Часть 11

Большой зал после Рождества выглядел непривычно просторным: часть столов пустовала, между редкими группками учеников оставались паузы, в которых гул Хогвартса словно растворялся. Свечей было меньше, чем обычно, и свет от них не заливал зал, а лишь мягко очерчивал присутствующих. За преподавательским столом тоже сидели не все. Несколько профессоров разъехались к семьям. Северус скользнул взглядом по редким фигурам за столами факультетов: пара пуффендуйцев, что-то обсуждающих вполголоса; несколько гриффиндорцев, ещё не до конца пришедших в себя после праздников. Слизеринский стол пустовал полностью. А за столом Когтеврана сидел всего один ученик. Снейп уже собирался отвести взгляд, когда понял, что это Эрмис. Но мальчишка должен был вернуться только после праздников! Северус не выдал ни единого признака удивления. Не здесь. Не при всех. Он лишь зафиксировал факт — и продолжил есть, словно ничего не произошло. Однако, Минерва тоже заметила присутствие Эрмиса. — Мистер Уизли, — произнесла она ровно, но с оттенком удивления. — Разве вы не уехали на Рождество? Несколько голов повернулись в сторону когтевранского стола. Эрмис чуть выпрямился, явно готовясь к этому вопросу. — Уехал, профессор, — ответил он. — Но… я получил разрешение от родителей на дополнительные занятия. У меня письмо для профессора Снейпа. Флитвик поднял брови, Минерва посмотрела внимательнее, но расспросов не последовало. Лишь короткий кивок — приняла к сведению. Мальчик почти сразу опустил взгляд в тарелку и принялся есть с заметной поспешностью, словно стремился закончить как можно скорее. Он быстро доел, встал и почти сразу направился к выходу, избегая лишних взглядов. Когда Северус поднялся из-за стола чуть позже, Эрмис уже ждал его у дверей. Стоял прямо, сцепив руки за спиной, словно на отработке. — Профессор, — сказал он, едва Северус подошёл. — Да? Эрмис протянул свиток. Пальцы дрогнули — едва заметно, но достаточно, чтобы это не осталось незамеченным. — Я… получил разрешение, — произнёс он, стараясь говорить ровно. Северус развернул свиток. Под разрешением стояла только одна подпись — Гермиона Джин Грейнджер Уизли. Что ж мистер Рональд Уизли весьма недвусмысленно дал понять, что не поддерживает явный талант своего отпрыска. — Когда мы можем начать? — спросил Эрмис слишком быстро, словно боялся, что профессор передумает. Северус посмотрел на него внимательнее. — Завтра утром, — ответил он. — В девять жду вас в лаборатории. Не опаздывайте. Мальчик кивнул. Напряжение в его плечах немного ослабло, будто он получил не просто ответ, а разрешение дышать. — Спасибо, профессор. — Идите, — коротко бросил Северус и направился в подземелья. Не сейчас. Утро даст ответы… Ровно в девять утра в дверь лаборатории раздался стук. Северус оторвался от свитков и не сразу ответил. Ночь он провёл за расчётами: проверял пропорции, прикидывал, где стандартный рецепт даст сбой при модификации, и где именно можно будет вмешаться, не разрушив основу. Чернила на пергаменте ещё не до конца высохли. — Войдите. Эрмис стоял на пороге так, будто пришёл не на отработку, а на церемонию. Мантия аккуратно застёгнута, волосы приглажены, взгляд прямой — сосредоточенный и странно светлый. В нём было что-то… торжественное. Рождество — пустой звук. Работа — праздник. — Доброе утро, сэр, — произнёс мальчик и шагнул внутрь, не озираясь. — Доброе, — отозвался Северус. — Закройте дверь. Он указал на стол, заваленный свитками. — Я провёл ночь за предварительными расчётами. Мы будем работать по стандартному рецепту — основу не трогаем. Все изменения возможны только на финальном этапе. Он развернул один из пергаментов и пододвинул его к Эрмису. — Посмотрите. Есть возражения? Мальчик наклонился над формулами. Читал внимательно, не торопясь, водя пальцем по строкам. — То есть… — осторожно начал он, — сегодня мы делаем основу, а модификацию будем обсуждать уже после активации? — Именно, — кивнул Северус. — Любая попытка «улучшить» рецепт до стабилизации приведёт либо к ожогу, либо к бесполезной жиже. Эрмис кивнул — с явным облегчением. — Тогда… всё логично. Мой ты дорогой, чтоб я делал без твоего одобрения… — Работа рассчитана на два дня, — продолжил Северус, направляясь к лабораторному столу. — Сегодня: основа. Утиный жир, первые шесть капель выжимки чистотела. Вы займётесь крыльями капустницы: отберете нужное количество и замочите в лунном молоке. Аккуратно. Без чар. — И сразу запомните: мы никуда не торопимся. Ошибки здесь не прощают нетерпения. Он поставил керамический котел на водяную баню. — Жир должен быть прозрачным. Без запаха гари. Если почувствуете хоть намёк — выливаем и начинаем заново. Северус наблюдал за процессом, как за единственно важным на данный момент. — Пока жир остывает, — сказал он, не оборачиваясь, — подготовьте выжимку. Когда жир стал именно таким, каким должен был быть, Северус убавил огонь и отставил чашу. — Выжимка чистотела, — сказал он. Мальчик взял узкий флакон и на секунду задержал его в руках, будто проверяя вес. — Ровно шесть капель, — напомнил Северус, не повышая голоса. — Ни больше, ни меньше. Цвет должен уйти от прозрачного к ярко-салатовому. Если станет мутным — начинаем заново. — Понял, сэр. Он наклонился над чашей. Северус уже взял стеклянную палочку и начал медленно помешивать расплавленный жир — ровно, без спешки, по часовой стрелке. — Капайте. Первая капля упала почти неслышно. Вторая — с лёгким щелчком. К третьей цвет начал меняться: прозрачность отступала, будто под ней поднималась трава. К шестой капле смесь стала ровного, яркого салатового оттенка — живого, но ещё нестабильного. Северус кивнул. — Через три часа повторим. Ещё шесть. Тогда цвет уйдёт в насыщенный зелёный. До этого момента — не трогать. Он отставил чашу в сторону и перевёл взгляд на стол. — Крылья капустницы. Вы их отобрали? — Да, — ответил Эрмис и указал на аккуратно завёрнутый свёрток. — Самые целые. — Хорошо. Теперь промойте. Аккуратно. Без давления. Мальчик подошёл к умывальнику у дальней стены. Поставил плоскую плошку, открыл воду и начал осторожно промывать крылья, раскладывая их пальцами. Правый рукав всё время мешал, норовил промокнуть, лип к запястью. Эрмис раздражённо выдохнул и закатал его.. Северус заметил это сразу. Синие пятна на внутренней стороне предплечья. Глубокие, неровные. Синяки. На мгновение запах лаборатории исчез — вместо него всплыл другой: кислый, тяжёлый, с примесью дешёвого алкоголя и злости. Снейп моргнул. — Что это? — спросил он, не меняя тона. Эрмис не обернулся. — Упал, — ответил мальчик после короткой паузы. — С лестницы. Неудачно. Ложь. Быстрая, защитная, выученная. Северус шагнул ближе. Когда-то давно он тоже говорил «упал». И тоже надеялся, что этого будет достаточно. — Покажите вторую руку. — Сэр, это не… — Покажите. Эрмис замер. Потом медленно, неохотно начал закатывать второй рукав — и остановился на полпути. Северус не стал ждать. Он взял край мантии и резко, но без грубости дёрнул ткань вверх. На второй руке были такие же пятна. Так хватают. Так держат, когда хотят доказать свою правоту. Так трясут, когда слова уже не действуют. Перед глазами вспыхнула картинка: грубые пальцы на тонких запястьях, хриплый голос — слишком близко, и фраза, от которой всегда холодело внутри: «Я из тебя воспитаю мужика, а не волшебника». Он отпустил рукав. — Так с лестницы не падают, — сказал Северус. — Что произошло? Эрмис стоял неподвижно. Потом тяжело вздохнул, закрыл кран и отложил сито с крыльями капустницы на край плошки. Вода ещё пару секунд стекала, пока в комнате не стало слишком тихо. — Это… папа, — наконец сказал он. Слова прозвучали глухо, будто застряли в горле. Северус почувствовал, как внутри поднимается злость — чистая, направленная, до странного знакомая. Такой же возраст. Такая же беспомощность. Такой же мужчина, уверенный, что страх — это воспитание. — Он разозлился из-за вашего письма. — Эрмис сглотнул. — Сказал, что я… что я слишком много о вас пишу. Северус молчал. — Потом сказал, что я вообще не его сын, — голос мальчика стал тише. — Что его сын не может быть таким. Северус видел перед собой не Эрмиса. Он видел свое отражение. — Не таким дохлым, — продолжал Эрмис. — Не таким… другим. Сказал, что я на него не похож. Ни внешне. Ни характером. Плечи у него дрогнули. Из глаз потекли слезы. — Он схватил меня за руки. Тряс. Кричал, чтобы я перестал говорить о вас, о зельях, о том, что я вам помогал с Эликсиром. Чтобы выкинул это всё из головы. Чтобы перестал быть собой. Северус отвернулся. Он слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие приказы. И что остаётся, если им подчиниться. Эрмиса уже трясло от плача: — Я уехал, — выдохнул он, голос сорвался. — Просто собрал вещи и уехал. Я не хотел… там оставаться. Разве я делаю что-то плохое, сэр? Северус смотрел на него несколько секунд. На мгновение ему захотелось сказать слишком многое, но зельевар сдержался: — Нет, — произнёс он ровно, отвернувшись к котлу. — Продолжайте работу, Крылья необходимо высушить и только потом замочить в лунном молоке. Остальное завтра. И добавил, не оборачиваясь: — Вы ни в чём не виноваты, мистер Уизли. Иногда люди злятся не потому, что вы неправы. А потому, что вы им напоминаете о том, кем они так и не стали. Эрмис молча кивнул и вернулся к столу. Он аккуратно разложил крылья, промокнул их полотном и опустил в лунное молоко, стараясь не расплескать ни капли. Дальше они работали без разговоров. В лаборатории слышались только тихий плеск жидкости, стук ложки о котел и ровное дыхание огня под ним. Когда Эрмис ушёл, Северус ещё какое-то время стоял у стола, глядя в пустоту. Работа на сегодня была закончена. Основа получалась ровной, цвет — именно таким, каким и должен был быть. Всё шло правильно. Мысль о мальчике не уходила. И дело было не в синяках — не только в них. Теперь, когда слова были сказаны, что-то встало на место, сложилось в знакомую, до неприятного знакомую картину: отец, который злится не потому, что сын сделал что-то не так, а потому что он другой. Слишком умный. Слишком не похожий. Слишком выбивающийся из того образа, который хочется видеть рядом с собой. Тобиас Снейп злился на волшебство — на то, что сын пошёл в мать, на то, что в доме было нечто, чему он не мог ни противостоять, ни подчинить. Злость находила самый простой выход. Рон Уизли, судя по словам мальчика, злился на непохожесть — внешностью, талантом, за то, что этот ребёнок не отражал его самого. Но суть была той же. Неприятие, переодетое в правоту. Раздражение, прикрытое обвинениями. И Северус понял, почему Эрмис привлёк его внимание с первой встречи. Не внешностью. Не способностями. Тем самым ощущением, которое невозможно объяснить, но невозможно и игнорировать: слишком много знакомых линий в чужой жизни. Он медленно выпрямился, убрал инструменты, машинально проверяя порядок. И только теперь в этом ряду возникло то, что резало сильнее всего. А где была мать? В его собственной памяти между ним и отцом почти всегда стояла Эйлин. Не всегда успешно, но стояла. Северус задержал дыхание на мгновение. Где была Грейнджер в тот момент, когда её сыну оставляли синяки?