Ешь, — он сунул ей в руки сэндвич и бутылку газировки. — Я не голодна. — Я не спрашиваю. Она взяла. Потому что спорить с ним в таком состоянии было бесполезно. Он открыл переднюю дверь с моей стороны, кивнул. — Садись. Я села. Пристегнулась. Рен положил мне на колени салат и роллы, а рядом поставил чай. — Ешь, — сказал он, — Я проверю, пока машину. Я взяла вилку. Не потому что хотела есть — потому что он смотрел. Рен вышел, обошёл машину. Я слышала, как он открыл багажник, что-то достал, потом зашуршал пакетами. Я откусила ролл — вкус был ярким, почти агрессивным, и это было именно то, что нужно. Не нежная японская кухня, а что-то живое, наглое, напоминающее о том, что мир не состоит из одной боли. Когда я подняла глаза, Рен уже убирал мусор из салона. Старые бутылки, смятые салфетки, пустую пачку из-под энергетиков — всё это отправилось в пакет. Он делал это быстро, почти механически, но я заметила, как он поморщился, когда его пальцы коснулись чего-то липкого на подлокотнике. Рениас не прокомментировал. Вышел. Пошёл быстрым, упругим шагом, держа спину прямо. Он выкинул мусор, но не вернулся сразу. Остановился, посмотрел на баки, потом на асфальт вокруг них. Наклонился, поднял чью-то обёртку от чипсов, валявшуюся на земле. Выкинул. Потом — пластиковую бутылку. Ещё одну. Я смотрела на это и не знала, плакать или смеяться. Чуть меньше часа назад этот человек врезал здоровому мужику головой об стол, а теперь собирает мусор на парковке, будто его мама смотрит в окно. — Что он делает? — спросила я у Икари. Она усмехнулась, повернула голову в его сторону. — Убирает. — Зачем? — Спроси у него сама. Только подготовься к лекции на час. Он вернулся через пару минут, открыл заднюю дверь и нагло влез к Икари. — Подвинься. — Что? — она приоткрыла глаза. — Я сказал, подвинься. Он залез в салон, заставил её сдвинуться в центр. Икари ворчала — негромко, беззлобно, но ворчала. — Ты мелкий наглый ублюдок, Рениас, — сказала она. — Не нравится — не забирай из тюрьмы шестнадцатилетнего пацана, который взламывал серверы министерства обороны просто потому, что ему было скучно. — Я жалею об этом решении каждый день. — И не стыдно тебе врать? — Ни капли. Он усмехнулся. Вылез из машины, открыл багажник, достал оттуда подушку — маленькую, дорожную, ту, которую я видела в его машине раньше. И плед. Тёмно-синий, мягкий, пахнущий чем-то домашним. Он положил подушку на заднее сиденье, укрыл Икари пледом. — Ложись. — Я не хочу спать. — Я не спрашиваю. Ты вырубишься через пять минут, и будет больно, когда стукнешься головой о стекло. Ложись. Икари не двигалась. — Снимай обувь, — добавил Рен. — Что?! — Я сказал — сними обувь, — он скрестил руки на груди, — Нечего спать в ботинках. От них грязь. Ты испачкаешь обивку. — Рен, мне плевать на… — А мне нет, — перебил он, — Убери. — Рениас, я тебя убью, — сказала Икари. — Убьёшь, — согласился он, — Но сначала сними обувь. А то весь салон мне перепачкаешь. — Ты мелкий наглый ублюдок, — повторила она, но начала расшнуровывать ботинки. — Я уже слышал, — он отвернулся, — И вообще, ты сама меня такого воспитала. Икари замерла. — И теперь ты имеешь то, что имеешь, — Рен усмехнулся, — Наглого, язвительного хакера, который командует тобой, когда ты забываешь поесть и поспать. — Командует? — Икари приподняла бровь. — Заботится, — поправил он, — Я забочусь. Это называется «проявление любви». — Ты невыносим. — Я знаю, — он завёл двигатель, — Но ты же не променяла бы меня на другого. Икари молчала. Потом выдохнула — коротко, почти неслышно. — Нет, — сказала она, — Не променяла бы. — Вот поэтому заткнись и спи. Рениас наконец-то сел за руль, завёл двигатель. Выехал с заправки. — С каких пор ты такой? — спросила я. — Какой? — Заботливый. Перечащий Икари. Чистоплотный. — Я всегда был таким, ты просто не замечала ничего дальше своего носа. — Он смотрел на дорогу. — Я не люблю хаос. Хаос напоминает мне о доме, где я вырос. — О доме? — переспросила я. Он молчал так долго, что я подумала — решил проигнорировать. Пока не услышала, как он выдохнул. — Там всегда был бардак, — сказал он наконец, — Никогда не убирали. Никто не мыл посуду. Вещи валялись на полу, и никто не обращал на это внимания. Я ненавидел это. Каждый день. Каждый раз, когда возвращался из школы, а там один и тот же хаос. Поэтому теперь… Я не терплю беспорядка. Нигде. Ни в чём. Он замолчал. Я слышала, как он дышит — ровно, спокойно, но я знала: ему тяжело об этом говорить. — Рен, — позвала я. — Не надо, — он оборвал меня, не дав продолжить. Я хотела сказать что-то. Спросить. Но он уже надел маску обратно. Ту самую, колючую, за которой прятал всё, что было настоящим. Я промолчала. — Я рассказал не для того, чтобы ты жалела. А чтобы ты поняла: когда я заставляю вас надевать куртку, есть, спать — это не потому, что я заботливый. Это потому, что я ненавижу, когда вокруг меня бардак. — А я — бардак? — спросила я, — Икари тоже? Он посмотрел на меня. Быстро, мельком, но я успела увидеть его глаза. — Ты — самый красивый бардак в моей жизни, — сказал он, — Поэтому я и не даю тебе рассыпаться. А Икари просто мерзкая бабка в теле молодухи. — Фу, вы мерзкие, — неожиданно влезла Икари сонным голосом, не открывая глаз. Он отвернулся. Я заметила, что он вёл только левой рукой. Правая лежала на бардачке между сиденьями — расслабленная, почти небрежная. Я смотрела на неё, на длинные пальцы, на едва заметные шрамы на костяшках. — Можешь обнять, — сказал он, не глядя на меня. — Что? — Мою руку, — он кивнул вниз, — Обними. И спи. Я разбужу, когда приедем. — Рен, я не… — Амэя, — перебил он, — Ты устала. Я устал. Икари спит. Заткнись и дай себе отдохнуть. Я посмотрела на него. Его профиль в свете приборов был почти идеальным — острые скулы, прямой нос, спокойные глаза. Он смотрел на дорогу, и в его лице не было ни капли той наглой усмешки, которая была на заправке. — Ты удобная подушка? — спросила я. — Очень, — ответил он, — Проверено Широ. Он часто спит в моей машине. Говорит, я «идеально пахну». — Ты пахнешь энергетиками и недосыпом. — Широ говорит — «вкусняшками». Не спорь с ребёнком. Я улыбнулась. Устало, почти незаметно, но улыбнулась. И обняла его руку. Она была тёплой, твёрдой, надёжной. Я прижалась щекой к его плечу — куртки на нём не было, только тонкая футболка. Он слегка напрягся. Я почувствовала, как под моей щекой дёрнулось его плечо, но тут же расслабился, будто напомнил себе, что это всего лишь я. — Вот так, — сказал он тихо. — Молодец. — Рен, — прошептала я. — М? — Спасибо. Он ничего не ответил. Только сжал мою руку — ту, что обнимала его. — Спи, пташка, — сказал он. — Я разбужу. Я закрыла глаза. Машина плыла сквозь ночь. Тихо, плавно, убаюкивающе. Я чувствовала его тепло, слышала его дыхание, и впервые за весь этот долгий, тяжёлый вечер мне стало спокойно. — Ты знаешь, — начал он через несколько минут, — я всё думал, пока ехал. — О чём? — О том дне. Когда ты меня спасла. Я посмотрела на него. Его профиль в свете фар был почти идеальным, он не отворачивался от дороги, но я заметила тень улыбки на его губах. — Если бы я встретил тебя, когда тебе было семнадцать, а не четырнадцать, — продолжил он, — Я бы не отпустил тебя в Японию. — Рен… — Шучу, — он улыбнулся. Но я видела — не совсем. — Рен, — позвала я снова. — Что? — Нам повезло с тобой. Он не ответил. Только сжал руль крепче. — Рен, — прошептала я уже в темноту. — М? — Ты тоже должен отдохнуть, и поесть когда вернёшься в гнездо, понял?  Он усмехнулся. — Да, мамочка. А теперь спи, — сказал он, — И чтобы без разговоров. Я не стала спорить. Я закрыла глаза, прижалась щекой к его плечу и провалилась в темноту. Машина въехала в знакомый район, наверное, минут через сорок. Рениас уже не гнал, как до этого, поэтому мы остановились, когда небо на востоке только начинало светлеть. Дом Икари стоял на своём месте. Большой, тёмный, надёжный. Но на крыльце горел свет. И на ступеньках сидели двое. Кейски. Кен. Злые. Как псы, которых заперли в будке на всю ночь. Кейски сидел, уперев локти в колени, сжав голову руками. Кен — рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на дорогу так, будто ждал, когда из темноты появится враг. На коленях у Кена лежала голова Широ. Маленький предатель — потому что кто ещё мог сказать, что мы уехали? Кто ещё мог проснуться среди ночи и, не найдя маму снова, пойти жаловаться старшим? Он спал. Беззаботный. Сладко. Свернувшись калачиком на коленях у брата, который не мог пошевелиться, потому что боялся разбудить. — Приехали, — тихо сказал Рен. Я не спала. Я просто лежала, прижавшись щекой к его плечу, и смотрела на дом. На свет на крыльце. На две фигуры, которые при нашем приближении поднялись. Я отстранилась от его плеча, поправила куртку — его куртку, которая всё ещё была на мне. И только тогда поняла, что он сидит без неё всю дорогу. В одной тонкой футболке. И не жаловался. — Рен, твоя куртка… — Оставь, — перебил он, — Мне не холодно. — Но… — Амэя, — он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах не было привычной насмешки, только усталость и что-то ещё, чему я не находила названия, — Заткнись и выходи. Я не двинулась. Он усмехнулся и вышел из машины сам. Я смотрела, как он обходит капот, открывает заднюю дверь, наклоняется внутрь. — Икари, — позвал он, — Приехали. — Вижу, — ответила она. Её голос был сонным, но уже собранным. Она села, потянулась, хрустнула шеей. — Ты как? — спросил Рен. — Нормально, — она посмотрела на него. Долго. Внимательно. Потом вдруг протянула руку и потрепала его по голове — как Широ. Как младшего, — Спасибо, — сказала она тихо. Рен дёрнулся. Я заметила, как напряглись его плечи — он не ожидал. Не привык к благодарностям. — За что? — спросил он. — За всё, — Икари не отводила взгляда. — За руль. За еду. За то, что не дал им убить друг друга. За то, что… Она не договорила. Рен перебил так, как умел только он. — Ты становишься сентиментальной, старуха, — сказал он, — Это вредно для репутации. — Пошёл ты, — беззлобно ответила Икари. Она шла через двор уверенно, ровно, словно не было этой ночи вообще. Босиком. Она так и не надела обувь. Ступни на холодном асфальте, но она не обращала внимания. Прошла к крыльцу, даже не взглянув на Кена и Кейски. Подошла к Широ, взяла его на руки — он даже не проснулся, только прижался к ней крепче, что-то пробормотал во сне. Икари поцеловала его в макушку. Медленно, бережно, будто он был единственным, что осталось у неё настоящего. — Идём, малыш, — прошептала она. И ушла в дом. Дверь закрылась. Я выдохнула. Собралась уже пойти следом. — Амэя, — Голос Рена остановил меня. Я повернулась. Он смотрел прямо на меня. Развернулся всем телом. Остались только парни на ступеньках. Кейски не двинулся. Сидел на ступеньках, смотрел на машину. На меня. На Рена, который стоял у открытой двери и не торопился уезжать. — Не пропадай больше, — сказал Рен, глядя на меня. Ноги не слушались — затекли от долгого сидения. Я шагнула, пошатнулась, и его рука поймала меня за локоть. Легко. Почти невесомо. — Спасибо, — сказала я. — За что? — За всё, — ответила я его же словами. Он усмехнулся. — Вы сегодня обе надо мной издеваетесь. Но ты всё-таки забыла кое-что. — Что? — Поблагодарить как следует. — Я уже сказала спасибо. — Это не считается, — он наклонился ближе. Я почувствовала его дыхание — тёплое, с нотками энергетика, — Я сутки рисковал жизнью, Амэя. Дважды. Ради тебя. Сначала ослушавшись Икари прошлой ночью, а потом приструнив Тсутому. За такое благодарят иначе. Где мой поцелуй? Я усмехнулась. Устало, но искренне. — Обойдёшься, Калос. Он положил руку мне на затылок. Пальцы — длинные, тёплые — скользнули в волосы. Притянул ближе, почти вплотную. Я чувствовала его дыхание на своих губах. — Когда-нибудь ты перестанешь быть такой жадной, пташка, — прошептал он. — Эй, — голос Кейски прозвучал глухо, предупреждающе, — Отойди от неё. Я даже не успела обернуться. Кейски уже стоял в паре метров. Я видела его лицо — искажённое яростью, сжатые кулаки, взгляд, направленный не на меня, а на Рена, будто я была не человеком, а территорией, которую у него отбирали. Рен не обернулся. Даже не дёрнулся. Только уголок его губ дрогнул в усмешке — той самой, которую он носил как оружие. — А, — сказал он тихо, мне на ухо, — Это, видимо, он. Его руки скользнули вниз по моей спине, ниже, до талии, до поясницы. Я напряглась, но не отстранилась — потому что знала: Рен ничего не делает без причины. Его пальцы легли на мой задний карман — нагло, уверенно. Я дёрнулась. — Рен, какого… — Тсс, — прошептал он, — Просто передача данных, пташка. Стой смирно. Я почувствовала, как его пальцы что-то засовывают в карман. Маленькое, плоское. Он сжал один раз, коротко, почти по-хозяйски и сразу убрал руки. Но со стороны это выглядело именно так, как выглядело. И Кейски это видел. — Я сказал — отошёл от неё! — рявкнул он. Рен медленно, почти лениво развернул меня лицом к дому. И только тогда поднял взгляд на Кейски. — Кейски, стой! — крикнула я, но было поздно. Он уже летел. Молча, без крика, только глаза горели такой яростью, какой я у него никогда не видела. Он был ниже, легче, но скорость и злость сделали его опасным, на секунду, на один удар. Рен стоял ко мне спиной, и я видела, как дрогнули его плечи. Он знал. Он слышал шаги. Знал, что Кейски несётся на него. Знал, что может уйти. Мог перехватить его руку, вывернуть, отбросить, уложить лицом в асфальт, даже не запыхавшись — я видела, как он двигается, я знала, на что он способен. Но он не сдвинулся с места. Кулак Кейски влетел ему в челюсть. Хруст удара разнёсся в рассветной тишине. — Рен! — я дёрнулась вперёд, но Кен уже стоял рядом. Его пальцы сомкнулись на моём плече — резко, жёстко, рывком останавливая меня на месте. Я зашипела от боли — у Кена была железная хватка старшего брата, который привык удерживать и не таких. Пальцы впились в мышцы, и я почувствовала, как по руке растекается тупая, глубокая боль. Рен услышал. Даже посреди драки, даже с разбитым лицом, даже когда Кейски замахивался для второго удара — он услышал мой сдавленный шипение. Его голова дёрнулась в нашу сторону. На секунду он забыл о Кейски. Его глаза метнулись ко мне, к руке Кена на моём плече, и в них вспыхнуло что-то тёмное, опасное. Он дёрнулся в нашу сторону — инстинктивно, не думая, будто тело среагировало раньше мозга. И Кейски этим воспользовался. Он схватил Рена за ворот футболки — грубо, с силой, даже не заметив, куда отвлёкся противник. Рванул на себя. И ударил снова. Прямо в лицо. Ещё раз. И ещё. Кулак Кейски впечатался в скулу Рена — хруст был таким, что меня передёрнуло. Следующий удар рассёк бровь. Третий разбил губу до крови, которая хлынула струйкой, заливая подбородок. Четвёртый пришёлся в переносицу — и я услышала, как хрустнул нос. Рен не отвечал. Он стоял. Принимал каждый удар. Его белая футболка быстро пропитывалась красным — кровь из носа, из брови, из разбитой губы стекала вниз, на ткань, расползалась пятнами, и с каждым ударом пятен становилось больше. Он не поднимал рук. Не блокировал. Даже не уклонялся. — Отпусти! — рявкнула я, дёргаясь из хватки Кена. Кен держал крепко. Слишком крепко. Я зарычала, вложила всю силу, которую ещё не высосала эта ночь, и вырвалась. Его пальцы соскользнули с моего плеча, оставив синяки. Я влетела между ними. Кейски не ожидал. Он замахнулся для очередного удара, но я встала прямо на линии атаки. Его кулак замер в воздухе. — Хватит! — Мой голос прозвучал не громко. Ледяным, звенящим от ярости шёпотом, который был страшнее любого крика, — Хватит, я сказала! Кейски замер. Его глаза — бешеные, полные адреналина, наконец сфокусировались на мне. — Амэя, отойди, он… — Я сказала — хватит! И я ударила. Пощёчина вышла звонкой. Голова Кейски дёрнулась в сторону, на щеке мгновенно проступил красный след. Он замер. Застыл. Медленно поднял руку к лицу, будто не веря, что это случилось. — Ты… — начал он. — Стой там, — Мой голос всё ещё был ледяным, — Ты. Там. Не двигаясь. Понял? Он не ответил. Просто замер, глядя на меня с выражением, в котором смешались боль, ярость и непонимание. Я развернулась к Рену. Он стоял, слегка покачиваясь. Белая футболка превратилась в кровавое месиво. Лицо было разбито в нескольких местах — нос явно сломан и сдвинут в сторону, бровь рассечена, губа разбита. Кровь капала с подбородка на асфальт. Но он всё равно улыбался — криво, разбитыми губами. — Хей, — сказал он. Голос был хриплым, — Ты как? Он тебе руку не вывернул? — Заткнись, — отрезала я. И ударила его кулаком в солнечное сплетение. Со всей силы. Со всей яростью, которая кипела во мне последние несколько минут. Рен охнул. Сложился пополам, хватая ртом воздух. Я знала — больно. Я знала, куда бить. — Это тебе за то, что не отвечал, — сказала я ледяным тоном, — Ты мог остановить его. Ты мог уйти. Ты стоял и позволял себя избивать. Ты идиот, Рениас Калос. Клинический идиот с суицидальными наклонностями. Он попытался что-то сказать, но только закашлялся, всё ещё согнутый пополам. Я схватила его за плечи — грубо, без нежности. Пихнула назад. Он упал спиной на капот Камри, вынужденный сесть. Я встала перед ним, уперев руки в бока, и оглядела ущерб. Нос сломан. Бровь рассечена. Губа разбита в двух местах. Скула наливалась синевой. — Идиот, — сказала я, но уже тише. Я не думала. Руки сами вспомнили то, чему учила Икари. Положила одну ладонь на переносицу, другую — на подбородок. Рен смотрел на меня снизу вверх — спокойно, доверчиво. Даже не дёрнулся. — Не шевелись. Будет больно. — А до этого, по-твоему, было приятно? — прохрипел он. Я рванула. Хруст вправляемого хряща — короткий, точный. Рен зашипел сквозь зубы, зажмурился. Когда открыл глаза — в них снова плясал тот самый опасный огонёк. — Ты чудовище, — сказал он, — Ещё пару таких эпизодов и я влюблюсь в тебя. Украду и насильно женюсь на тебе. — Заткнись. Я проверила нос. Ровный. Кровотечение замедлялось. Бровь — рассечение глубокое, но чистое. Губа — распухнет, заживёт. Синяк на скуле будет огромный. — Нос ровный, — констатировала я,— Бровь заживёт. Губа тоже. Синяк на скуле на неделю минимум. — Добавит шарма. — Идиот. Я выпрямилась. Посмотрела на его футболку. — Футболку выкинь. Не отстираешь. — Как жаль… Она была любимая. — Теперь она кровавая тряпка. Рен усмехнулся. Медленно встал с капота. Пошатнулся — адреналин уходил. Я придержала его за локоть. — Домой, — сказала я, — Душ, обезболивающее, спать. Секкаю скажи, чтобы присмотрел. — Так точно, мамочка. — Калос, ещё слово — и я повторно сломаю тебе нос. Он поднял руки в капитулирующем жесте. Понимая происходящее, плечи напряглись, руки были готовы вмешаться, если эти двоя снова захотят перейти черту. Но Рен не двигался, продолжал сидеть, и едва отодвинув меня в сторону. Посмотрел на Кейски — долгим, тяжёлым взглядом. — Слушай сюда, Баджи, — сказал он, и его голос стал ниже, жёстче, потерял всю игривость, — Удар хороший. Но медленный. Поработай над скоростью.  Твоя проблема в том, что ты дерёшься с теми, кто не защищается. Это глупо. И ещё глупее — ревновать женщину, которая не дала тебе ни единого повода, — он кивнул в мою сторону, — Я видел, как она выживала там, где многие ломались. И знаю через что ей пришлось пройти. Если ты думаешь, что можешь владеть ею, как вещью — ты не достоин даже стоять рядом с ней. Кейски дышал тяжело, рвано. Его плечи ходили ходуном. Но он слушал. Рен выпрямился. Кровь всё ещё сочилась из губы, но ему было плевать. — Она выбрала тебя, — он снова кивнул в мою сторону, — Хрен знает, почему. Но выбрала, — его губы растянулись в кривой, разбитой улыбке, — Так что твоя задача — не на меня бросаться. Твоя задача — не дать ей пожалеть об этом выборе. — Она моя, — процедил Кейски. Рен растянул губы в улыбке, и капля крови скатилась по подбородку. — Конечно, — он поднялся, шагнул ближе, так, что они оказались почти вплотную, и его голос упал до шёпота, который услышали все, — Только запомни одну вещь. Если ты когда-нибудь не убережёшь её, если с ней что-то случится, пока ты рядом... — он не договорил. Угроза повисла в воздухе, тяжёлая, как предгрозовая туча. Он отступил. Перевёл взгляд на меня. И улыбнулся — той самой мальчишеской, разбитой улыбкой, которая сводила с ума половину девушек в гнезде. — Куртку верни при встрече, пташка. И загляни в карман. Там важное. Рениас отошел машину, сел за руль, и нажал на газ. Машина сорвалась с места и исчезла за поворотом. Только красные габариты мелькнули — и всё. Тишина. Я повернулась к Кейски. Медленно. Он знал этот взгляд. Видел его однажды — перед тем, как я вырубила пятнадцать бойцов Тосвы. — Ты закончил психовать? — спросила я ледяным голосом. Он открыл рот, но я не дала ему сказать. — Ты только что избил человека, которого никогда не видел. Ты не спросил меня. Ты решил, что имеешь право, — я шагнула к нему, — А знаешь, что он сделал? Он стоял. Не отвечал. Дал тебе сломать себе нос. Хотя мог уложить тебя за две секунды. Знаешь, почему? Потому что ты важен мне. А он — моя семья. И он не хотел причинять тебе боль. Кейски молчал. На его лице — растерянность, стыд. — Кто он? — спросил он тихо. — Рениас Калос. Начальник IT-отдела у Икари. Её воспитанник. И моя семья не по крови. По выбору. Он был рядом, когда никого из вас ещё не было рядом. Кейски опустил голову. Потом поднял глаза — карие, тёплые, виноватые. — Я хочу познакомиться с ним. Нормально. Без драк. — Когда он вернётся, я вас познакомлю. И ты извинишься за сломанный нос. Он кивнул. Посмотрел на свои разбитые костяшки. — Пойдём в дом, — сказала я, — Нужно обработать руку. — Я люблю тебя. Даже когда я дурак. — Я тебя тоже. Даже когда ты дурак. Мы вошли в дом. Тишина встретила нас в прихожей — густая, тёплая, уютная. Такая бывает только в ранние часы, когда весь мир ещё спит, а солнце только начинает золотить края штор. Кен прошёл на кухню, оставив нас в гостиной. Я слушала как щелкнул чайник. — Чай будет через пять минут, — сказал он, — Садитесь. Кен кивнул на аптечку и вышел из кухни — видимо, проверить Широ или просто дать нам пару минут. Я открыла коробку, достала антисептик, бинт, ватные диски. Кейски сидел за столом, разглядывая свои разбитые костяшки так, будто видел их впервые. — Давай руку, — сказала я. Он послушно протянул правую. Костяшки были разбиты в кровь, кожа лопнула в нескольких местах. Я смочила ватный диск антисептиком. — Будет щипать. — Я не боюсь. Я прикоснулась к ране. Кейски дёрнулся, но руку не отнял. Я работала молча — промывала, убирала запёкшуюся кровь, проверяла, нет ли осколков. Тишина между нами была тяжёлой, но не враждебной. Скорее усталой. — Амэя, — позвал он тихо. Я не подняла глаз. — Расскажи мне о нём. Мои пальцы замерли на секунду. Потом я продолжила обрабатывать рану. — Что именно ты хочешь знать? — Всё, — он помолчал, — Ты никогда не говорила о нём. За четыре месяца — ни разу. Ты переписывалась с Икари, я видел. Созванивалась. Но о нём — ни слова. Как будто его не существовало. Я прикусила губу. Сильно, до боли, до металлического привкуса крови. Потому что он был прав. Абсолютно, чертовски прав. — Я забыла, — сказала я тихо. Кейски удивлённо поднял брови. — Что? — Я забыла о нём, — слова давались тяжело, будто каждое приходилось выдирать из себя силой, — Со всем, что происходило в Японии... Кен, Изана, Тосва, ты, ломка, больницы... Я даже не заметила, как перестала отвечать на его сообщения. А он писал. Каждую неделю. Сначала спрашивал, как я. Потом просто скидывал какие-то глупые мемы. Потом... — Я замолчала. Кейски ждал. — У него был день рождения. Месяц назад, — я подняла глаза, — Я не поздравила его. Я даже не вспомнила. Я замолчала. В кухне было тихо, только где-то тикали часы. — Расскажи мне ещё что-нибудь, — повторил Кейски мягче, — Пожалуйста. Я выдохнула. Обмакнула новый диск в антисептик, продолжила работу. — Я сбежала из дома впервые, когда мне было двенадцать. Отец держал меня в золотой клетке — телохранители, репетиторы, никакой свободы. Я просто хотела увидеть мир за пределами особняка. Пришла к Икари. И там, в гнезде, увидела его. Наглого, язвительного придурка, который сидел за компом, пил энергетик и смотрел на меня так, будто я была назойливой мухой. Кейски усмехнулся, но ничего не сказал. — Мы не сразу начали общаться. Икари тайно помогала мне — тренировки, деньги, документы. Почти год я приезжала в гнездо, и почти год мы с Реном просто... Существовали в одном пространстве. Ему было шестнадцать, мне едва исполнилось тринадцать, когда мы стали друг друга замечать. Он был старше, и ему было плевать на мелкую девчонку, которая путалась под ногами. А мне... мне было всё равно. Я тогда даже не понимала, что такое дружба. — А потом? Я начала бинтовать его костяшки — медленно, аккуратно. — Потом мне исполнилось четырнадцать. И что-то изменилось. Может быть, я повзрослела. Может быть, он наконец разглядел во мне человека, а не ребёнка. Мы начали разговаривать. О ерунде, об играх, о его дурацких энергетиках. Потом о более серьёзном. Он был единственным, кто не пытался меня спасать или контролировать. Он просто был рядом. Слушал. Иногда бесил до чёртиков. Иногда заставлял смеяться, когда хотелось плакать.  Я закрепила бинт и посмотрела на Кейски. — Он был моим единственным другом. Первым человеком, которому я доверилась. Который видел меня настоящую — злую, сломанную, колючую — и не отвернулся. Кейски долго смотрел на меня. В его глазах больше не было ревности. Только понимание. И что-то похожее на грусть. — Ты забыла о нём, — сказал он тихо. — Да. — Почему? Я опустила взгляд на его забинтованную руку. — Потому что когда ты тонешь, ты не думаешь о тех, кто на берегу. Ты думаешь только о том, как сделать следующий вдох. А я тонула, Кейски. В Японии. В Тосве. В собственной голове. И я забыла. О его дне рождения. О его сообщениях. О нём самом. Кейски взял мою руку — здоровой, левой. Сжал осторожно, будто боялся сделать больно. — Ты вернулась, — сказал он, — И он приехал. Значит, не всё потеряно. Из кухни вышел Кен. Поставил перед нами две кружки с чаем. Потом спокойно сел в кресло у окна, сложил руки на груди и прикрыл глаза — то ли спал, то ли просто давал нам побыть вдвоём. А потом дверь открылась снова. Икари стояла на пороге кухни. Уже в домашнем халате, волосы распущены, но глаза — те самые зелёные, цепкие, которые никогда ничего не упускали. Она, видимо, уложила Широ и спустилась за кофе. Взгляд скользнул по гостиной — задержался на забинтованной руке Кейски. Потом на мне. На моей футболке. Я опустила глаза. Только сейчас заметила, что ткань вся в бурых пятнах. Кровь Рена. С его лица, когда я вправляла ему нос. С его футболки, когда пихала его на капот. — Я вас оставила одних на пятнадцать минут… Что вы уже натворили? - гортанно прочитала глава, сживая пальцами переносицу носа. Мы с Кейски молчали, понимая её состояние. Икари перевела взгляд на Кена. Тот открыл глаза, встретил её взгляд и сказал ровно, без эмоций: — Кейски сломал твоему водителю нос. Тишина в кухне стала звенящей. Икари даже не изменилась в лице. Только вскинула бровь. Одну, левую, тем самым движением, которое я знала слишком хорошо. Её зелёные глаза — так похожие на глаза Рена, его она воспитывала, его учила, его считала почти сыном — опасно вспыхнули. Кейски напрягся. Я видела, как его плечи закаменели. Он знал Икари много лет — ещё с тех времён, когда она была девушкой Шиничиро. Знал, на что она способна. И сейчас, глядя на неё, он наверняка прикидывал, проломит она ему голову об стол или просто свернёт шею. Икари посмотрела на него. Долго. Очень долго. Потом на меня. На мою окровавленную футболку. И вдруг рассмеялась. Кейски вздрогнул от неожиданности. Я тоже. — Придурок, — сказала Икари, всё ещё посмеиваясь, — Мой воспитанник — клинический придурок. Дай угадаю: он даже не сопротивлялся? Кейски моргнул. — Он... Нет. Он просто стоял. Икари покачала головой, всё ещё улыбаясь. Достала телефон из кармана халата. Набрала номер и поднесла к уху. — Лив? Да, это я, — пауза, — Нет, всё нормально. Почти, — она покосилась на Кейски, — Рениас едет домой со сломанным носом. Встреть его. И заставь зайти в медпункт. Я знаю, что он не захочет. Если он попытается засунуть в нос тампоны и пойти работать над серверами — свяжи его и тащи в медпункт. Я серьёзно, Лив. Примени силу, если потребуется. Пауза. Икари слушала, что говорила Лив, и её губы дёрнулись в усмешке. — Да, я знаю, что он невыносим. Поэтому я и звоню тебе. Кенджи один не справится, ты же знаешь, как Рен умеет заговаривать зубы. А тебя он боится, если что, он на Камри, номер знаешь, — ещё пауза, — Спасибо. Ближе к ночи буду. Она сбросила вызов и убрала телефон обратно в карман. — Он же засунул бы в нос тампоны и пошёл работать над серверами… — пояснила она будничным тоном, — И запил бы всё энергетиком. Этот мальчишка не умеет заботиться о себе. Кейски выдохнул. Почти незаметно, но я увидела, как его плечи чуть опустились. Он решил, что гроза миновала. Зря. Икари подошла к столу. Медленно. Взяла мою кружку с чаем — я даже не успела к ней притронуться. Сделала глоток. Поставила кружку обратно. И когда она заговорила снова, её голос изменился. Он стал тихим, низким, опасным — тот самый голос, который я слышала в комнате допроса несколько часов назад. — А теперь слушай сюда, Баджи. Кейски напрягся снова. Он знал этот голос. — Ты знаешь меня девять лет, — она оперлась ладонями о спинку дивана, наклонилась чуть ближе к нему, — Ты знаешь, что я делаю с людьми, которые трогают моих. Рениас — мой воспитанник. Я подобрала его, когда он был глупым шестнадцатилетним пацаном. Я его вырастила. Так вот, — её зелёные глаза впились в Кейски, — Если ты ещё раз бросишься на него, я самолично свяжу твои яйца в узел и буду водить тебя за собой как собачку. На строгаче. В наморднике. Ты меня понял? Кейски не отвёл взгляда. Его глаза сузились, челюсть напряглась. Он не был размазнёй — никогда ею не был. И даже сейчас, под ледяным взглядом Икари, он нашёл в себе силы огрызнуться. — Твой воспитанник лапал мою девушку у меня на глазах. Икари вскинула бровь. — Лапал, значит. — Да. Руки на заднице, улыбочка, шёпот на ухо. Я видел. — И ты решил, что лучший способ решить проблему — сломать ему лицо? — А ты сама как думаешь, что я должен был сделать? Смотреть и аплодировать? — Я думаю, что иногда для разнообразия тебе нужно включать мозг. Кейски не ответил. Только смотрел на неё исподлобья, всё ещё злой, всё ещё не сломленный. Икари выдержала паузу. Потом усмехнулась. — Знаешь, что он сделал, когда ты его бил? — Ничего. — Именно. Ничего. А ты знаешь, почему? Кейски молчал. — Потому что он знал — если он ответит, Амэя расстроится, — Икари говорила тихо, но каждое слово падало как удар, — Потому что он понимает, что она тебя любит. И не хотел причинять тебе боль. А ты... Ты просто сорвался. Как всегда. Она выпрямилась. Взяла кружку. Сделала ещё глоток. — Я тебя не виню, Баджи. Ты никогда не думал головой, я знаю это. Но предупреждаю в последний раз: моих людей не трогать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Даже если тебе кажется, что есть повод. Она посмотрела на меня. Потом снова на Кейски. — Урок усвоен? Кейски сжал зубы. Но кивнул. — Усвоен. Икари кивнула. Потом перевела взгляд на меня. — Амэя. В душ. Ты вся в крови, — она забрала у меня кружку, снова, которую я так и не попробовала, — И спать. Вы оба. Без разговоров. Я встала. Кейски поднялся следом. Икари уже отвернулась, отпивая чай. — Икари, — позвал Кейски. Она не обернулась. — Спасибо. Что не проломила мне голову об стол. Икари усмехнулась, не поворачиваясь. — Ещё не вечер, Баджи. Она вышла из кухни с кружкой чая, оставив нас вдвоём. Я поднялась по лестнице первой. Кейски шёл за мной — молча, но я чувствовала его взгляд между лопаток. — Я в душ, — сказала я, не оборачиваясь, — Дай мне десять минут. Он не ответил. Просто кивнул и пошёл в сторону спальни. Я закрыла за собой дверь ванной. Щёлкнул замок. Тишина обрушилась на меня, как тёплое одеяло — первая настоящая тишина за всю эту бесконечную ночь. Я прижалась спиной к двери и на секунду просто закрыла глаза. Вдох. Выдох. Ещё один. Потом открыла глаза и посмотрела на себя. Зеркало над раковиной не щадило. Свет был резким, почти больничным, и в нём я видела всё. Лицо бледное, под глазами залегли тени — глубокие, почти чёрные. Губы обветрены. Волосы спутаны и пахнут не то бензином, не то чем-то из порта. Но хуже всего была футболка. Я опустила взгляд. Ткань, когда-то светлая, теперь была в бурых пятнах. Кровь Рена. С его носа, который я вправляла. С его брови, которую он разбил, даже не дёрнувшись. С его губы, которая кровоточила, пока он улыбался мне на прощание. Я провела пальцами по засохшим пятнам. Они уже не отстираются. Футболку можно выкинуть. Я стянула её через голову. Бросила на пол. Джинсы следом. Осталась перед зеркалом в одном белье. И только тогда заметила синяки. Первый — на левом плече. Тёмный, почти чёрный по краям, с багровым центром. Я повернулась, разглядывая его в зеркале. Пальцы Кена. Его железная хватка, когда он останавливал меня, не давая броситься между Реном и Кейски. Я помнила, как зашипела от боли. Помнила, как Рен дёрнулся в нашу сторону, забыв о кулаках, летящих ему в лицо. Второй синяк — на рёбрах, с правой стороны. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. Ах да. Рен толкнул меня, отбрасывая в сторону, когда Тсутому замахнулся. Я ещё упала на Кенджи. Тогда я не почувствовала боли, адреналин выжег всё. Но сейчас тело вспоминало. Каждое касание. Каждый удар. Я повернулась спиной к зеркалу, заглянула через плечо. На пояснице, чуть выше бедра, расползался ещё один синяк — видимо, от удара о край стола. Я даже не заметила, когда его получила. Коллекция. Целая коллекция за одну ночь. Я вздохнула и уже потянулась к застёжке бюстгальтера, когда вспомнила. Флешка. Рен засунул её в задний карман джинсов. Я наклонилась, подняла джинсы с пола. Запустила пальцы в карман. Там. Маленькая, плоская, с едва заметной царапиной на корпусе. Я вытащила её. Повертела в пальцах. Чёрная. Стандартная. На таких в гнезде хранили важное — отчёты, схемы, компромат, иногда то, что не доверяли даже серверам. Что бы там ни было, если Рен передал это вот так — тайком, под прикрытием своего дурацкого спектакля, значит, это действительно важно. Дверь приоткрылась. Я дёрнулась, сжимая флешку в кулаке. Но это был Кейски. Он уже успел переодеться — домашняя футболка, свободные штаны. Забинтованная рука висела вдоль тела. Он замер на пороге, и его взгляд упёрся в мой кулак. Он не был дураком. Никогда им не был — просто иногда думал кулаками быстрее, чем головой. Но сейчас он смотрел на мой сжатый кулак, и я видела, как в его глазах складывается картинка. — Это то, что он тебе передал? — спросил он тихо. Я разжала пальцы. Флешка лежала на ладони — маленькая, чёрная, невинная на вид. — Да. Кейски шагнул ближе. Остановился в паре шагов, не приближаясь вплотную — то ли уважал моё пространство, то ли помнил, чем кончился его последний порыв. — Что на ней? — Я не знаю, — я смотрела на флешку, — Но что-то важное. Рен никогда ничего не делает без причины. Если он не сказал мне вслух, а передал вот так... — я покачала головой, — Значит, там что-то, что не должен был слышать никто другой. Кейски кивнул. Медленно. Он понимал. — Посмотрим завтра? — спросил он. — Завтра, — я сжала флешку в кулаке, — Сегодня я хочу только одного: в душ, в постель, в твои объятия. И спать. Хотя бы пару часов. Он смотрел на меня. На синяки на плече. На усталое лицо. На кулак с зажатой флешкой. А потом вдруг шагнул вперёд. Осторожно, будто спрашивая разрешения, взял моё лицо в ладони — здоровой и забинтованной. Наклонился. Поцеловал в лоб. Легко, почти невесомо. — Хорошо, — сказал он, — Завтра. Я подожду тебя в постели. — Кейски. — М? — Выйди из ванной. Я хочу в душ. Он усмехнулся — устало, но тепло. Убрал руки. Отступил к двери. — Десять минут, — сказал он, — Или я приду за тобой. — Только попробуй. Он закрыл за собой дверь. Я осталась одна. Положила флешку на край раковины. Стянула бельё. Шагнула в душевую кабину. Горячая вода ударила по плечам, и я зажмурилась, чувствуя, как напряжение этой бесконечной ночи медленно, очень медленно начинает уходить. Кровь Рена, которой не было, но которую я всё ещё чувствовала на коже. Запах порта, запах страха, запах чужих криков — всё это стекало вниз, в слив, вместе с водой. Когда я вышла из душа, завернувшись в полотенце, флешка всё ещё лежала на раковине. Я взяла её. Провела пальцем по царапине на корпусе. Завтра. Всё завтра. Надела чистую футболку. Вышла из ванной. В спальне было темно. Только ночник на тумбочке горел тусклым оранжевым светом. Кейски лежал на спине, забинтованная рука поверх одеяла. Он не спал — смотрел в потолок. Я легла рядом. Прижалась к его боку. Он повернул голову, и я увидела в его глазах отсвет ночника. — Ты как? — спросил он тихо. — Устала. Очень устала. Он притянул меня ближе здоровой рукой. Я уткнулась лицом в его плечо. Пахло домом. Безопасностью. Им. — Спи, — сказал он,— Завтра разберёмся. С флешкой. С Реном. Со всем. — Ты обещаешь не бить его при следующей встрече? — Обещаю. Если он не будет тебя лапать. — Кейски. — Ладно. Обещаю в любом случае. Я усмехнулась в его плечо. — Спи, — повторил он. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором на секунду мелькнуло лицо Рена — разбитое, окровавленное, с кривой усмешкой. Завтра. Я посмотрю завтра. А сейчас — тишина, темнота, тепло. Его дыхание рядом с моим. Его сердце под моей ладонью. Я уснула. Мне ничего не снилось. Только темнота — глубокая, спокойная, без снов и без криков. Впервые за долгое время. А на тумбочке, в тусклом оранжевом свете ночника, лежала она. Маленькая. Чёрная. С едва заметной царапиной на корпусе. Флешка. И наверное, где-то за много километров отсюда, в гнезде, которое никогда не спит, Рениас Калос сидел перед монитором. Нос вправлен. Бровь зашита. Губа всё ещё саднит. На столе — открытая банка энергетика, которую ему запретила Лив, и которую он всё равно открыл. Он не спал. Он смотрел на код, который не мог взломать уже третью неделю, и думал о том, прочитает ли она файлы завтра. Или послезавтра. Или когда станет слишком поздно. — Пташка, — прошептал он в темноту, и разбитые губы растянулись в улыбке, — Не подведи меня. Экран мигнул. Строки кода побежали вниз. Он сделал глоток энергетика. Поморщился — губа отозвалась болью. И продолжил работать. Как всегда.