Часть 2. Глава III. Стажировка на западе

Пламя горелки взвивалось к потолку. Рядом стояли чашки, залитые простерилизованным агаром. Ариса спиной чувствовала влажный жар остывавшего лабораторного автоклава. В халате, маске и толстенных перчатках было ужасно жарко, даром что за окном была поздняя осень, дождливая и холодная. Ариса прожигала над горелкой проволочную петлю, затем остужала ее в чистой зоне над пламенем, после этого брала соскоб из пробирки с плотной средой Коха для культивирования туберкулезных бацилл — она не видела характерного по описаниям налета на поверхности, однако обещала посадить хоть что-то, что там могло хотя бы в теории вырасти, на свои чашки с агаром, замешанным на сыворотке крови. Остывшая петля царапала поверхность сывороточной среды, потом также полосовала агар. Прежде чем сжечь остатки бактерий на петле в пекле горелочного огня, Ариса нанесла один особенно отчаянный скребок коховской среды в каплю жидкости на стекле, а затем прокалила, чтобы зафиксировать. Тут за спиной раздался скрип двери, и она вздрогнула. Была глухая ночь, а в такое время никто, кроме нее и Оды, не появлялся на работе. Впрочем, сейчас это точно не мог быть Ода — тот поехал на конференцию в Киото на три дня. Ему нужно было представить результаты экспериментов со столбнячной палочкой, а кроме того, попросить немного анилинового синего красителя у старого профессора — тогда они смогут сделать не просто окрашивание по Коху, а настоящее — по Эрлиху… Однако кто-то совершенно явственно вздохнул, преодолев металлическую лестницу, и завозился, переодеваясь в предбаннике. Ариса чуть не вскрикнула от удивления, когда услышала характерный кашель Томуры-сан. Тот подошел ближе и посмотрел через её плечо на агаровые чашки. Ариса сжалась, представляя, какой будет скандал, если он поймет, что это не эксперимент Оды со столбняком, а что-то совсем другое. — Не дрожи так, Икеда-сан. Я уже давно знаю, что вы пытаетесь выделить кохову бациллу. Да и глупо было бы не обратить внимание на двух откормленных морских свинок. — он наклонился чуть ближе к её плечу и с интересом посмотрел на агаровые чашки. — А вот это что-то новенькое. Это ведь ты придумала агар взять? То-то у нас им пахнет теперь изо всех щелей, как… Томура опустился на соседний табурет с Арисой и затих. Она же, обмершая от страха, механическим отточенным движением отправила чашки в печь-инкубатор, имитировавший температуру тела человека, и подняла свой препарат. Нужно было проставить его на окрашивание по Коху, в заранее заготовленную ванночку с красителем на сутки. Она закончила все, потом сбросила перчатки в специальную емкость с хлористым раствором, а потом принялась отмывать руки карболкой. Томура-сан в это время, к её удивлению, молча вымыл стол и загасил горелку. Потом, отмыв ритуальным образом в карболке и свои руки, он принял у Арисы полотенце. — Пойдем, чаю тебе налью. Как Ямадо уехал, ты вообще не спишь — не ешь, Икеда-сан. — Ариса поразилась контрасту привычного поведения въедливого и требовательного лаборанта с этой внезапной заботой, но у нее и правда с самого утра маковой росинки во рту не было. Они переоделись и по очереди поднялись по лестнице. Томура-сан повернул рубильники на стене, отключая электрическое освещение. А потом медленно зашагал в ту сторону, где находились приемные администрации. — Это, конечно, очень приятно, что в жару в лаборатории прохладнее, чем в этой извечной духоте, но как подумаешь, что может произойти пожар от той же горелки, страшно становится. Сгорим прежде, чем эту чертову лестницу преодолеем. — Ариса угукнула что-то едва слышное одобрительное, но Томура, наверное, не услышал. Опасения подтвердились: они стояли у дверей приемной Китасато, где, несмотря на позднее время, горел свет. Старый шеф сидел, подперев кулаком голову, и смотрел в огонь камина, над которым кипятился большой медный чайник. На столе стоял чайный набор. Томура-сан чуть подпихнул замершую Арису в спину. Та робея переступила порог. Китасато не поднял на них голову, однако чашек на столе было три. Он ждал двоих на разговор. В кабинете у шефа Арисе приходилось бывать не очень часто, однако это помещение чем-то очень сильно напоминало её старый кабинет отца, на чердаке клиники. Та же скупость отделки при очевидной общей роскоши убранства. — Икеда-сан, — окликнул её Томура-сан, указывая на кресло. А Китасато кряхтя наклонился, извлекая из-под стола корзинку со сдобным печеньем. Потом поднялся и также медленно, словно бы неуверенными движениями, заварил, а потом разлил по кружкам чай. При этом, несмотря на старческий тремор, движения его пухлых рук были точными и прямыми. Уставшая Ариса тут же подумала, как красивы, наверное, были эти руки за работой когда-то. — Как продвигается ваша задумка, Икеда-сан? — они посмотрели на нее пристально оба. Обманчиво домашняя обстановка резко контрастировала со скрытой в этих словах угрозой. Что сделают с Одой, когда её вот сейчас разоблачат. Это было очень страшно. Что будет, если она сознается, что все это было её глупой идеей, что она хотела отличиться, хотела прославиться и потом работала с большим риском в помещениях. Что… Она сбилась с собственной мысли — говорить такое значило присвоить то, что придумал Ода. Отнять его достижения. Нет, она не станет увиливать. Правду так правду… — Мы пытались усовершенствовать методику Коха по выращиванию туберкулезной бактерии на плотной среде. — С использованием агар-агара? — шеф Китасато произнес это название по-английски, словно бы пытаясь подавить смешок. Ариса кивнула. — Это ведь уже делали до тебя, не так ли? — Китасато сощурился, улыбаясь. — Кох упоминает про агар как загуститель, однако, не говорит о том, что использовал его… — Потому что он не воспринял эту идею серьезно — хотя и счел нужным упомянуть открытие супруги одного из своих сотрудников. Удивительно, что твои глаза зацепились за ту строчку, которую пропустило множество других исследователей. Так каковы успехи? — Мы уже использовали агар, покрытый глицерином для разведения столбнячной палочки. Это позволяло клеткам делиться более активно, чем просто выращивание на стекле. — Да, я читал отчеты Ямадо. Забавно, что у Коха быстро бросили эту затею — хотя, возможно, дело было в том, что её предложила женщина… Только из уважения к своему коллеге он вставил это в свой главный труд по туберкулезу… — Китасато-сан поднял глаза от своей чашки и внимательно посмотрел на Арису. Шутки кончились, как и простое чаепитие, поняла она: — Ты знаешь, почему мы не занимаемся здесь туберкулезом? — глаза старого исследователя смотрели пристально, словно бы она была очередной только что с великим трудом выделенной бактерией-возбудителем и теперь капризничала, не желая расти ни на одной из предложенных питательных сред. Ариса потупилась и оглядела свои пальцы. Разумеется, она знала причины запрета. Не хотелось признаваться в том, что добровольно подвергала себя и коллег опасности заражения при очевидной нехватке средств защиты от инфекции. — У нас только одна оборудованная культуральная комната, и только одно помещение под виварий. Расширение потребует времени и увеличения штата сотрудников. Думаю, ты понимаешь, Ариса. — он сказал это ласково, и как-то даже слишком знакомо. Она вскинулась и внимательно всмотрелась. Господин Китасато напоминал кого-то давно знакомого. Но почему? Ариса сощурилась. Он говорил с ней не так, как говорили профессора в университете. Те лишний раз старались не замечать её присутствия. Он говорил не как коллега по лаборатории — Исая-сан ясно показал ей, что её место у раковины за мытьем посуды. Шеф, профессор и просто уважаемый человек говорил так, словно бы был близким старым другом. — Я написал своим знакомым, правда, не в Берлин, а в Париж. В Институт Пастера. Там продолжают заниматься туберкулезом. Так вот, они готовы позвать тебя к себе поработать. Год, может, два… а может и сильно больше. — он наклонил голову к плечу и улыбнулся. Так улыбаются старики любимой внучке… А как же Ода! Едва не вырвался у Арисы из груди вскрик. Он ведь тоже бредил туберкулезом, наверняка и он мечтал о западных институтах… может быть — они почему-то никогда не говорили с ним о стажировках в той же Европе или Америке… Наверное, все-таки вскрик вырвался наружу, потому что господин Китасато посмотрел на Арису удивленно. Он что-то пробурчал о том, что Ода и тут неплохо справляется. — Кроме того, на Ямадо-сан возложена ответственность за столбнячный проект. Ты же понимаешь, насколько важна разработка отечественного анатоксина, неправда ли? Ариса стиснула кулаки. Она тоже работала над этим проектом, она не просто готовила среды и заливала чашки для Оды. Они вместе планировали эти эксперименты — и сейчас, в его отсутствие, все его чашки были под её наблюдением. Получается, что шеф об этом не знает? Ариса наклонила голову. Была бы она сейчас первокурсницей с горящими глазами, большим самомнением и полным непониманием того, кто и как делает науку в Японии — она бы сейчас подняла скандал: почему её работу не замечают, а её заслуги с легкостью приписывают другим. Она больше не первокурсница. Учеба в университете научила: словами и криками не переубедить. Да и не нужно переубеждать. Мысли немного путались от недосыпа, но все же за одну она зацепилась. Ей предлагали вожделенную очень многими стажировку на западе, но не за её заслуги и навыки, а из каких-то других соображений. — Ну так что ты скажешь, Ариса? — Скажите, Китасато-сан, как вы оцениваете результаты моей работы за последние полгода? — Хорошо, дорогая, очень хорошо, — как-то уж слишком поспешно ответил шеф. Ариса ощутила, как внутри зарождается гнев. — В таком случае, скажите, каков мой вклад в проект по столбняку? Почему на конференцию докладывать о новых данных отправился один Ямадо-сан? Шеф теперь посмотрел на нее с удивлением, словно бы она спрашивала о какой-то несусветной глупости. — Видишь ли, Ариса, — он словно бы в неуверенности протянул её имя, — мешать среды или закалывать лизат бактерий мышам — это не совсем то, что называется работой над проектом. Ариса кивнула. Ну разумеется. Спасибо, что хотя бы приготовление сред и инъекции, а не мытье лабораторной посуды. Она поднялась из-за стола, так и не прикоснувшись к чаю. — Благодарю вас, Китасато-сан, за разъяснения. Я пойду домой. Завтра нужно составить график экспериментов с пересевом столбнячной палочки на неделю, изменить составы и снять последнюю контрольную точку на группе экспериментальных мышей. — она уже подошла к двери, но передумала. — Я не хочу уезжать, Китасато-сан! Мои исследования все здесь, и я справляюсь хорошо, вы сами сказали. Я хочу продолжать работать у вас, работать с Ямадо Одой. И Ариса дернула дверь на себя. — Ваш отец, Икеда-сан… — дальше слушать она не стала и бросилась прочь от кабинета. Запутавшись в рукавах собственного пальто, она просто подхватила его и бросилась прочь в мартовскую прохладную ночь. Холодный ветер пробирал до костей. Она дошла до берега грязной и сонной Сумиды. Было, наверное, далеко за полночь. Уличного освещения не было, только в редких домах светились одинокие окошки. Ариса не любила плакать. Всегда считала это слабостью. Но сейчас злые слезы прорывались сквозь привычную броню, как необдуманные слова во время давешнего разговора. Она чувствовала себя преданной: фамилией своего отца, тем, что никто не видел её как самостоятельного исследователя. В лучшем случае на нее смотрели как на человека сносно отмывающего лабораторную посуду, а в худшем случае — как на дочку уважаемого человека, которой из-за этого позволяется что угодно. В такие моменты особенно остро не хватало матери. Ариса ни разу не была на могиле — все не хватало времени заехать в пригород Киото, где еще, наверное, жива была её бабка… Рюо Томико похоронили там, как просил сделать когда-то давно дед. Без Томико оказалось очень плохо. Словно бы в день, когда она умерла, у Арисы оборвалась последняя связь с семьей. Ей не хотелось видеться с отцом. Она читала его спокойные письма о работе, приходившие раз в три месяца, но никогда не отвечала. Отец же больше посылал своих твидовых секретарей… так и жили. Но отец всегда незримо присутствовал рядом. Его тень накрывала словно облаком. Стоило кому-то упомянуть её фамилию, как тут же ползли шепотки. — Стой! Кто идет! — громкий крик часового прорезал ночную тишину. Впереди была сторожка с распахнутой дверью. В дверях застыл человек с ружьем. Горевшая на столе в сторожке масляная лампа высвечивала только очертания фигуры. Ариса полезла в карман пальто за пропуском. Прозябшие пальцы плохо слушались. Правый карман оказался пустым — она завозилась, чтобы нащупать второй. Наконец-то пальто сдалось, и Ариса извлекла свой пропуск. Часовой недовольно развернул бумажку в кожаной корочке и принялся читать. У него были сальные пальцы, и он водил ими по бумаге, чуть смазывая тушь. — Имя у тебя какое-то бабское, Икеда. — сказал часовой, отдавая ей пропуск. — Но даже с этой бумагой, ты б не шлялся по ночам, а? Мне ж тебя все равно в комендатуру вести надо. По новым-то правилам. Ариса подумала было открыть рот, но передумала — и только кивнула, забирая свои, порядком засаленные документы. Обычно по берегу Сумиды они ходили только вдвоем с Одой — она пошла этой дорогой сейчас на автомате… С Одой рядом на её документы не обращали внимания.