6. Calm before the storm.

Ведь я пока не знаю, где искать тебя Зато ты понимаешь, что меня ты больше никогда не свидишь Я один, и печаль уйдет к тебе через окно Донесется по волнам рассылка Ким, и я смог найти космоцветок Отыскал — забирай, не горюй, все не как на картинках

«Который ищет маяк» — mzlff

***

Белый потолок. Люстра. Первое, что появилось в расфокусированных глазах. Фая проснулась не сразу — сначала пришло чувство. Тяжёлое, вязкое, будто тело помнило больше, чем разум. Боль отзывалась где-то фоном: в виске, в плечах, в ноге. Она попыталась пошевелиться — и тут же почувствовала головную боль. Комната была незнакомой. Не её потолок. Не её стены. Не её запах. Фая резко села — сердце ухнуло вниз, но движение вышло неловким, слабым. Голова закружилась, и она вынуждена была ухватиться за край кровати, дезориентированная. Память накрыла волной — не сразу, а кусками: крик, стекло под ладонями, вкус крови, холодный асфальт, дверь, чужие руки. Калеб. Имя всплыло первым, как спасательный круг. Она огляделась внимательнее и, заметив тёмную макушку, лежащую на краю кровати, спокойно выдохнула. Возле его лица лежал телефон, который без конца вибрировал. Фая заглянула в экран, распознав имя «Финн» и сорок три непрочитанных сообщения, разбавленные шестнадцатью пропущенными звонками. Девушка дотронулась до плеча друга, отчего тот подорвался. — Ты проснулась? Голос был негромкий, осторожный, будто боялся спугнуть. Калеб выглядел сонным, но с тревогой в глазах, которую даже не пытался скрыть. — Да, — хрипло ответила она. — Кажется, тебя кто-то потерял. Он заметил, как глаза шатенки метнулись к его смартфону. Заглянув туда, он уже предвкушал увидеть тысячу и одно оскорбление от лучшего друга. — Ничего, переживёт. Калеб говорит это спокойно, но мысленно готовит оправдания. Ему снесут крышу — вот что он понимал. И МакЛафлин даже не удивится, если Вулфард уже сидит у него под дверью с бензопилой. — Сделаю нам кофе, — кареглазый поднимается. — Чай… — девушка поправляет его. — Я пью чай. Несколько секунд они молчали. Не потому что нечего было сказать — наоборот. Слишком много. Друг кивает, принимая запрос, хотя припоминает, что раньше кофе она пила. Раньше. Давно. Девушка ещё долго сидит в комнате и никак не может найти силы, чтобы выйти наружу. Будто там её поджидает монстр, а эта кровать — её плот для спасения хрупкой шкуры. Спустя какое-то время Фая всё же выходит, находя парня за кухонным столом. — Ты в безопасности, — наконец произнёс Калеб. — Он не вернётся. Фая кивнула, но внутри что-то сжалось. Потому что вместе с этим утром пришло и другое понимание: ночь закончилась, а значит, правда больше не может прятаться в темноте. Но и в последних словах Калеба она не была уверена, поэтому напряжение не хотело спадать. — Я хотел позвонить Сэди, но подумал, что она потребует суд, — парень делает паузу, отпивая глоток горячего напитка. — Подумал, тебе этого не хотелось бы. Фая улыбается и кивает. Ей действительно сейчас не помешала бы поддержка подруги, но она разведёт шумиху, будет говорить слишком много, слишком точно, слишком прямо. Она решила, что объяснится с рыжей позже. — Отвезу тебя на медосмотр, — Калеб посмотрел девушке в глаза, ища одобрение. Та лишь оглянула свою пижаму, показывая, что так она никуда не поедет. — Сэди оставляла какие-то вещи здесь, — Калеб не сразу осознаёт свою промашку, только после лукавой улыбки шатенки напротив. — Без вопросов. Следом он отводит взгляд, не в силах сдерживать улыбку, на что Фая посмеялась, хлопнув парня по плечу, и поплелась собираться.

***

Больницу Фая запомнила фрагментами. Белый потолок. Холодный свет ламп. Запах антисептика, от которого щипало в носу и хотелось закрыть глаза. Калеб шёл рядом, не отпуская её локоть, будто боялся, что она рассыплется по дороге, если ослабить хватку. Хотя ушиб был не настолько сильным, он переживал за неё. Или за свой зад — ведь в случае чего лучший друг не оставит на нём живого места. — Осторожно, — в сотый раз повторил он, когда она неловко ступила на ногу. — Я стараюсь, — пробормотала Фая. Её усадили на кушетку в смотровой. Стены были слишком чистыми, слишком безличными. Здесь всё выглядело так, будто боль — это не трагедия, а рабочая рутина. Врач — женщина лет сорока, с усталыми, но внимательными глазами — молча пролистала карту, потом подняла взгляд. — Рассказывайте. Фая открыла рот — и закрыла. Слова застряли где-то между горлом и грудью. — Падение, — вмешался Калеб. — С лестницы. Она кивнула. Слишком быстро. Врач посмотрела на них дольше, чем положено. Потом ничего не сказала — просто надела перчатки. Осмотр был медленным и неприятно внимательным. — Больно? — Терпимо. — А здесь? Фая вздрагивала, когда пальцы касались синяков. Их было больше, чем она ожидала. Желтоватые, свежие, болезненные. Но выглядели так, что скоро пройдут. На предплечьях — мелкие порезы, ещё красные. На щеке — аккуратно наложенная повязка. Нога немного опухла. — Вывих, — констатировала врач. — Небольшой ушиб мягких тканей. Сотрясение под вопросом. Потеря сознания была? Фая покачала головой. Потом замерла. — Не знаю. Это было правдой. Часть ночи словно выпала. Её отправили на рентген. Потом — обратно. Давление. Пульс. Вопросы, на которые она отвечала машинально, будто не о себе. — Кто вас бил? — вдруг спросила врач, не поднимая глаз. Фая замерла. Калеб напрягся рядом. Она чувствовала это кожей. — Я… — голос дрогнул. — Я упала. Врач наконец посмотрела прямо на неё. Взгляд был тяжёлым, понимающим и слишком опытным. — Если передумаете — скажете. Мы обязаны зафиксировать. — Хорошо, — Фая отвела глаза. Вердикт прозвучал сухо и безжалостно: покой, наблюдение, обезболивающее, лёд, никаких нагрузок и обязательный контроль в ближайшие дни. — Вам повезло, — сказала врач напоследок. Фая кивнула, но она не чувствовала себя везучей. На выходе Калеб молчал. Уже в машине он тихо произнёс: — Всё будет хорошо. Она посмотрела в окно, где город жил своей обычной утренней жизнью — люди шли на работу, пили кофе, смеялись. Мир не остановился. — Знаю, — ответила Фая. Но внутри было пусто. Потому что теперь её боль имела официальное название, зафиксированное в документах. А правда — всё ещё нет.

***

Машина плавно катится по улице, двигатель урчит ровно, будто нарочно стараясь не нарушить хрупкую тишину в салоне. Фая сидит ровно, руки сложены на коленях, взгляд упрямо направлен в окно. Дом уже близко — она узнаёт поворот, фонарь с перегоревшей лампой, трещину на асфальте. Всё будто как и всегда, но одновременно чуждо. В ней бушует страх: вдруг Джек всё ещё у неё дома, вдруг сейчас ей не спастись — слишком много слов «вдруг». Пальцы впиваются в ладони, явно оставляя там следы от ногтей, но вида тревоги она не подаёт. Калеб видит это, чувствует, но молчит почти всю дорогу. Не потому что не знает, что сказать — наоборот, знает слишком хорошо. — Слушай, — наконец произносит он, не глядя на неё. — Тут одно дело. Она чуть напрягается, но кивает. — Что? Калеб сбрасывает скорость, словно вместе с ней пытается сбросить груз. — Джек… — он делает паузу. — Думаю, он больше не объявится. Фая медленно поворачивает голову. — Возможно, он всё ещё там. — Ночью я был у тебя дома. Тишина становится плотнее. — Ты?.. — её голос едва слышен. — Да, — спокойно. — Он был там, и я… вышвырнул его. Она хмурится, явно не до конца понимая. — Ты… — аккуратно подводит девушка. — Подрался с ним? — Зато он понял с первого раза, — Калеб всё ещё смотрит на дорогу. — Без лишних подробностей. Он говорит так не потому, что хочет защитить её от ужасных деталей произошедшего, а потому, что сам не знает всех нюансов и того, что там делал Финн. Фая сглатывает. — Зачем? — в голосе ни упрёка, ни благодарности — лишь усталость. Он наконец смотрит на неё. — Потому что ты пришла ко мне в крови. Потому что ты выглядела так, будто боялась даже дышать. — И это было правдой. Правдой, которую сказал бы Финн. Она отворачивается обратно к окну. — Ты не должен был… — Должен, — мягко перебивает он. — И ничуть не жалею. Несколько секунд они едут молча. — Это опасно, — говорит она наконец. — Ты мог пострадать. Калеб усмехается коротко. — Я не сахарный, а он… тут я не уверен, — улыбается, вспоминая, что на его друге не было ни царапины, за исключением рук. Она нервно выдыхает, проводит пальцами по краю кофты. — Ты уверен, что он не вернётся? — Абсолютно, — уверенно отвечает и, достав из кармана куртки ключи, протягивает их девушке. Фая сжимает их в кулаке, чувствуя подвох, и в её голове закрадываются сомнения. Машина останавливается у её дома. Они ещё недолго сидят в тишине, а девушка будто пытается найти признаки жизни в тёмных окнах. Фая не сразу выходит. Смотрит перед собой, потом тихо говорит: — Спасибо. — Не за что. Правда, — Калеб качает головой и даже не врёт, ведь эти слова должен услышать Финн. Она открывает дверь, в последний раз улыбается другу и уходит к себе. Калеб остаётся в машине ещё несколько секунд, сжимает руль, выдыхает и тихо, почти неслышно, бормочет себе под нос: — Финн Вулфард, ты чёртов гад.

***

В прихожей она сразу замечает капли крови на полу, что вызывает чувство вины. Она сама не понимала почему, но чувствовала именно её — гадкую вину. Она ворвалась в дом друга ночью, оставила его без сна, ему пришлось побить причину торжества, так он ещё и остался без планов на этот день, судя по тем пропущенным от Финна. Она выдыхает и принимается намывать пол. В её мыслях невольно всплывают руки Калеба на руле машины. Что странно — они были целы. По его словам и по крови на полу не скажешь, что «битва» была мягкой, а его костяшки — целы и невредимы. Странно. Вдобавок добавляются воспоминания о хлопающей двери и силуэте в дверном проёме. Она не связывает эти факторы друг с другом, но чувствует: либо был кто-то ещё, либо её ментальное состояние не выдерживает такой нагрузки. Она смотрит на настенные фотографии и… одной не хватает. Фая оглядывает пол в поисках упавшей картинки, но её нигде нет. Волнение бьёт под дых — не к добру это. Фая «Джек забрал фото». «Он что-то задумал, он так ревновал, может и к тому другу наведается». Ответ не приходит сразу. Даже не приходит слишком долго. Фая начинает волноваться сильнее. Финн. Вдруг с ним что-то случится, вдруг Джек найдёт его.

***

Переслано от Фая «Джек забрал фото». «Он что-то задумал, он так ревновал, может и к тому другу наведается». Калеб «Твоих рук дело, ковбой?» Финн «Я думал, не заметит». Калеб «Столько проблем, а решать мне». «Ты в долгу». Финн «Знаю». «Спасибо».

***

Всё же ответ приходит. Калеб «Не думаю, что официанты умеют находить людей по фото». Фая «Я переживаю за него». Забавно — они оба знают, о ком речь, но шатенка об этом даже не догадывается. Калеб «Думаю, твой друг не из слабых». Всё, что отвечает парень, и выходит из сети. А Фае режет глаза слово «друг». Раньше оно било по ней, потому что хотелось быть больше, чем другом, а сейчас ей хотелось быть хотя бы другом. Она откладывает телефон и идёт приводить в порядок спальню, отмечая, что нужно купить новую рамочку.

***

Часы на экране телефона показывают 20:38, когда он всё же решает набрать номер Калеба. До этого за ночь было много непрочитанных сообщений. Коротких. Почти осторожных. Ни на одно из них не пришёл ответ, и это раздражало сильнее, чем хотелось признавать. Он не стал днём переспрашивать, ведь понимал, как задолбал друга своим беспокойством, но иначе не мог. Гудок. Второй. — Да, — голос Калеба хриплый, сонный, будто его выдернули из сна за воротник. — Ты обещал писать, — сразу, без приветствия, бросает Финн. — Я проверял телефон каждые десять минут. Ты сказал: отвечать будешь сразу. Пауза. Слышно, как Калеб выдыхает, где-то скрипит пол; он понимал, что кудрявый имеет в виду прошедшую ночь. — Она уснула, — наконец говорит он. — По-настоящему. Финн закрывает глаза, прислоняясь лбом к холодному стеклу окна. — А потом? — продолжает чуть тише. — Ты пропал. — Я сидел рядом всю ночь. — Всю? — Да, Финн. Всю. В голосе Калеба нет раздражения — только усталость. И что-то ещё, чего Финн не может точно назвать. Возможно, досада или стыд. — Она просыпалась? — спрашивает он после паузы. — Один раз. Минут на двадцать. Дышала тяжело, я дал воды, укрыл получше. Финн кивает, хотя Калеб этого не видит. — Она спрашивала что-нибудь? — осторожный вопрос вылетает из уст Вулфарда. Будто он сам был не готов услышать ответ. — Про тебя — нет. Финн чуть сжимает телефон. Не чуть, а сильно. Он знает этот ответ, предчувствовал, но надеялся, что не он один думает о ней. Хотя в такой ситуации это глупо. — Про Джека? — выкручивается парень. — Да, — Калеб не тянет. — Я налепетал, как ты и просил. Снова пауза. Финн сглатывает. — Она поверила? — Поверила, — ответ короткий, уверенный. — Как она добралась домой? — продолжает Финн, будто боится остановиться. — Ты сам отвёз? — Да, в целости и сохранности. — Она была в порядке? — Насколько это возможно. Врач осмотрел её: ушибы, растяжение, сотрясения нет. Я довёз её до двери, дождался, пока она зайдёт. Финн выдыхает — долго, тяжело. — Допрос окончен? — с надеждой спрашивает друг, явно желающий отдохнуть от всего происходящего. — Спасибо, — говорит он наконец. — Правда. Калеб молчит пару секунд. Он прекрасно понимает, как сейчас тяжело его другу, как тот переживает, как устал от вранья и как держится изо всех сил. — Ты понимаешь, что она не дура? — осторожно спрашивает МакЛафлин. — Я знаю, — отвечает строго, как по леске. — Но так нужно. Калеб вздыхает, и Финн прекрасно это слышит; иногда ему кажется, что его друг хочет этого воссоединения больше, чем сам кудрявый. Это даже смешит, но улыбка не лезет на его угрюмое лицо. — Калеб. — Мм? — Если что ещё — сразу звони. Не думай, — тон строгий, но внутри Финн будто умоляет. — Обязательно, — серьёзно отвечает тот. — А ты хоть спал? Кареглазый усмехается, будто этот вопрос звучит максимально глупо. Друг и так прекрасно знает ответ, но всё же это подтверждается словами: — Не смыкал глаз. — Я так и думал. Разговор обрывается. Финн остаётся с телефоном в руке, глядя на потухший экран. Это выглядело так, будто Калеб этим действием намекнул ему идти отдохнуть и дать организму немного сна. Она добралась домой. Она жива. Она в безопасности. Этого должно быть достаточно. Но он всё равно не может заставить себя отойти от окна. И всё равно нащупывает пальцами фотографию в своём кармане. Уже завтра их встреча. И он надеется, что её состояние не ухудшится и планы не изменятся. Ему всё-таки приходит осознание, что присутствие Фаи безумно важно на его празднике.

***

Вечер подкрался незаметно — тихий, вязкий, будто не хотел тревожить. И в то же время он тревожил все чувства и мысли, что сидели внутри девушки. Фая стоит в ванной перед зеркалом дольше, чем планировала. Свет слишком яркий, беспощадный, поэтому она щёлкает выключателем настенного бра, оставляя только мягкую подсветку по бокам. Так легче. Она наклоняется ближе к отражению. Синяк под скулой уже пожелтел по краям, но центр всё ещё тёмный, упрямый. На щеке — тонкая царапина, почти зажившая, но заметная. Фая вздыхает и тянется к косметичке, раскладывая всё на раковине аккуратно, почти педантично — будто порядок снаружи может утихомирить хаос внутри. Консиллер. Корректор с персиковым подтоном. Кисть. Спонж. Набор художника, а не визажиста. Она пробует сначала осторожно, едва касаясь кожи. Вбивает средство, не растягивая, следя за каждым движением. Стирает. Начинает заново. Хмурится, снова приближается к зеркалу. — Почти, — шепчет себе под нос. Её не покидает странное чувство — будто она готовится не к празднику, а к экзамену. Или к выходу на сцену, где любое неверное движение будет слишком заметным. С третьей попытки выходит лучше. Синяк не исчезает полностью — да она и не ждала чуда, — но становится фоном, тенью, чем-то, что можно не заметить, если не знать правды. Фая накладывает тон, выравнивает кожу, добавляет чуть румян — осторожно, чтобы не привлечь внимания к лицу. Она отходит на шаг назад. Можно жить. Выглядит вполне приемлемо. А если не знать, то и вообще чудесно. Она смывает всё, понимая, что завтра повторить такое сможет. Следом — волосы. Фая долго просто расчёсывает их, проводя щёткой снова и снова, пока движения не становятся механическими. Потом включает плойку. Тёплый воздух наполняет ванную, зеркало слегка запотевает. Она решает сделать мягкие волны — не идеальные, не «на выход», а такие, будто они получились сами собой. Те самые, которые не кричат «я старалась», но всё равно выглядят аккуратно. Она ловит себя на мысли, что раньше именно так и укладывалась, когда… Нет. Не сейчас. Прядь за прядью. Бигуди, заколка, чтобы за ночь всё не распалось, а только укрепилось. Фая смотрит на себя сбоку, приподнимает подбородок и кивает себе в отражение зеркала. Она выходит из ванной, садится на край кровати и на секунду замирает. Сердце бьётся ровно, но где-то под рёбрами живёт тонкое напряжение — не боль, не страх, а ожидание. Шатенка раскрывает подарочный пакет, складывает туда все шесть подарочных фигурок, что пришли к ней пару дней назад, и пишет небольшую поздравительную открытку. Она долго думала над содержанием, но остановилась на самом простом, но таком сложном: на правде. Достаёт заранее приготовленную одежду — платье, что походило на свитер, и юбку из такого же материала коричневого цвета, затем ещё раз проверяет, нет ли на ткани пятен или заломов. Представляет, как будет входить в дом, как улыбнётся, думает, что же ему сказать. Представляет его — и тут же останавливает себя. Фая выключает свет, оставляя комнату в полумраке, и ложится, натягивая одеяло до подбородка. В этот раз сон приходит не сразу, но и не пугает. Пока что. Завтра будет важный ей день. Завтра будет Финн. Завтра она должна выглядеть так, будто с ней всё в порядке. И она почти верит, что у неё получится. Почти.