Часть 2. Глава V. Нерешительность

Ариса боялась каждого куста. Она вскакивала по ночам — и нередко специально вызывалась на ночные работы, чтобы не мучиться от кошмаров. Оду лихорадило еще дней семь, но внешне это было практически незаметно. Теперь она знала, что простуды и прочие инфекции не обходили Оду стороной, просто тот переносил их всегда на ногах, не проявляя видимой слабости. В те редкие дни, когда Ариса всё-таки возвращалась домой — она падала на нерасстеленную постель, проваливаясь в тревожный сон. Сон, впрочем, был недолгим. Её будил выстрел из винтовки часового, или бледный задыхающийся Ода, или безликая толпа людей в хаки на вокзале, или… И каждый раз после такого пробуждения Ариса трясущимися руками разводила огонь в печке, ставила чайник и смотрела, как медленно разгораются угли, как начинает гудеть горячий воздух, а потом и побулькивать вода. В такие моменты она думала об Оде… Ей было страшно — но сильнее чем когда-либо хотелось быть рядом. Пусть она ни слова не скажет о том, чего на самом деле хочет, пусть вся эта мещанская пошлость останется похороненной внутри. Ему важнее наука, значит, она же будет на первом месте и для Арисы. Она справится. Со многим справлялась, справится и с этим. Но как же хочется. Она стянула с вешалки пальто и завернулась в него — но все равно было холодно. Протянула руки к заслонке печки — туда, где потихоньку скапливался жар — и прикрыла глаза. Вот в такие страшные ночи безумно хотелось, чтобы Ода был рядом. Чтобы не просто хлопал по плечу в знак поддержки… как же холодно. Пришлось встать, чтобы набрать воды в чайник. Металл был таким холодным, что пальцы опять закоченели. Ариса плюхнула чайник на печку и засунула ладони за пазуху. Как же хотелось не быть одной. Она сцепила руки в замок, словно разминая пальцы. Представляла, что одна рука — её, а другая — его. И чужая ладонь теплая и большая… что и у нее могло бы быть так, как бывало дома, в краткие свободные от работы в клинике вечера, когда Томико разливала чай, а потом садилась рядом с отцом и брала за руку. Они вот так вот переплетали пальцы и замирали. Ариса выпивала свою чашку, а чашки отца и матери остывали нетронутыми. Тогда она злилась, что они вмести и без того редко — а отец и Томико сидят-молчат и даже чай не пьют. А до неё им так и вовсе дела нет! Ариса не понимала тогда, зато сейчас прекрасно ощущала, когда Ода рядом — больше ничего не нужно: быть рядом уже достаточно, а прикоснуться лишний раз — и нет большего счастья… Оставаясь один на один со своими кошмарами, она справлялась только представляя, что он рядом. Что когда-нибудь они смогут быть вместе так, как об этом мечтается ей. Но каждое утро безжалостный дневной свет смывал и сладкие грезы, и ночные страхи, и несбыточные надежды. Ода никогда не смотрел на нее иначе чем на коллегу и соратника. Он доверял ей так, как доверяют товарищу в работе, он редко говорил о личном. Даже о его делах с коммунистами она узнала по случайности — он явно не рассчитывал, что в час ночи кто-то застанет в прачечной. Хуже этого осознания было только то, что она не могла себе позволить даже просто быть честной с ним. Одно неосторожное движение, лишнее слово, да просто намек на то, что она может хотеть таких глупых мещанских вещей как брак, семья, любовь, вызвало бы у него в лучшем случае непонимание. А скорее всего, привело бы к разочарованию. Ариса с силой выкрутила свои пальцы — необходимость давить и прятать всё в себе приводила к тому, что копилось постоянное подспудное беспокойство. За такими тяжелыми метаниями пришел май, а Ариса так и не решилась. Именно с началом теплого времени года она окончательно осознала, что наступила эпоха Сёва. Если до того Арисе удавалось не замечать тяжелую поступь тридцатых годов, то теперь уже было никуда не деться от её грохота. Гимнастерки цвета хаки и расшитые золотыми шнурами офицерские парадные кители мелькали по городу так часто, что иногда казалось, что это просто такая новая мода — как пришла когда-то в конце 10-х мода на западный крой пальто. Кроме того, Ода теперь постоянно находился в лаборатории — но если раньше каждый его приход вызывал у Арисы радость, то теперь, сталкиваясь с осунувшимся и молчаливым Одой на работе, она вздрагивала. Он стал замкнутым — куда более замкнутым, чем раньше. Несмотря на приятную теплую погоду, они больше не выбирались в ближайший сквер в обеденный перерыв, чтобы обсудить план работ и расчертить графы в общем журнале. Теперь все это делала Ариса в одиночку. Ода также вел столбнячную культуру, но ограничивался тем, что вносил свои наблюдения небрежными каракулями в их общий журнал. Они даже разговаривать стали в разы меньше. Ариса переплетала пальцы и выкручивала ладонь, чтобы не заплакать. Она ничего не сделала, но между ними все равно вырастает стена.

***

— Ариса, мы можем поговорить? — она как раз закончила с выпаиванием холерной суспензии в виварии и отправлялась в прачечную, чтобы замочить тряпки в хлорке до утра. А после этого осталось бы только отправиться домой, чтобы провести очередную ночь наедине со своими кошмарами. Вопрос Оды застал её врасплох, она чуть не уронила ведро. Рука Оды поймала ручку, мимоходом мазнув по её пальцам. Горячие… Ариса вздрогнула, сбрасывая оторопь — и потянула ручку ведра на себя. Ода тут же отпустил. — Пойдем в прачечную тогда, — произнесла он так, словно бы они прервали свой последний разговор пять минут назад, а не обменивались скупыми приветствиями последние два месяца. Она затопила печь, застирала особенно крупные пятна и поставила «провариваться» — всё под чужим выжидательным взглядом. Закончив, Ариса вымыла руки, сняла и погрузила к остальным тряпкам еще и свой халат — потом обернулась к Оде. Внутри все скручивалось и грозилось оборваться — словно в предчувствии неотвратимой беды. — Ты хотел поговорить, — выдавила она из себя. О чем он собирался говорить? Почему вдруг после двух месяцев пытки? Он хочет вернуть все как было? Хочет сказать, что ему не хватало их разговоров? Хочет… — Ты свободна сегодня ночью? — тихо и спокойно спросил Ода. Сердце ухнуло куда-то вниз, словно у него обрубили ниточку подвеса. Ариса до боли сжала свои пальцы — это должно было помочь вернуть здравый ум. Он хочет предложить ей поработать в ночь. Возможно, подменить его на каком-то эксперименте, только и всего. А она разнервничалась так, словно он предложил ей сразу и руку, и сердце. Ариса кивнула. — Тогда пойдем со мной, — сказал он и вышел из прачечной. Ариса замерла на пару секунд, но потом бросилась догонять. Вечер обещал быть теплым, а до глубокой ночи она не планировала сегодня задерживаться. Переодеваясь в уличное платье, Ариса раздумывала, не взять ли с собой теплый платок из нижней рабочей комнаты, но потом отмахнулась от этой мысли. Некогда… Ода ждал её на этаже — в руках у него был сверток с одеждой. Он кивнул Арисе на него: — Рабочую возьми с собой. Нам понадобится. — Арисе хотелось возразить, что рабочую не стоит лишний раз выносить из помещений лаборатории, но потом осеклась. Они идут туда, где может понадобиться блюсти чистоту! Когда аккуратный сверток и теплый платок оказались у нее в руках, Ода распахнул дверь института, и они вместе зашагали в весенних сумерках. Ода молчал всю дороду. Насколько Ариса узнавала улицы, они шли в сторону залива. Для того, чтобы хоть как-то унять беспокойство, она разглядывала сверток у него подмышкой. Тот был, пожалуй, слишком объемен для рабочей одежды. Что же у него там такое? Но она не спрашивала. Они подошли к деревянному чуть покосившемуся зданию — скорее всего, пострадавшему от землетрясения 23-го года. Того самого, с которого все началось… Но Ода не стал подниматься на крыльцо — он обошел здание сзади — там, где рядом с грудой старых подгнивших досок был вход в низенькое каменное строение. Они спустились по лестнице, ведущей к двери. Там Ода протянул Арисе свой сверток, она смекнула, что там у него ключи, и подставила руки, пока он рылся в футлярах с инструментами. Ключ, вернее просто скрученная проволочка, обнаружился довольно быстро. Дверь поддалась усилиям Оды, хоть и не с первого раза. Из проема пахнуло сладковатым запахом. Мертвецкая, поняла Ариса. Ода, не глядя, сунул ей марлевую защитную повязку, сам натянул такую же — и они шагнули внутрь. В полуподвальном помещении было слишком темно, даже с учетом сумерек. Ариса выставила перед собой руки и очень быстро наткнулась на стену. — Предбанник? — спросила она у Оды. — Переодевайся, — ответил он. Ариса бы залилась краской стыда при других обстоятельствах. Но тошнотворный запах, отмычки и общая странность происходящего подталкивали к действиям. Она наощупь развязывала свой узелок, на ощупь стягивала пояс уличного платья и точно так же натягивала рабочее. Где-то очень близко дышал и точно также возился с одеждой Ода. Она сбилась на секунду, представляя себе его оголенные плечи, которые довелось видеть лишь однажды. Сверток с уличной одеждой мягко шлепнулся Арисе под ноги. Дрожащие пальцы никак не могли справиться с тесьмой. Она потратила несколько минут на последнюю завязку — и только потом опустилась коленями на кафельный пыльный пол, чтобы найти свой сверток. В этот момент зажегся свет — Ода поджег спичку. Он что-то искал в своих коробках, в её неустойчивом свете. Спичка потухла — Ариса успела схватить свой сверток — а Ода уже запалил следующую. Потом еще одну. Наконец он нашел связку свечей, зажег одну, остальные передал Арисе. Дверь мертвецкой открывалась тяжело. Пламя свечи опасно заколыхалось, но все же устояло. — Все-таки успели. — проговорил деловито Ода. — Я боялся, что его закопают до того, как мы придем. На стальном столе лежал труп мужчины. Ода протянул Арисе свечу, а сам надел плотные резиновые перчатки и разложил инструменты на краю стола с трупом. Ариса светила, пока Ода методично вскрывал грудную клетку. Оплавленный воск жег пальцы, но это не волновало Арису, как впрочем и хранящее несомненные следы туберкулезного поражения легкое. Она смотрела, не отрываясь, на сосредоточенное лицо Оды — и не было ничего лучше и правильнее этого момента. Было все равно, что они совершают преступление, проводя это вскрытие, что оскверняют труп, что… Глаза Оды были слегка сощурены, а острые черты лица казались чуть более мягкими в тусклом свете свечи. Ариса радовалась, что из всех он взял с собой на получение биоматериала для исследований именно её. Что никто другой не замечает, как он хорош за работой, что… Да, в этот момент она была определенно уверена, что делает правильный выбор, когда остается с ним рядом как коллега-напарник. Как товарищ, а не как влюбленная женщина.

***

Они шли вечером обратно в институт. За спиной в полуподвальной мертвецкой остался труп и огарок свечи. С собой они уносили узел инструментов и заветную баночку с тремя образцами патологической паренхимы легкого. Ариса ежилась в тонкой накидке, а Ода беззаботно болтал о том, какие именно тесты они поставят, когда выведут чистую колонию, какую среду надо будет сейчас прогреть и смешать с агаром. Она не стала рассказывать о том, как её отчитал шеф за неудачный эксперимент с морской свинкой — окрашивание по Эрлиху не показало ничего… Ода был так окрылен их удачным походом, что Ариса просто наслаждалась тем, как он говорит, такой спокойный, такой уверенный в себе — словно за спиной развернулись крылья. Словно не существует ничего, никакого иного мира, других людей и других радостей, кроме триумфа экспериментатора, заполучившего в свои руки желанный образец и возможность проверить давнюю идею… Как и всегда рядом с Одой, только намного сильней, чем обычно, ощущала в тот вечер Ариса, что и у неё есть крылья, что и она является частью его жадного до знаний, безжалостного в стремлении к своей мечте и чуждого всему человеческому мира.