Часть 2

Следующие два дня ничего примечательного не принесли. Хогвартс жил по расписанию, которое за эти годы вросло в стены не хуже плесени в подземельях. Старшие курсы вели себя так, как и положено тем, кто уже пережил несколько лет его уроков: делали вид, что не боятся, и надеялись, что он в это поверит. На третьем курсе один особенно самоуверенный юноша решил поспорить о свойствах ландышевого настоя — Снейп снял десять баллов за сам факт попытки спорить, ещё пять за неуверенную аргументацию. У четвёртого курса нашёлся гений, который решил, что инструкции — это рекомендация, а не руководство к действию; котёл пришлось очищать вручную, баллы — списывать, идиота — запоминать. Ученики взрослеют, но глупеют примерно одинаково. Первокурсники Гриффиндора и Слизерина на первом занятии по зельеварению вели себя предсказуемо: часть притворялась храбрыми, часть — невидимыми. Достаточно было одной минуты, чтобы снять очки у обоих факультетов — исключительно для наглядной демонстрации того, как именно не следует вести себя на его уроках. Следующая пара была у первокурсников Когтеврана и Пуффендуя. Снейп о младшем Уизли не вспоминал вовсе — до того момента, когда открыл журнал и увидел знакомую фамилию среди когтевранцев Ну что же, мистер Уизли… ваша мать наверняка предупредила вас, каким бывает первый вопрос на моих уроках. Он мог бы задать стандартное: про пустырник, про рогатую камфору, про ещё одну скучную деталь из программы первого курса. Но — нет. Сегодня у него был куда более… подходящий вариант. Снейп медленно прошёл вдоль первого ряда, позволяя тишине опуститься на класс, как крышка на котёл. — Итак, кто способен назвать свойства порошка из сердца дракона? Или хотя бы объяснить, в каких случаях его вообще допустимо использовать? Тишина стала плотной. Когтевранцы лихорадочно перебирали в памяти учебник, в котором, разумеется, подобной информации не существовало; пуффендуйцы дружно притворялись мебелью. Эрмис сидел в третьем ряду, согнувшись, будто пытаясь уменьшить себя до размера чернильницы. Он медленно оглядел класс — словно проверяя, не собирается ли кто-то другой поднять руку. Не дождался и поднял свою. Неуверенно. Осторожно. Как будто заранее извинялся за то, что знает ответ. Снейп подошёл ближе и коротко кивнул. Мальчик встал. Лицо его вспыхнуло до ушей. — П-п-порошок… — начал он, заикаясь. — О-он исп-используется… в з-зельях, где… требуется стабилизация реакции. Он… э-э… повышает температуру кипения… без р-риска взрыва… и ещё… Но с каждым словом запинки исчезали. Интонация выровнялась, дыхание стало ровнее — будто он наконец ступил на знакомую тропу. — …потому что частицы… э-э… порошка связывают избыточную магическую энергию, Поэтому его добавляют… э-э… в антидот Армиджа и в зелье Рассеивающей Стабилизации. — продолжил Эрмис уже заметно увереннее. — В первом случае он работает как катализатор, ускоряя распад токсичного осадка, а во втором — удерживает температуру на нужной фазе… чтобы не произошло вспышки. Если заменить сердце дракона на рог гиппогрифа, реакция будет нестабильной и может стать… Он чуть запнулся, но уже не от страха, а от попытки подобрать точное слово. — Опасной. Когда он замолчал, на несколько секунд возникла тишина. Класс пытался осознать, что именно только что произошло. Северус медленно выпрямился. — Неплохо, мистер Уизли. Пять баллов Когтеврану. Для постороннего это прозвучало бы нейтрально. Но те, кто хоть немного знал Снейпа, понимали: в его устах «неплохо» равнялось фанфарам, салюту и оркестру сразу. Разумеется, он не счёл нужным уточнять этот нюанс вслух. Профессор повернулся к остальным: — На моих уроках вы, возможно, сумеете научиться разливать по бутылкам известность, заваривать славу и даже закупоривать смерть… если прекратите переоценивать собственный интеллект и будете соблюдать мои указания в точности. Когда его взгляд вновь нашёл Эрмиса, тот уже сидел, втянув голову в плечи — будто услышал не похвалу, а выговор. Руки сцеплены, глаза опущены. Фактическая точность ответа. Чёткая аргументация. И эта странная реакция ребёнка, который только что принёс факультету первые очки. Снейп задержал взгляд лишь на долю секунды — ровно настолько, чтобы отметить ещё одну деталь и столь же быстро убрать его в сторону. Он щёлкнул журналом. — Продолжаем. Северус действительно о мальчике больше не думал. По крайней мере, до следующего раза, когда услышал фамилию Уизли. И следующий раз не заставил себя ждать. Учительская встретила Северуса смесью запахов чернил, чайной заварки и старого пергамента — “букет”, который, к его собственному удивлению, ему даже нравился… Спокойное, предсказуемое пространство, где ничто не бросается в глаза без причины. Флитвик сидел на своей традиционной стопке подушек, раскачиваясь вперёд-назад, словно маятник на маленьких ножках. Он изучал списки успеваемости первокурсников, помечая что-то аккуратными синими галочками. — Северус, — бодро отозвался он, подняв голову. — Как вам мой новый воронёнок, Эрмис Уизли? Тихий мальчик. Пугается, стоит только обратиться к нему прямо… но отвечает блестяще. Снейп остановился на полшага — настолько незаметно, что другой человек решил бы, будто ему померещилось. На лице профессора Зельеварения не дрогнул ни один мускул. Однако он задумался… Значит, младший Уизли ведёт себя так не только на моих уроках. Никаких комментариев Северус давать не стал — в этом не было ни нужды, ни смысла. Он лишь прошёл к своему месту и расправил рукава мантии, переключаясь на дальнейшие дела. Однако после разговора с Флитвиком взгляд Северуса стал задерживаться на мальчике чуть дольше обычного. Он часто видел мальчика в библиотеке: тот сидел, склонившись над книгой так низко, будто мир вокруг был досадной помехой, мешающей читать. Иногда — под деревом у Чёрного озера, где Эрмис устраивался с тем же выражением сосредоточенности и почти не двигался, словно место и поза давно отработаны и не подлежат пересмотру. Во время приёма пищи в Большом зале перед ним тоже почти всегда лежала раскрытая книга; он ел рассеянно, словно делал одолжение тарелке. Домашние задания младшего Уизли не противоречили сложившемуся впечатлению. Они не расползались по пергаменту каталогом цитат. В отличие от работ его матери, это были не сухие факты из учебников. Мальчишка явно пытался разобраться, а не просто выдать нужный объём текста: почему ингредиенты действуют именно так, что изменилось бы при иной пропорции, какая сила удерживает реакцию в стабильной фазе. Иногда он словно спорил сам с собой на бумаге — задавал вопрос, сомневался в выводе, а в конце пергамента уже формулировал собственное объяснение. Природа, несомненно, любила издеваться: Рон Уизли, который никогда не блистал умом, и его сын, у которого, похоже, с мышлением всё более чем в порядке. Способность мыслить — роскошь. И слишком редкая, чтобы Северус позволял себе раскидываться ею.