Не время для игр

Время на Драконьем Камне, казалось, сжалось, превратившись в тугую пружину, готовую вот-вот распрямиться и метнуть остров в самое пекло войны. Воздух гудел от лихорадочной деятельности: днем и ночью гремели молоты в кузницах, скрипели лебедки, поднимая припасы на стены, а с моря приходили все более тревожные вести. В этой всеобщей суматохе личная жизнь замирала, становилась роскошью, на которую не было ни времени, ни права. Но именно в этом котле давления и страха то, что было между Аэлитой и Эймондом, перестало быть неопределенной тенью и начало кристаллизоваться во что-то невероятно твердое и хрупкое одновременно. После той ночи в его покоях он не стал вдруг нежным или словоохотливым. Он оставался самим собой — собранным, резким, погруженным в бесконечные советы и инспекции. Но изменились детали. Теперь, когда она приносила ему готовые переводы, он не просто брал свиток. Его пальцы намеренно — или так ей казалось — касались ее пальцев. Дольше, чем необходимо. Когда она, замерзшая, ежилась в скриптории, на следующее утро на ее столе появлялась новая, еще более теплая накидка из меха горностая — дар без слов, но с безошибочным отпечатком его воли. Он не говорил комплиментов. Он обеспечивал. Он не произносил признаний. Он охранял. И в этой молчаливой заботе сквозь лед его сдержанности пробивалось что-то, от чего у Аэлиты сердце сжималось то от сладкой надежды, то от леденящего страха. Развязка наступила вечером, когда над заливом повисла редкая, почти зловещая тишина — затишье перед бурей. Эймонд вызвал ее не в библиотеку, а в маленькую, круглую комнату в Башне Каменного Змея, служившую ему личным кабинетом, когда нужно было уйти от посторонних глаз. Комната была аскетичной: стол, пара кресел, карта Вестероса на стене, испещренная зловещими отметинами. Он стоял у узкого окна, глядя на потемневшее море, когда она вошла. Он не обернулся сразу. — Закрой дверь, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций. Она закрыла. Звук щелкнувшего засова прозвучал громко в тишине. Он повернулся. На нем не было доспехов, только простые темные штаны и рубашка с расстегнутым воротом. Но напряжение в нем было таким, будто он был закован в сталь с головы до ног. Его единственный глаз, сиреневый и неумолимый, приковался к ней. — Сядь. Она опустилась в кресло напротив стола. Он не сел. Он прошелся по комнате, его шаги были медленными, отмеренными. — Через несколько дней я улетаю на Вхагаре, — начал он без предисловий. — На север. Будут бои. Возможно, долгие. Пока я здесь, я могу… контролировать. Обеспечивать твою безопасность. Там я не смогу. Он остановился, уперся руками в стол, наклонился к ней. Его лицо было серьезно, даже сурово. — Я не мастер красивых слов, Аэлита. И у меня нет времени на ухаживания, на игры, на эту… придворную мишуру. Время — это роскошь, которой у нас с тобой нет. У меня есть только факты. И первый факт: ты мне нужна. Не как переписчица. Не как целительница. Ты нужна мне здесь. — Он ткнул пальцем себе в грудь, над сердцем. — Ты въелась в мои мысли, как ржа в сталь. И я устал с этим бороться. Он выпрямился, снова зашагал. — Второй факт: я — ревнивый человек. Патологически. Безумно. Я видел, как ты смотришь на закат, и мне хотелось выколоть солнце, чтобы оно не привлекало твоего внимания. Я знаю, это безумие. Но это так. Если ты примешь то, что я предлагаю, знай: твоя улыбка, твой взгляд, твое время — все это будет моим. Только моим. Я не потерплю, чтобы кто-то другой коснулся тебя, заговорил с тобой лишний раз, посмотрел на тебя с интересом. Я вырву им глаза. И это не угроза. Это обещание. Он говорил это спокойно, даже методично, как если бы диктовал условия капитуляции. И в этой ледяной откровенности было что-то ужасающее и… честное. Он не обещал ей лунных прогулок и стихов. Он обещал бурю, железную хватку и ревность, способную спалить мир дотла. — Третий факт, — он снова остановился перед ней, и теперь в его глазах, сквозь привычную твердость, пробивалась какая-то неуверенность, тень, которую она никогда раньше не видела. — Я не знаю, как быть… другим. Нежным. Ласковым. Вся моя жизнь — это сталь, гнев и расчет. Но то, что я чувствую к тебе… это не гнев. Это что-то иное. Что-то, отчего я чувствую себя уязвимым. И я ненавижу это чувство. Но я ненавижу еще больше мысль о том, чтобы его потерять. О том, чтобы потерять тебя. Он замолчал, давая ей переварить его слова. Его челюсть была напряжена, он ждал. Ждал ее страха, ее отказа, ее осуждения. Аэлита смотрела на этого могущественного, израненного, страшного в своей прямоте человека. Он предлагал ей не сказку. Он предлагал реальность — суровую, опасную, полную его демонов. Но он предлагал ее искренне. Без прикрас. Он предупреждал ее о самых темных своих сторонах, прежде чем просить войти в его жизнь. В этом было больше уважения, чем в любом рыцарском обете. Она медленно поднялась с кресла. Подошла к нему. Он не отступил, но его тело напряглось, как у зверя, ожидающего удара. Она подняла руку и очень осторожно, кончиками пальцев, коснулась его щеки, чуть ниже черной повязки. Он замер, его единственный глаз расширился. — Я не боюсь твоей ревности, — прошептала она. — Потому что я не хочу ни на кого другого смотреть. Только на тебя. Твоя ярость — часть тебя. Твоя сталь — часть тебя. И то, что скрывается под ней… тоже часть тебя. Я принимаю все. Я выбираю все. Я выбираю тебя. В его глазах что-то надломилось. Маска холодного принца треснула, и на миг она увидела просто человека — израненного, одинокого, отчаянно нуждающегося в том, чтобы его приняли именно таким. Он сомкнул веки, тяжело сглотнув, и наклонил голову, прижавшись щекой к ее ладони. Это был жест такой невероятной, детской уязвимости, что у нее к горлу подступил ком. — Значит… согласна? — его голос прозвучал хрипло, почти неслышно. — Да, — она улыбнулась сквозь навернувшиеся слезы. — Согласна. Быть твоей. И чтобы ты был моим. Со всей твоей ревностью. Со всей твоей яростью. Со всем. Он открыл глаз. И в его сиреневой глубине теперь горело не пламя гнева, а какой-то иной, более тихий и жаркий огонь. Он медленно, будто боясь спугнуть, наклонился к ней. Его губы коснулись ее губ. Это не был страстный, требовательный поцелуй. Это было нежное, почти вопросительное прикосновение, полное неуверенности и благодарности. Поцелуй человека, который впервые в жизни позволил себе быть мягким. Он длился недолго, но в нем было все: и обещание защиты, и признание ее выбора, и та самая нежность, в существовании которой он только что сомневался. Когда они разъединились, он не отпустил ее далеко. Он прижал ее лоб к своему, его дыхание было теплым на ее лице. — Ты моя, — прошептал он, и в этих словах теперь не было угрозы. Была тихая, потрясенная констатация чуда. — И я твой. До конца. Каким бы он ни был. Они стояли так в тишине круглой комнаты, в сердце каменной крепости, пока за окном не стемнело окончательно и на небе не зажглись первые, холодные звезды. Война ждала. Буря приближалась. Но в этот миг у них было только это: его лоб, прижатый к ее лбу, ее рука на его щеке и тихое, непоколебимое решение идти в надвигающийся ад — вместе.