Часть 1. Глава III. Ноёдзи Сиро

Лето — жаркое и душное, изредка освежающее во время дождя пролетело незаметно для Арисы. Учеба в университете дала ей то, на что она и надеяться не могла — верного товарища, который относился к ней как к равной. Они исписали за три месяца, проведенных бок о бок на лекциях, две тетради. Странный, излишне замкнутый в себе и своих идеях Ода — так она называла его для себя, хотя вслух все еще предпочитала говорить Ямадо-сан — был фанатично предан идее борьбы с эпидемиями. Он не просто интересовался тем, что сделал в свое время Кох или тем, как его исследования подхватили французы. Он бредил картофельными и яичными средами и уже спустя два месяца оббивал пороги всех киотских лабораторий, занимавшихся бактериологией. В одну, не так далеко от университета, его даже взяли мыть пробирки. Феноменальная увлеченность сочеталась в нем с потрясающей настойчивостью. И Ариса оказалась захвачена этим неутомимым потоком. Она читала те статьи, которые он упоминал в ходе их переписок — многие из фамилий авторов она слышала впервые. Изредка — и она особо этому радовалась, — ей удавалось достать что-то, чего Ода еще не читал. Или о чем пока не знал. Её отец выписывал некоторые западные издания, и она имела к ним доступ. Кроме того была еще киотская библиотека, которой заведовал один из хороших знакомых отца, знавший её с детства. Там тоже время от времени появлялось что-то новое из подшивок или найти переводы чего-то из статей прошлого века. Информации было отчаянно мало — они вычленяли крупинки — и каждую маленькую деталь — увеличение скорости роста при переходе на прозрачную плотную среду из вываренных водорослей или добавление к такой среде дополнительной бульонной основы. Туберкулез с точки зрения Оды был проблемой культивирования прихотливых бактерий в лаборатории. Нужно научиться их быстро разводить — а дальше и поиски вакцины или лечения будут лишь вопросом пары лет скрупулезных экспериментов. Он уже представлял, как приходит с этой идеей в какую-то захудалую лабораторию, берущую мазки мокроты у безнадежно больных и пытающихся вырастить из нее что-то на картофельных очистках — нет, он пойдет в новый бактериологический центр при токийском университете, открывшийся судя по новостям весной 1911 года — и там, разумеется, ему дадут возможность работать по выбранной им теме. Ариса в такие моменты прижимала портфель с тетрадями к груди — она хранила все исписанные ими за время лекций тетради, а кроме того, вела журнал, систематизировавший все полезные находки в западных и отечественных публикациях и отдельные, казавшиеся особо ценными мысли Оды. Однако, когда он говорил о будущем, у Арисы до странного сладко щемило сердце. Не от того, что ей были дороги их совместные записи, и не от тех перспектив, которые рисовал перед наукой о туберкулезе Ода — её более всего грело то, что в такие моменты он всегда говорил «мы». Это «мы» дарило тепло, давало потрясающее чувство нужности и делала из Икеды Арисы не просто спесивую девчонку, дочь знаменитого врача, решившую что-то там доказать миру и своей собственной семье — оно делало её настоящим исследователем, частью чего-то несравненно большего, чем смог, несмотря на свои седины и потрясающую карьеру, построить отец. Он — всего лишь основатель престижной частной клиники в Японии — а она, если у них с Одой все получится, станет чем-то намного более значимым… Она представляла их вместе — заканчивающими университет, справившимися со сложнейшими выпускными экзаменами, дальше рука об руку отправятся в Токио. Оду, разумеется, возьмут сразу же… А она — она пойдет хоть бы и лаборантом. Мыть пробирки, вести его журналы экспериментов, собирать ему информацию из книг и статей — но самое главное, быть рядом с ним. Ода осторожно тронул её за плечо — она опять ушла в свои фантазии, замерев с костью человеческой лопатки в пальцах. Им нужно было её зарисовать, Ариса взяла у Оды кость и намеревалась осмотреть суставную ямку, но так и застыла, уставившись на уверенные и четкие движения его руки с карандашом. Он не любил анатомию, считая, что его дело прежде всего возиться с возбудителями инфекций, а не с человеческим телом. Ариса вернула Оде лопатку и стиснула свой карандаш в пальцах. Щеки предательски горели. Последнее время такое происходило слишком часто. Она стала ловить себя на жутковатой мысли, что без Оды ей одиноко. Что в его отсутствие она не знает, чем себя занять, и это вызывает тревогу. Не помогало заниматься тем, что ее обычно увлекало — перебирать новые книги в лавке торговца или гулять мимо больших прудов под раскидистыми кленами. Ей перестали радовать такие простые и привычные вещи. Даже письма от матери из Токио она ждала не с таким нетерпением, как каждое утро в университете прихода Оды. Рисунок получался вовсе неправдоподобным: ость казалась слишком длинной, нижний угол напротив был слишком слабо выражен. От разочарования хотелось порвать лист и бросить это бесполезное занятие. Звук колокольчика, возвещавший, что осталось пятнадцать минут до конца практического занятия, только добавил паники. Ариса провела пальцем вдоль ости на рисунке, размазывая карандаш. К горлу подбирался плач. — Давай сюда, — раздался над ухом голос Оды. Она вздрогнула, отодвигая свою руку с планшета с рисунком. Ода пододвинулся на лавке вплотную к ней и принялся быстрыми движениями карандаша исправлять её скособоченную лопатку. Рисовал он также уверенно, как и делал все остальное, относившееся к науке. Размашисто, собранно — но никогда спокойно. Ариса затаила дыхание. Его локоть двигался слишком близко к ней — она чувствовала сладковатый запах картофельного крахмала, с которым Ода ночами работал в лаборатории, и кислого соуса для лапши, который он предпочитал острому. Она замерла, представив на мгновение — очень короткое — что они где-то за стенами университета, и что рука Оды не чертит уверенные линии на её неудобном рисунке, то и дело задевая её плечо, а обнимает её, прижимая к себе. — Готово, — сказал Ода, отодвигая рисунок к ней. Ариса кивнула, уставившись на рисунок ничего не видящими глазами. Образ, представившийся её воображению только на мгновение, оказался таким ярким, что она словно бы ослепла. Ода же поднялся и как ни в чем не бывало отправился сдавать обе работы: свою и её. Они уже давно выяснили, что так намного проще. Каждая попытка Арисы самой подойти к молодому преподавателю оканчивалась новой порцией мерзких шуток с его стороны. Оду же — который был выше всех прочих студентов их курса — этот прыщавый доцент побаивался. Хотя Ода, насколько знала Ариса, никогда не дрался. И она была уверена, что дело было не в том, что он трус. Просто Ода одним своим присутствием предотвращал конфликты. Другие студенты — иногда задиравшие друг друга по вечерам или во время совместных попоек — обходили его стороной. Арису, которой прежде не раз приходилось слышать брошенные в спину неприятные слова, теперь тоже обходили подальше, предпочитая не связываться. Она словно бы носила в себе печать присутствия Оды, даже когда его не было рядом. Кто-то тронул её за плечо. Ариса вздрогнула и огляделась. Перед ней застыл тот нервный молодой человек, который пытался спросить в день посвящения, кому она пришла отдать свой портфель. Он выглядел таким же робким и неуверенным как в тот раз, однако Ариса теперь не ощущала раздражения от его действий — только страх. — Послушайте, Икеда-сан… — молодой человек запнулся и моргнул. Потом сообразил, что пялиться ей прямо в лицо невежливо (Оде можно, он смотрит не на нее в такие моменты, а внутрь собственных мыслей — такое не оскорбительно) и уставился в пол, — мне нужно закрыть кабинет. Вы тут просто… Он промямлил еще что-то непонятное, а потом, словно бы набравшись храбрости, все-таки спросил: — Вам не нужна помощь, Икеда-сан? — Ариса растерянно посмотрела на отмеченный печатью преподавателя рисунок перед собой, потом судорожно потянулась к своему портфелю, лежавшему рядом. Молодой человек, чьего имени она не помнила, все также мялся рядом с нею. Пальцы Арисы отказывались слушаться, застежка портфеля не поддавалась. — Икеда-сан, — жалобно просипел студент над ухом. Она вскочила, с силой дергая на себя ручку портфеля и бросилась к двери. Какая лекция следующая, о чем они договаривались с Одой, почему он её оставил одну — Ариса не помнила ничего. Она выбежала на улицу, забыв об оставшейся в общей раздевалке шляпке. Бежать, бежать — как можно дальше, а иначе случится что-то совершенно непоправимое. Отдышалась Ариса только за углом университета. Тут была тень и палящее солнце не жгло так сильно. Сердце колотилось слишком сильно, а пальцы рук оказались предательски холодными в эту жару. Ариса пыталась вернуть себе самообладание, но тщетно. Словно птица в клетке колотилась о черепную коробку мысль: «Где Ода?» Она давно стала замечать за собой, что знает звук его шагов, отличает его голос, даже если разговор происходит в другой комнате, чувствует, когда и где он появится, а когда собирется уходить. Ариса разжала руку, позволяя портфелю упасть на землю. Это было так глупо — словно бы она зазевалась и чуть не попала под колеса автомобиля при переходе улицы. Словно бы простая и очевидная всем вокруг истина вдруг огорошила наконец и её саму: она любила Ямадо Оду.

***

Разумеется, он спросил, почему она не пришла на прошлую лекцию. Ариса сжала пальцами собственную юбку и прошептала что-то про плохое самочувствие. Это Оде, презиравшему все житейские условности и неурядицы, было совершенно неинтересно. Поэтому он тут же пододвинул к Арисе тетрадь. Она кивнула, вчитываясь в записи. Началась патоанатомия — ей была нужна информация к практическому занятию. Что-что, а эту лекцию нельзя было пропускать. Как же обидно, что… Руки Оды никогда не знали покоя, даже сейчас, во время перерыва он опять что-то чертил в очередной тетради. Арисе требовалось большое усилие воли, чтобы отвести взгляд от его широкого запястья. Строение органов пищеварительной системы, печень, претерпевшая сильное токсическое повреждение, проявление инфекций и присутствия паразитов на строении внутренних органов — дальше Ода оставил пустое место под патоанатомические и гистологические характеристики пациентов с туберкулезом. Тут же была сноска, жирно выделявшая важный термин «каверны» с комментарием, что нужно прошерстить все доступные учебники и зарисовать возможные варианты проявления. Все прослушанные лекции, все прочитанные книги, да и вообще вся его жизнь были подчинены этому стремлению: описать болезнь со всех возможных сторон и вычленить из этого то, что позволит её искоренить. — Смотри, — Ода пододвинул к Арисе только что расчерченную табличку. Аккуратные мелкие знаки — несмотря на привычную размашистость почерка, он умел писать очень аккуратно, когда это было критически важно. Ариса вгляделась: картофельные очистки, говяжий бульон, говяжья сыворотка, яйца, желатин… А слева характеристики: плотность, тип бактерий, которые получалось выращивать на такой среде, время развития колонии, температурный режим, ссылки на авторов. Ода жирно выделил плотную среду из говяжьего бульона, с которой работал Роберт Кох при выделении и характеристике туберкулезной бациллы, но все остальные приведенные среды (картофельные очистки не в счет!) сильно уступали ей по параметру плотности. — А кантен? — спросила Ариса, вспомнив вдруг мимоходом проскользнувшую строчку в той самой знаменитой статье Коха. Матушка изредка — когда у нее и отца был выходной и они все втроем отправлялись за город — выгоняла всю прислугу с кухни и сама принималась мастерить лапшу и замешивать густой соус к ней на порошке из сушеных водорослей — кантен, который европейцы на странный манер называли агар-агар. Ода озадаченно на нее посмотрел. Ариса повторила: — Кантен… — До холодов еще долго, но я не понимаю, при чем здесь… — он нахмурился, а Ариса заметила, как красиво сходятся, формируя складку на лбу, его брови. — Хотя стой. Если понизить температуру, может быть желатин не будет плавиться и… — Температура важна для роста, для оптимальной скорости она должна быть близка к физиологической. — Ариса указала на обведенный в рамочку эксперимент Коха с застывшей сывороткой. — Я не о том. Кантен — пищевой загуститель, из водорослей. Ода смешно моргнул пару раз. Такие простые бытовые вещи всегда были для него совершенно недоступными. — При чем здесь холодная погода? — спросил он, все еще хмурясь. — По-моему, это сокращение. Раньше водоросли можно было правильно высушить только в холодное время года. — И это еще никто не использовал? Никто не поставил на этой штуке эксперимент? — Ода схватил Арису за плечи и пристально вгляделся в её лицо. Его глаза, теперь широко распахнутые, горели ярким огнем. Все слова разом вылетели из головы. Ариса просто смотрела на такого Оду и не могла наглядеться. Один такой взгляд стоил так много… Она даже не запомнила, ответила ли что-нибудь на его вопрос. Ни ей, ни Оде это не было важно. Он нашел еще один винтик своего совершенного оружия для борьбы с туберкулезом — а она поняла, что пока в её жизни остаются эти наполненные внутренним светом глаза, ей совершенно не важно все остальное. Она будет просто счастлива, что сможет видеть этот свет, даже если весь его восторг и вся его страсть будут отданы войне с болезнью. Следующая лекция прошла под тихий шелест механического карандаша по бумаге — Ода набрасывал очередной план действий — словно генерал, готовящийся к новому сражению, а Ариса — под лекцию о физиологии нервной системы и поведенческие опыты каких-то русских ученых, переписывала конспекты по патоанатомии. В самом конце Ода сделал приписку, что наконец-то на следующей неделе их ждет заключительная теоретическая лекция — как раз по дыхательной и нервной системе — а после нее начнется долгожданная практика: посещение анатомического театра, а потом и непосредственное участие во вскрытиях. Ода всегда повторял, что бумага-бумагой, но их профессия подразумевает работу руками. Ариса кивала, но даже проведя половину детства на чердаке клиники своего отца, она смущалась просить его пустить посмотреть на операцию. Словно бы врачебное дело все еще оставалось для нее, как для людей ушедшей эпохи, священным таинством, а врач был скован множеством глупых традиций — вроде запрета видеть своего пациента, например. Ариса никогда не делилась этим ощущением с Одой — он бы назвал это страхом или (еще хуже) пережитком прошлого. Она и сама думала так же — и в то же время ощущала, как её пугает предстоящее столкновение с объектом изысканий в непосредственной близости. Ей не пугали сами трупы — ей словно бы на интуитивном уровне не хотелось иметь дело с тем, что несло на себе печать смерти. Ариса сбросила оцепенение, навеянное этой последней строчкой, когда они вышли в духоту улицы. Календарное лето по западному стилю только-только закончилось, а погода на Японских островах явно была намного теплее, чем там, где этот календарь сочинили. Ода что-то говорил — опять рассуждая о несостоятельности картофельных очистков как субстрата для культивирования. Очень ему не нравилась картошка — словно бы это было унизительно для ученого, уподобляться хозяйке на кухне. Хотя так Ода бы никогда не сказал — и даже не потому что Ариса была девушкой. Просто его не интересовали такие сравнения. А картошка — картошка не давала результатов, поэтому так раздражала Оду. А в Европе она, похоже, была слишком дешева и легкодоступна. Поэтому на ней и пытались вырастить все, что только можно, — мелькнула у Арисы новая бытовая мысль, но она не стала её озвучивать. Ода бы не понял. Они стояли под сенью самой большой вишни, на углу улицы. Дальше по домам нужно было идти в разные стороны, но Ода изложил еще не все свои соображения касательно картошки, и потому они продолжали стоять под деревом. Ариса разглядывала узловатый ствол вишни — чтобы лишний раз не выказывать слабости, глядя на Оду — и кивала в такт его словам. Улица была тихая — мало кто проезжал задами Киотского университета. А ни у студентов, ни у профессоров не было принято разъезжать на каких бы то ни было экипажах. Однако весь этот день словно бы собран был из странных случайностей. И потому на тихой улице раздался шум — не цокот копыт или стук башмаков рикши — а настоящий металлический звук механического привода. Автомобиль — Ариса узнала по звуку и из принципа не стала поворачивать голову. Однако автомобиль остановился прямо у их дерева. Звук мотора прекратился, хлопнула дверца. Ода отвлекся от преимуществ сред животного происхождения как более физиологичных для патогенов и заинтересованно посмотрел в сторону машины. Ариса, отчаянно показывая, что это её никак не касается, протянула руку, чтобы прикоснуться к стволу. — Ариса-сан, — позвал незнакомый мужской голос. Она догадывалась, что так будет — с тех пор как заглушили мотор, а может и еще раньше, когда только послышался шум подъезжающего автомобиля. Никто в университете не стал бы звать ее так: она была для всех них Икеда-сан, какого бы низкого мнения не были профессора или другие студенты о ней. По имени здесь её звал только Ода — но он как-то с самого начала не заморачивался с уважительными суффиксами. «Ариса-сан» — к ней обращались только подчиненные отца. Особенно те, кого тот посылал следить за ней, передавать новости или просить что-то сделать или чего-то не делать. Отец был — по глубокому убеждению Арисы, не считавшей впрочем нужным никому об этом рассказывать — человеком слабохарактерным и ничего бы не добился в жизни, если бы не матушка. Разумеется, она не говорила об этом Оде, уважавшему плод их совместного труда — клинику. И все же каждый раз, когда отец присылал кого-то из подчиненных и те обращались к ней как просители, Ариса чувствовала раздражение. Не таким в её представлении должен быть мужчина, человек науки, тот, на чьих плечах лежит огромный груз ответственности перед будущим медицины. Такой человек, по мнению Арисы, должен был бы быть похож на Оду… — Ариса-сан, — повторил посыльный, — вам нужно срочно ехать. В Канагаве и Токио случилось масштабное землетрясение. Слава небесам, клиника устояла, но… Ариса замотала головой. Нет, она не хочет, чтобы её как маленькую девочку забирали отсюда и уводили за руку. Клиника цела, чего еще нужно. Отец с матушкой наверняка заняты работой, несмотря на то, что клиника имеет статус частной, она наверняка подвязалась оказывать помощь пострадавшим. — Насколько масштабны разрушения? — спросил вдруг Ода. — Весь регион Канто. В столице и в Йокогаме практически не осталось целых домов. И… Ариса-сан… — посланник протянул неуверено. Ариса почувствовала, что испытывает бешенство из-за этого его подобострастия, из-за этой робости, из-за этого проклятого статуса дочки гениального врача Икеды, от которого она не могла никуда деться. — Кто вы такой? — спросила она с нажимом. И подняла глаза. Перед ней стоял удивленный такой внезапной враждебностью довольно молодой человек в модном западном пиджаке. В этом человеке не было совершенно ничего странного или отталкивающего, но именно это разозлило Арису еще больше — он словно был совершенно безликим. — Как ваше имя? — повторила она. — Я Ноёдзи Сиро. Секретарь… теперь уже главный помощник вашего отца, Ариса-сан. Я… — она махнула рукой, мешая ему говорить, но он все-таки продолжил, — я должен вам сказать… случилось несчастье… не только в Токио, не только здания… Я должен вам сказать, что… Ариса сжала зубы. Хотелось просто взять и оказаться не здесь. Лучше бы на лекции или в библиотеке вместе с Одой, а не тут, перед этим перепуганным жалким человеком, который так и не может выговорить, зачем именно его прислали. Она стиснула кулаки и собиралась развернуться и уйти, как вспомнила, что Ода наблюдает за всем этим. Не сочтет ли он её поступок детским? Не станет ли относиться к ней иначе после этой ужасно нелепой сцены? Нет, убегать нельзя. Ода не любит трусливых. Ариса снова подняла глаза на посланца из Токио. — Говорите, в чем дело? Почему мне нужно так срочно ехать? — она сдержалась и не сказала, что новости о землетрясении она все равно бы узнала из газет. Да и толчки вчера действительно были, но не такие уж сильные. Подумаешь, пара лачуг рухнула… — Ариса-сан, ваша матушка… она… её придавило при подземном толчке. Никого не было рядом, чтобы вовремя помочь. Здание магазина обрушилось и… Ариса моргнула раз, затем другой. Она не могла понять, о чем говорит этот человек. Кого-то раздавило? Это ужасно, но она не хочет видеть трупы, и уж тем более не собирается о них разговаривать. Землетрясение, да? Катастрофа, клиника работает скорее всего круглыми сутками, принимая раненых, и матушка… матушка — мертва? Как такое может быть? Ариса задрожала. Рот сам собой изгибался в болезненном спазме, а наружу рвался жалкий испуганный крик. Да, в Киото тоже трясло, но совсем не так, как в Токио. Она слышала, что кричали продававшие газеты мальчишки утром 2 сентября, но как-то даже не подумала, что все это может коснуться родных. Матушка — она была крепче и надежнее всех на свете. Её худые плечи, а вовсе не аккуратные нежные руки отца держали на себе всю тяжесть семейного дела. А что теперь будет, когда её больше нет? Арису трясло. Она пошатнулась и рукой оперлась о ствол вишни. Как устоять на ногах? За что теперь держаться? Ода сказал коротко: — Пойдем работать, Ариса. И она выпрямилась, вытирая рукавом слезы, и доверчиво цепляясь за его рукав. Подчиненный отца — этот Ноёдзи Сиро, принесший страшную новость — так и застыл, в своем дурацком твидовом пиджаке около машины. Ариса только крепче сжала рукав и зашагала прочь. Она не поедет с этим мямлей, слушать, как роняет слезы отец, вместо того, чтобы работать. Не будет стоять на похоронах и смотреть на огромное количество людей, пришедших говорить и своем никому не нужном сожалении и сочувствии. Ей не было дела до того, что подумает или скажет отец в своей токийской больнице — здесь, в Киото, рядом с ней был Ода. Ода, звавший её по имени, Ода, за чьи идеи она была готова пройти огонь и воду.