Часть 2. Глава IV. Подпольщики

В субботу Ариса стояла на вокзале, кутаясь в свое пальто. Было ясно, но очень холодно. Прошлогодние листья покрылись тонкой корочкой инея в это утро. Простучал один грузовой поезд, потом второй. Пассажирского из Киото все не было. Потом подъехала к перрону какая-то развалюха, но из нее вместо обычных пассажиров посыпались упакованные в единообразную форму цвета хаки солдатики. Арисе пришлось прижаться к столбу, чтобы эта бесконечная толпа, спешно выгружавшаяся из вагонов, её не снесла. Серо-зелёные тужурки с воротниками-стойками и одинаковые круглые фуражки все шли и шли мимо. Не как на параде — стройными рядами и в ногу — а как шумная, неконтролируемая толпа. Они окатывали Арису волнами смеха, резких запахов, заинтересованными взглядами. У нее закружилась голова от этого ужаса и подкосились ноги. Ариса закрыла глаза, чтобы хоть как-то отгородиться, и простояла до тех пор, пока не перестал быть слышен топот. А потом её осторожно тронули за плечо. Ариса в испуге дернулась, распахивая глаза — и сразу увидела перед собой знакомый серый плащ. Ямадо Ода вернулся в Токио. Похоже, что он ехал вместе с этими солдатиками в хаки — во всяком случае, от его плаща пахло точно такой же кислой затхлостью и сталью, как и от них. Несмотря на это, Арисе ужасно захотелось уткнуться носом в воротник извечного плаща — почему-то за все шесть лет она ни разу не видела у Оды другой верхней одежды, кроме этого плаща. Как уж он не мерз в нем зимой… Они шли со станции — Ода размахивал руками, рассказывая про доклады на конференции, а Ариса все мучилась, как рассказать о том, что Китасато все узнал об их эксперименте. — Я видел там наших старых профессоров. Китамура-сан спросил, чем помимо своего столбняка занимается Китасато-сан. А потом еще… — Ода все говорил и говорил, вдохновенно, уверенно, радостно. А Ариса слушала, спрашивая у себя, как долго они продолжат вот так: он будет говорить, строить планы, а она слушать, стоять за плечом и вести его журналы. Маленькая часть её существа кричала, что так нельзя, что она хочет вовсе не этого. Что в Оде она любит не его научные идеи, не просто единственного человека на свете, который увидел в ней ученого вопреки и тому, что она женщина, и тому, чья она дочь. Она любила его самого. Но Ода был весь в своих идеях, своих новых увлечениях, в западном социализме, о котором говорил с таким пылом последние полгода. Ариса шла рядом с Одой, делая огромные шаги, чтобы поспевать за его огпомными ботинками. Ей было все равно, во что он верит, лишь бы ей было место рядом с ним. Ариса смахнула выступившую слезу. Ода, естественно, ничего не заметил. Он говорил теперь уже о совсем другом — что наука организована очень неудобно и неправильно. Она зависима от мелкого частного капитала и недалеких держателей этого самого капитала. То ли дело там, где наука поддерживается государством… Ариса протянула руку и робко сжала пальцами ткань темно-серой плащевки. — А ты хотел бы съездить за границу? — она все не могла выбросить из памяти то предложение шефа Китасато. — А зачем? — удивленно спросил Ода. Ариса тоже поразилась. — Учиться, обмениваться опытом. Да чтобы просто увидеть Институт Пастера, встретиться с Кальметтом и Гереном, поработать в… — Ода будто бы даже с раздражением отмахнулся от нее. — Да что там, в Европе, может быть такого, чего у нас нет? Та же прогнившая система, основанная на сединах, на подобострастии и непонимании необходимости. На глупости, одним словом. — Ода посмотрел на небо — светло-серое, с едва заметным голубоватым оттенком, словно рисунок цветной тушью, сделанный старым мастером. — Ты только подумай, тут мы работаем ради родной страны. Тут наши знания превосходны в сравнении с большинством других. Мы молоды, мы можем менять этот мир, и это наш дом. Пусть все не идеально устроено, пусть проклятый капитализм и стопорит науку… Он как-то очень резко оборвал свою вдохновенную тираду и перевел взгляд на Арису. То ли солнце с этого холодно-ясного тушечного неба светило по-особенному ясно в тот день, то ли Ариса не могла оторвать взгляда. Ода редко улыбался, редко смеялся. Он никогда не говорил ей слов любви или по крайней мере чего-то, что подразумевало хотя бы дружбу. Вот и сейчас он был красив в сиянии своей уверенности, в своем неутомимом движении вперед к поставленной цели. А чувства Арисы к нему — даже ей самой они казались чем-то постыдным, чем-то слишком земным, слишком плотским. Мещанским… — Если и ехать куда-то на запад — то только в Советский союз. Хоть кому-то удалось построить систему, работающую не на грабеже, а по справедливости, — внезапно тихо, и как-то слишком доверительно проговорил Ода. Ариса судорожно вздохнула. В такие моменты — очень редкие, на самом деле — когда Ода выбалтывал что-то о своих пристрастиях, не относящихся к работе и его идеям о переустройстве общества, Ариса очень ценила. Словно бы на пару мгновений приподнималась занавеска, и ей удавалось разглядеть очертания одного из тысяч сокровищ, скрытых в запертой комнате. Ариса хранила в памяти немало таких моментов, и каждый из них был для нее намного дороже всех великих идей о яично-глицериновой болтанке, об охлажденном агаре, покрытом другой масляной средой поверх, и прочих гениальных идеях Ямадо Оды. Поэтому она тихо прошептала в ответ: — Я поеду с тобой…

***

Если конец Тайсё Ариса не заметила за учебой, то начало 30-х годов не смогло от нее ускользнуть. Токио не был так гостеприимен, как она рассчитывала. Уже больше года был установлен комендантский час, проверка документов, и слишком часто мелькавшие на улицах — белые повязки с восходящим солнцем и форма цвета хаки. Сейчас же, с каждым днем словно бы горло стискивала все сильнее чья-то стальная рука. От этого хотелось кричать — но горло сдавлено, и вместо вопля получаются только сдавленные хрипы. Имя Китасато пока что их защищало, но… Ода становился все более отстраненным. Помимо работы он пропадал где-то по вечерам, ничего не объясняя Арисе. Она боялась этих странных исчезновений, но ни о чем не спрашивала. Сложно было признаться, с чем именно было связано это нежелание говорить — иногда по вечерам, оставаясь одна в виварии с теперь уже зараженными холерой животными, Ариса представляла себе всевозможные причины. Худые и изможденные мыши жадно пили предложенную подсоленную воду, а потом отходили в относительно чистый угол клетки и укладывались на пол, подальше друг от друга. Арисе казалось, что сейчас они с Одой отдаляются друг от друга так же, как эти бедные животные, чьи страдания ей нужно ежедневно документировать. Возможно, что Ода нашел еще одну подработку? Какой-то коллектив, работающий над туберкулезной проблемой. Тогда дело в том, что Ода не хочет афишировать это перед Китасато и потому не говорит Арисе — ведь они видятся только в лаборатории. Возможно, дело еще проще, и ему предложили работу в лаборатории, подведомственной Токийскому университету, с которым шеф Китасато в очень натянутых отношениях, судя по слухам. И тогда причиной может быть опасение, что из уважения к шефу она такое не одобрит. Или что, наоборот, пожелает присоединиться к нему, подставив Китасато еще сильнее. Пусть Ариса и не знала в деталях, что именно не поделили шеф и профессора университета, но дело было давнее, и несмотря на огромный авторитет, Китасато Сибасабуро не ездил на конференции и не выступал перед людьми. Словно бы каким-то негласным договором был исключен из научного сообщества. А может быть, тоскливо подумала Ариса, отставляя баночку с пипеткой, которой отпаивала мышей, — все намного проще, и Ода просто наконец-то нашел что-то в жизни помимо работы и абстрактной цели. Может быть… Она подошла к бадье с извечной карболкой и тщательно обработала руки. Старые сотрудники иногда относились к требованиям безопасности как к храмовым ритуалам, но Ариса, особенно после того разговора с шефом о поездке в Европу, выполняла все эти действия основательно, включая регулярную самодиагностику состояния. К слову, в мазках легочной ткани первой из двух морских свинок не оказалось признаков туберкулезных бактерий, а через пару дней из помещения вивария исчезла и вторая свинка, и клетка, в которой она сидела. А Ариса под молчаливое одобрение Томуры-сан уничтожила культуру в печке и обработала чашки и марганцовкой, и потом карболкой. Томура-сан больше не пытался свести её с шефом или убедить поехать за границу. Он молчаливо присутствовал, когда она работала в культуральной. Первые два дня Ариса внутренне возмущалась, но потом привыкла к нему. Впрочем, в виварий, как сегодня, Томура-сан никогда не спускался. Тут Ариса была предоставлена сама себе. Занеся чистыми и высушенными полотенцем руками запись в журнал о временной точке полночь первого дня, она двинулась вверх по лестнице, прихватив с собой использованные ведро с замоченными в хлорке грязными полотенцами. Ариса с грустью подумала, что комендантский час уже наступил и опять придется общаться с тем насмешливым часовым на берегу реки Сумиды. Дальше мелькнула мысль, что пока она застирает в жбане с кипятком эти мышиные тряпки, пока отмоется и переоденется, будет уже второй час ночи — а в 6 утра нужно будет снять четвертую точку. Дольше будет идти до дома и обратно. Запалив электричество в маленькой прачечной, Ариса отжала и перегрузила грязные тряпки в таз и вооружилась куском мыла и доской. Потом, чертыхнувшись, полезла на полку за дровами и завозилась с розжигом. Наконец-то печка под большим постирочным чаном затлелась, и Ариса вернулась к куску мыла. До того как проваривать тряпки для обеззараживания, их нужно было как следует отстирать от простой бытовой грязи. Колени заболели от сидения на полу, и Ариса со вздохом уселась по-мужски, скрестив ноги перед собой. Теперь, чтобы дотянуться до таза с тряпками, нужно было далеко вытягивать вперед руки, но зато колени почувствовали облегчение… Внезапный грохот распахнувшейся за спиной двери заставил Арису проснуться. Пальцы дрогнули, отпуская мыло на подол рабочей юбки. Ариса повернула голову. Прислонившись к металлическому косяку, замер Ода. От его вечного плаща был оторван правый рукав, и им было перетянуто левое плечо. Ариса вскочила, опрокидывая тазы и мыло, всплеснула руками и бросилась было к нему, но потом вспомнила, за стиркой чего уснула. Она повернулась обратно к печке, но та погасла, не успев разгореться. Ариса подскочила к Оде. — Нужно продезинфицировать, пойдем отсюда, — она потянула его за рукав рубашки, — однако от этого легкого движения он пошатнулся, а потом сполз вниз по косяку на пол. Вблизи Ариса услышала его прерывистое, как после долгого бега, дыхание. В отчаянии она попыталась поднять Оду на ноги и потащить его… Куда? Попытка оказалась бесполезной. Ода больше напоминал мешок с костями, чем всегда деятельного молодого человека, которого Ариса знала так долго — и любила… Обморок? Рана? Откуда… Ариса вскочила, подлетела к печке, снова попыталась разжечь огонь. Залила чистую воду в чан, потом собрала разбросанные мокрые тряпки с пола и принялась отмывать руки мылом, потом карболкой. Нужно принести снизу спирт и что-то из стерилизованной ваты и марли. Ариса с тревогой посмотрела на привалившегося к косяку Оду. Дыхание у того чуть успокоилось. Была, скорее всего, глухая ночь, и вероятность, что кто-то придет в прачечную в такой час, крайне мала. Ариса перешагнула через протянутые ноги Оды, прикрыла за собой дверь, а потом опрометью бросилась по коридору к лестнице. Большие часы первого этажа только что закончили бить первый час ночи.

***

Ода пришел в себя от едкого запаха спирта, проморгался и уставился с удивлением на Арису, развязывавшую повязку. Она сразу заметила, что он очнулся по тому, как напрягся удерживаемый ею локоть. Она подловила грустный вздох в этот момент — с одной стороны, пока Ода не пришел в себя, было страшно за него, с другой стороны, теперь нельзя было безнаказанно разглядывать его так неприлично близко. Ариса почувствовала, как краска заливает её щеки. Ну почему каждый раз эти глупые мысли лезут в голову? Ну почему даже сейчас — промывая антисептическим раствором рану на его плече, она едва может удержаться, чтобы не провести пальцами по его локтю лишний раз. Так же нельзя! — Ариса… — голос у него был хриплый, словно бы содранный криком на холодном воздухе или сильной простудой, хотя Ода никогда не болел. — Ариса, — повторил он настойчивее, — никому!.. Ариса кивнула, прижимая к ране большой ком ваты. — Они всех забрали, представляешь? — Ода неловко завозился, пытаясь сесть чуть удобнее. Ариса терпеливо сжимала его локоть, не отнимая вату. — Всех… Прямо с партийного собрания, словно бы знали, что мы там будем. Ариса вздохнула и принялась накладывать давящую повязку на плечо. Бедное сердце замирало в груди. А Ода продолжал говорить — и про крабоконсервную фабрику, и про её автора, со скандалом, но открыто объявившего о вступлении в партию… — Мы ждали, когда к нам нагрянут… После 15 марта это был лишь вопрос времени. — Ода говорил, глядя на белую кафельную стену прачечной. А Ариса уже давно закончила с повязкой, но все так же сидела рядом, придерживая его локоть. Почему вдруг стало так страшно жить? — Ты больше не пойдешь туда? — вырвалось у нее против воли. Она вдруг представила того часового на берегу Сумиды и его винтовку — то, как он стреляет в упор Оде в грудь, и там расползается алое пятно, куда больше, чем сейчас. А страшнее этого — что даже если она будет рядом, то ей просто не дадут помочь. Как бы она ни была наивна, но про закон об охране общественного порядка слышала. — Ни суда, ни следствия, — протянул Ода. Он устало прикрыл глаза, усталость брала свое. — Нас больше не осталось. Мне просто некуда идти. Нужно на время залечь на дно, затаиться… Ода поморщился и снова открыл глаза — Ариса не сразу поняла, что слишком крепко сжала его локоть. — Иди спать. — Мне нельзя домой. — покачал головой Ода. — Мне нужно остаться здесь. Ариса стиснула кулаки, но потом заставила себя спокойно выдохнуть. Она поднялась, сгребая груду хрустящего отстиранного тряпья. Этих тряпок всегда было слишком много. — Не здесь, — одной рукой Ариса прижимала к себе груду тряпок, а второй потянула Оду вверх. — В виварий. Там теплее всего. Пошатываясь и подпирая друг друга плечами, они преодолели половину вестибюля. Внутри помещения сразу, едва заслышав звуки ключа, завозились мыши. Ода едва не свалился с лесенки, пока Ариса пыталась ему помочь спуститься. Но в итоге они подкинули немного угля в печку, разложили тряпье неподалеку, и Ода практически моментально провалился в сон. Мыши повозились, но стоило выключить свет, угомонились очень быстро. Ариса оставила ключ со внутренней стороны скважины и отправилась стирать. Было 4 часа утра.