Часть 39 - Линии разлома.

Запах дождя и сырой шерсти ворвался в спёртый воздух подземного кабинета, заставив Эмили резко поднять голову от карт на столе. Она не слышала шагов. Не чувствовала магического сигнала. Но этот запах – смесь грозового неба, мокрой земли и чего-то неуловимо тёплого, человеческого, его – был как гром среди ясного неба. Она замерла, её пальцы непроизвольно сжали край пергамента. Невозможно. Она предусмотрела всё. Зеркала-отражатели на подходах, чары маскировки, сложную сеть ложных следов, ведущих в Норвегию, в Канаду, куда угодно, только не сюда. В самое сердце змеиного гнезда. Но он был здесь. Дверь в дальнем конце кабинета, скрытая за стеллажом с ядовитыми травами, медленно отворилась. И в проёме, залитый тусклым светом голубоватых светящихся шаров, стоял Оливер Вуд. Он выглядел… измотанным. Не физически – его плечи были по-прежнему широки, осанка прямой. Измотанным изнутри. Его карие глаза, обычно такие ясные и упрямые, были запавшими, с глубокими тенями. На нём был простой тёмный плащ, на который капала дождевая вода, и под ним – лётная форма «Плимутских Ястребов», запачканная грязью и чем-то похожим на сажу. Он не был вооружён – по крайней мере, видимо. Он просто стоял и смотрел на неё. И в этом взгляде была целая вселенная боли, вопросов и той самой, неистребимой гриффиндорской решимости. – Как? – это было первое, что смогла выговорить Эмили. Её голос прозвучал хрипло, чужим. – Через Косой переулок, – ответил он просто. Его голос был глухим, усталым. – Потом – пешком. Через Запретный лес. Старыми тропами, о которых рассказывал Хагрид. Тебя не так уж сложно найти, если знать, где искать. И если… если перестать верить в твои красивые легенды об «отъездах» и «дипломатических миссиях». Он сделал шаг вперёд, вода с его плаща закапала на дорогой ковёр. – Мне хватило месяца. Месяца, чтобы понять, что письма – поддельные. Что совы приходят не оттуда. Что твой «отец» в Адисеи вдруг стал невероятно словоохотлив в своих официальных заявлениях, но при этом ни разу не упомянул тебя лично. Месяца, чтобы проследить денежные переводы, странные заказы на редкие компоненты, которые ведут сюда. В поместье Малфоев. – Он произнёс последние слова с таким отвращением, что Эмили невольно вздрогнула. – Объясни, Эмили. Ради всего святого, объясни, что ты здесь делаешь. Она встала. Её движения были медленными, осторожными, как будто она боялась спугнуть дикого зверя. Или сама была этим зверем в клетке. – Ты не должен был сюда приходить, Оливер. Это смертельно опасно. – Опаснее, чем сидеть и не знать, жива ли ты? Опаснее, чем читать в «Пророке» о наследной принцессе Адисеи, которая «советует» Волан-де-Морту? – его голос сорвался, в нём зазвучала накопленная ярость и боль. – Я видел портрет. На первой полосе. Ты стояла рядом с ним. И смотрела на камеру таким ледяным, высокомерным взглядом… я едва узнал тебя. – Это была роль, Оливер! – вырвалось у неё, и в её голосе впервые прозвучало отчаяние. Она сделала шаг к нему, но он отступил. Этот отшат ножом вонзился ей в грудь. – Всё, что я делаю – это роль! Прикрытие! Я… – Ты что, шпионишь? – он перебил её, и в его гладах вспыхнула надежда, дикая, необузданная. – Для Дамблдора? Для Ордена? Это всё – прикрытие? Эмили закрыла глаза. Самый лёгкий путь. Сказать «да». Облегчить его боль, свою вину. Но ложь теперь была ядом, который разъедал всё. И ему она не могла лгать. Даже ради его же безопасности. – Нет, – прошептала она, открыв глаза. Она смотрела прямо на него, принимая весь удар его разочарования. – Не для Дамблдора. Для себя. Для… для нас. Я пытаюсь выиграть войну, Оливер. Не сражаясь в ней. А изнутри. Он смотрел на неё, не понимая. – Изнутри? Здесь? Среди… этих тварей? – Чтобы победить монстра, нужно зайти в его логово, – повторила она свою старую мантру, но сейчас слова звучали пусто. – Узнать его планы. Его слабости. Использовать его же силу против него. Я… я близка. У меня есть доступ. Я вхожу в круг доверия. – Доверие? – Оливер засмеялся, и смех был горьким, надтреснутым. – Доверие человека, который убивает детей, Эмили? Ты стала его советником? Ты помогаешь ему планировать… что? Новые нападения? Новые убийства? – Я минимизирую потери! – она уже почти кричала, её холодное спокойствие разбилось вдребезги. – Каждый мой совет, каждая стратегия – они выглядят эффективными, но в них есть слабины! Я направляю его силу в тупик! Я спасаю жизни, которые могли бы быть потеряны в лобовой атаке! – А сколько жизней ты погубила, чтобы заслужить это «доверие»? – его вопрос повис в воздухе, острый как бритва. – Сколько людей пострадало от твоих «стратегий»? Я слышал о провале в Министерстве. О группе проникновения, которая попала в ловушку. Это была твоя работа, да? Чтобы выглядеть умной? Чтобы тебя похвалил твой новый господин? Она побледнела. Он попал в самое больное место. – Это… это была необходимость. Чтобы спасти… – Кого? – он наступал, его лицо было искажено болью и гневом. – Кого ты спасала, Эмили? Себя? Свою шкуру? Ты знаешь, что они говорят о тебе? «Ледяная принцесса». «Гений тьмы». Ты стала легендой в их рядах! И ты хочешь, чтобы я поверил, что это всё – притворство? Они стояли в центре комнаты, разделённые всего парой шагов, но пропасть между ними казалась шире, чем само Чёрное озеро. В его глазах она видела не только гнев, но и ужасающее разочарование. Разочарование в ней. В той, кого он любил. – Я делаю то, что должно быть сделано, – сказала она, и её голос снова стал плоским, ледяным. Защитная броня сработала, спасая её от непереносимой боли. – Даже если никто, даже ты, никогда этого не поймёт. Даже если мне придётся стать монстром в глазах всего мира. Если это даст нам шанс. Шанс на будущее. Настоящее будущее. Без страха. – Какое будущее? – он прошептал, и в его голосе вдруг не осталось сил. Только бесконечная усталость. – Будущее, где я буду смотреть на тебя и видеть кровь на твоих руках? Будущее, где ты будешь шептать мне на ухо советы, которые ты давала ему? Ты думаешь, после всего этого мы сможем просто… вернуться? Забыть? – Я надеялась, – выдохнула она, и это было самое честное признание за весь разговор. – Я надеялась, что ты будешь тем якорем, который удержит меня от падения. Что твоя вера… твоя упрямая, гриффиндорская вера в меня… что её хватит на двоих. Они замолчали. Тишина в кабинете была оглушительной. Снаружи доносился отдалённый раскат грома. Дождь усилился, забарабанив по высоким узким окнам. Оливер отвернулся, подошёл к камину, уставившись на холодный пепел. Его плечи были сгорблены. – Я верил в тебя, Эмили. Больше, чем во что-либо. Больше, чем в квиддич, чем в команду, чем… почти во всё. Я верил, что под всей этой холодностью, под всеми расчётами, ты… ты настоящая. Что у тебя есть сердце. Что наше… что то, что было между нами… это было по-настоящему. – Это и было по-настоящему! – она почти вскрикнула, подходя к нему, но снова не решаясь прикоснуться. – Всё, что я делаю, я делаю ради этого! Чтобы однажды мы могли быть вместе, не прячась! Чтобы наш мир… чтобы мир вообще был! – Ты разрушаешь наш мир, – сказал он тихо, не оборачиваясь. – Каждый день, находясь здесь. Ты стираешь ту грань, что отделяла тебя от них. И я… я не знаю, смогу ли я когда-нибудь смотреть на тебя, не видя этого. Не слыша этих слухов. Не думая о том, что твой ум, который я так любил, теперь работает на него. Это был приговор. Хуже любого проклятия. Эмили почувствовала, как что-то внутри неё разрывается. Не планы. Не расчёты. Что-то глубокое, тёплое и хрупкое, что она берегла даже здесь, в самом аду. Её последнюю связь со светом. С человечностью. Она опустила голову. Слёзы, которых она не позволяла себе с самого начала этой игры, наконец вырвались наружу. Тихие, беззвучные, они катились по её щекам и падали на каменный пол. Она не вытирала их. Не пыталась скрыть. Что было толку? – Тогда уходи, – прошептала она. – Уходи, Оливер. Забудь меня. Найди себе кого-то… нормального. Кто-то, кто не будет вынужден выбирать между любовью и необходимостью стать чудовищем. Ты заслуживаешь этого. Он обернулся. Увидел её слёзы. И что-то в его лице дрогнуло. Та маска гнева и боли треснула, обнажив под ней ту самую, старую, безумную нежность, которая когда-то свела их вместе вопреки всем правилам. – Чёрт возьми, – пробормотал он. – Чёрт возьми, Эмили. И он закрыл расстояние между ними не шагом, а рывком. Его руки, грубые и сильные, схватили её за плечи не для того, чтобы трясти или оттолкнуть. Чтобы притянуть. Он притянул её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание, и его губы нашли её губы в яростном, отчаянном, неправильном поцелуе. В этом не было нежности их прошлых встреч. Не было расчётливой страсти их ночей в Хогвартсе. Это было столкновение. Битва. Попытка через боль, гнев и разочарование добраться до той искры, что всё ещё тлела где-то под грудой пепла. Он целовал её так, словно пытался стереть с неё всю грязь этого места, все лживые маски, всё, что она надела на себя. А она отвечала ему с той же яростью, цепляясь за него, как утопающий за соломинку, впиваясь губами, зубами, пытаясь в этом единственном контакте найти подтверждение, что она ещё жива. Что она ещё Эмили. Та, которую он любил. Поцелуй перерос во что-то большее. Ярость плавно перетекла в отчаянную, жгучую потребность. Он сорвал с неё изящный жакет, её пальцы впились в мокрую ткань его рубашки, разрывая застёжки. Они не говорили. Слова были бесполезны. Остались только тела, которые помнили друг друга до миллиметра, и души, которые, несмотря на всё, всё ещё тянулись навстречу через бездну. Он поднял её, и она обвила его ногами, позволив нести себя к массивному дубовому столу, сметая со стола свитки и карты. Пергаменты полетели на пол, чернильница разбилась, оставив тёмное пятно. Им было всё равно. Мир сузился до этой комнаты, до стола, до его тела над ней, внутри нее, до её ногтей, впивающихся в его спину сквозь ткань рубашки. Это не было любовью в привычном смысле. Это был ритуал. Ак утверждения жизни посреди смерти. Вопль протеста против всего, что пыталось их разлучить. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стон были клятвой: «Ты мой. Я твой. Даже здесь. Даже сейчас. Даже если завтра мы станем врагами». Когда буря утихла, они лежали на разорванных пергаментах, дыша в унисон. Пот и что-то ещё, солёное – слёзы – смешались на их коже. Оливер лежал на спине, одна рука всё ещё обнимала её за талию, прижимая к себе. Эмили прижалась щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца, которое постепенно успокаивалось. – Я не могу забыть тебя, – наконец прошептал он, его губы коснулись её макушки. – И я не могу принять то, что ты делаешь. Но я… я не могу и уйти. Потому что если я уйду, ты окончательно станешь той, кем притворяешься. И я потеряю тебя навсегда. Она подняла на него глаза. Её собственные глаза были красными от слёз, но ясными. – Ты рискуешь всем, просто находясь здесь. – Всё уже поставлено на кон, – сказал он. – С того момента, как ты вошла в эту комнату. И с того момента, как я полюбил тебя. Так что, видимо, мы обречены быть идиотами вместе. Он сел, по-прежнему не отпуская её. Его лицо стало серьёзным. – Но я не буду просто сидеть и ждать. Я не буду частью твоего… плана. Я буду действовать. По-своему. Там, снаружи. С командой. С оставшимися. Если ты действительно хочешь помочь… давай информацию. Настоящую. Не свои хитросплетения. Что-то, что мы сможем использовать. И я… я постараюсь верить, что ты не перейдёшь ту черту, за которой нет возврата. Это было предложение перемирия. Хрупкое, опасное. Не полное доверие, но и не полный разрыв. Мост над пропастью, сделанный из паутины. Эмили кивнула. Это было больше, чем она могла надеяться. – Я… я постараюсь, – сказала она. – Но осторожно. Очень осторожно. Он коротко кивнул, затем встал и начал одеваться. Действие было кончено. Реальность снова навалилась тяжёлым грузом. – Мне нужно идти. Пока не начался утренний обход. – Как ты уйдёшь? – Тем же путём, – он ухмыльнулся, и в его улыбке мелькнула тень старого, дерзкого Оливера. – Меня ещё ни разу не ловили на запрещённой территории. Не собираюсь начинать сейчас. Он подошёл к двери, затем обернулся. – Береги себя, Эмили. Ради всего. И… помни. Ты не одна. Даже если тебе так кажется. И он исчез в потайном проходе, оставив после себя только запах дождя, потухшей страсти и разбитой чернильницы. Эмили долго сидела на краю стола, глядя на закрытую дверь. Её тело ныло, разум был в смятении. Но в груди, рядом с привычной тяжестью, теплился маленький, упрямый огонёк. Он всё ещё верил. Не во всё, что она делала. Но в неё. И, возможно, этого было достаточно, чтобы не сгореть дотла. В своей новой комнате-клетке Гермиона не спала. Она слышала приглушённые звуки ссоры из кабинета Эмили (звукоизоляция была не идеальна), потом… наступившую тишину. Она не стала строить догадок. У неё были свои проблемы. Дверь скрипнула. Вошёл Драко. Он выглядел так, будто прошёл через ад – бледный, с трясущимися руками. Он принёс еду – простой хлеб, сыр, кувшин воды. Поставил на стол, не глядя на неё. – Ты должна есть, – сказал он глухо. – Не голодна, – ответила она, глядя в окно. Он вздохнул, сел на стул у стены, уставившись в свои руки. – Я говорил с ней. С Эмили. О… о нашем положении. Гермиона обернулась. – И? – Она говорит, что это лучший вариант. Что так ты в безопасности. Что я… что я могу тебя защищать. – Он произнёс это с такой горечью, что было ясно – он сам в это не верил. – Защищать, – повторила она без интонации. – От кого? От твоих новых друзей? – От всех! – он резко поднял на неё взгляд, и в его гладах горел тот же отчаянный огонь, что и у Оливера. – Ты не понимаешь, что здесь происходит! Каждый день… каждый день я вижу, как они ломают людей. Как они… играют с ними. Ты думаешь, ты особенная? Для них ты – игрушка. Интересная, умная игрушка, которую можно сломать самыми изощрёнными способами. Эмили… она хоть дала тебе шанс. Шанс быть не игрушкой, а… призом. Собственностью. Это мерзко, это ужасно, но это лучше! – Почему ты всё время говоришь о том, что лучше? – её голос задрожал. – Почему нет просто… правильно? Почему нельзя было просто не похищать меня? Не присоединяться к ним? Не… – Потому что правильно умерло, Гермиона! – он вскочил, его стул с грохотом упал на пол. – Умерло в тот день, когда он вошёл в наш дом и посмотрел на мою мать! Правильно – это когда ты можешь выбирать между чёрным и белым! А я могу выбирать только между чёрным и чуть более светлым оттенком чёрного! И для тебя я выбрал этот оттенок! Потому что другого выбора у меня не было! Они стояли, смотря друг на друга через комнату. Два молодых человека, связанные обетом, который они ненавидели, и обстоятельствами, которые их сломали. – Я не прошу тебя простить меня, – тихо сказал Драко, его гнев так же внезапно угас, как и вспыхнул. – Я не заслуживаю прощения. Но, пожалуйста… пожалуйста, перестань смотреть на меня так, будто я уже стал одним из них. Потому что я ещё нет. И каждый день, когда я вижу тебя здесь, живой… это напоминание о том, что я ещё нет. Он поднял стул, сел обратно и опустил голову на руки. Его плечи слегка тряслись. Гермиона смотрела на него. На этого мальчика, который когда-то был её заклятым врагом, потом… почти другом, почти чем-то большим. А теперь был её тюремщиком и по странной иронии судьбы – единственной защитой. Он был сломан. Запуган. Загнан в угол. Но он не был монстром. Не yet. Она медленно подошла к столу, взяла кусок хлеба. Не потому что была голодна. Потому что это был жест. Маленький, крошечный жест примирения с реальностью. – Я не буду смотреть на тебя, как на одного из них, – тихо сказала она, отламывая кусок. – Пока ты не станешь им. Это моё условие. Он поднял на неё глаза, полные немой благодарности и стыда. – Спасибо, – прошептал он. Они не стали есть вместе. Он сидел у стены, она у окна. Но напряжение в комнате чуть ослабло. Невидимые стены между ними не рухнули. Но в них появились трещины. Через которые, возможно, когда-нибудь, если повезёт, мог пробиться не свет, но хотя бы не такая густая тьма. Снаружи бушевала гроза. Где-то в замке плакала призрак. А в двух комнатах, разделённых каменной стеной, две пары людей пытались найти ковчег посреди потопа. Одни – в страсти и отчаянии. Другие – в молчании и хлебе. И пока эти ковчеги, хрупкие и непрочные, держались на плаву, у войны не было окончательной победы. Потому что даже в самом сердце тьмы человеческое упрямство – любить, защищать, просто выживать – оказывалось самым непредсказуемым и опасным оружием из всех.