Часть 3. Глава IV. Птица Ицумадэ

Ариса с неверием держала в руках книгу — та осталась от пациента, который не пережил ночь после сложной полостной операции. Сиделка, сложившая вещи старика в сумку, робко подошла к замершей у опустевшей койки Арисы, и спросила, что делать с вещами. По медицинской карте родственников у старика не было. — Может, кто-то мог бы… — девушка была молодая, из новеньких, и пугалась даже Арисы, хотя ту многие медсестры по ошибке считали своей… видно было, что бедняжке очень хочется избавиться от узла. Ариса, не глядя, взяла небольшой сверток и унесла с собой. После утренней операции — на этот раз она только ассистировала, — её состояние немного улучшилось, она смогла взять себя в руки после смерти пациента. К ночи она уже заработалась настолько, что даже удивилась, когда привычно дожидавшийся её Сиро с вечерней газетой подмышкой подхватил, помимо её пальто, еще и пестрый узелок. Они шли как всегда молча — это была одна из немногих вещей, за которые Ариса могла уважать Сиро: тот никогда не навязывался. С ним можно было молчать, не ощущая неловкости или необходимости либо сбежать, либо завести беседу. Хоть одно у него было свое, уникальное качество. Хотя, в глазах Арисы, он все равно оставался бесцветным и безвкусным, как перемороженная рыба. Забрав у Сиро и свёток, и газету, Ариса захлопнула за собой дверь. Утреннее чтиво отправилось на стол в столовой, а светок она просто уронила у изголовья. Всю ночь в голову лезла какая-то мерзость, а уже под утро внезапно приснился Ода. Ариса очнулась то ли от ощущения его прикосновения и радости, с этим связанной, то ли от боли неизбежной разлуки. Щеки оказались почему-то мокрыми. Небо еще не начало сереть, потому Ариса зажгла наощупь свечу и, чтобы скоротать предрассветный час, принялась развязывать узел. Затянуто было на совесть — то ли Сиро нес так неудачно, то ли девчонка-сиделка переусердствовала. Когда узел все же поддался, Ариса вздохнула потрясенно: в её руках оказалась книга. Немного существовало таких изданий, само присутствие которых в доме могло привести к аресту и расследованию. Эта книга была одной из таких. «Вот за чем ты приходил сегодня ночью, Ода», — подумала Ариса с благоговением. У нее в руках был маленький кусочек его мира — того, которому её возлюбленный (наконец-то, спустя больше шести лет после его смерти она нашла в себе силы произнести это слово хотя бы про себя!) отдал свою жизнь… Это было опасно, но это была ниточка, соединявшая Арису с Одой: она не могла просто струсить. Издание было из подпольной типографии, косо прошитое и изрядно потрепанное — видно, что оно много ходило по рукам. И Ариса открыла видавшую виды книжку. Она читала быстро, с жадностью — словно бы это была история не замученного в тюрьме незнакомого литератора, а самого Оды. Она ловила себя на том, что ресницы становятся мокрыми, а взгляд затуманивается — распахивала пошире глаза, чтобы не дать слезе предательски скатиться по щеке. Знала ли она хоть что-то об этой стороне жизни Оды вообще? О том, сколько терзаний, страхов и ужасов преследовало людей, как и он вовлеченных в партийную жизнь? Сердце сжималось от боли воспоминаний и одновременно от сладкого осознания, что теперь она понимает. Что теперь она прикоснулась к этому его миру… что теперь и она в каком-то смысле ему товарищ. Она жадно глотала плохо пропечатанные слова, пока из столовой не раздались шаркающие шаги отца. От книжки осталось всего ничего, и Ариса завернула её обратно в пеструю тряпицу и затолкала в шкаф под тряпки. Наивно, но она надеялась, что такая предосторожность сможет защитить её при обыске. Она спустилась к завтраку — отец как раз жевал холодные вчерашние маньтоу, принесенные Сиро, и запивал все это холодной водой — значит, не смог своими трясущимися руками справиться с чайником. Ариса наскоро развела огонь в печке и присела рядом с отцом, пока заваривался чай. После прочитанного маньтоу в рот не лезли. Отец же окинул её оценивающим взглядом. — Не стоит так скорбеть. Старики уходят — этого не избежать. Вам, молодым, не стоит так много думать об этом. — Ариса с удивлением подняла на него взгляд, она не понимала, о чем он говорит. Неужели отец стал настолько плох, что предчувствует свою скорую смерть? Её взгляд заметался по лицу и рукам отца. Под его глазами залегли темные круги, а запястья словно бы стали еще тоньше… но в остальном он выглядел обычно. Что же такое? Почему… Арисе захотелось вскочить и пойти искать Сиро. Тот так часто оказывался под рукой, так ловко выуживал из своей памяти факты, что, наверное, и о здоровье отца знал побольше нее. Эта мысль отозвалась странной болью внутри. Сиро был везде. Так прочно проник в их жизнь, что не отделить. Даже отец, очень замкнутый и отстраненный со своими подчиненными, улыбался ему как родному — так смотрят на сына, ну или по крайней мере на зятя… она рассмеялась этой мысли, а потом прикусила язык. Теперь уже пришла очередь отца смотреть на Арису с беспокойством. — Все теряют пациентов, Ариса. И мне приходилось. — она вздрогнула, не до конца понимая, о чем речь. В её голове все еще застыла только что сложившаяся картинка с ясно расписанным положением Ноёдзи Сиро в её семье. — Послушай, меня… — отец взял Арису за стиснутую в кулак руку. — Я знаю, как много ты работаешь. Я понимаю, что тебе так легче, но… Но работа врача — это не только игла, скальпель и зажим. Не только жизнь или смерть наших пациентов. Мы должны помогать даже там, где ничего сделать нельзя. Помогать взглядом, словом, присутствием… Тебе еще предстоит… — Учиться этому? — Ариса выдрала руку из его старческих пальцев и вскочила. Внутри она клокотала от гнева. — Учиться этому у таких бесхребетных, таких посредственных, таких бесталанных, как этот твой Сиро?! Она бросилась бежать прочь из столовой, по коридору, наскоро вставила ноги в туфли и выскочила на улицу. Было еще довольно тепло, но порывами налетал ледяной ветер. Весь этот день Ариса избегала смотреть в лицо Ноёдзи Сиро.

***

Она больше не прикасалась к книжке в пестрой тряпице. Как, впрочем, и не извинилась перед отцом. Сиро продолжал, как ни в чем не бывало, провожать её до дома, а Ариса с трудом, но все же подавляла в его присутствии свое раздражение. Вечерами она теребила оставленную им газету, а потом вытаскивала тетрадь в тонкой обложке — и рисовала старым механическим карандашом прямо на расчерченных страницах древнего ёкая — призрачную птицу Ицумадэ, парящую над полем боя. Вытянутые когтистые лапы, змееподобная шея, слишком похожее на человеческое тело… Все это словно отпечаталось на изнанке век, и теперь нужно было просто дать волю рукам, чтобы те перенесли не дававшее покоя изображение в тетрадь. Рисовать на расчерченных квадратах — как давно ей не приходилось этого делать. С того самого, последнего триумфального дня, когда у неё действительно получилось первое, и, наверное, уже последнее в жизни окрашивание по Эрлиху туберкулезной палочки. Ариса прорисовывала торчащие перья и широко раскрытый клюв, вопиющей в ночной тьме Ицумадэ. Она чувствовала, кладя на бумагу один аккуратный ряд штрихов за другим, что и сама кричит вместе с древним, оплакивающим неупокоенные души умерших в муках ёкаем. Горло саднило и скребло, должно быть, от непролитых слез. Ей вдруг вспомнилось, как когда-то давно она смотрела на Оду и думала, как тот похож на птицу, рвущуюся в небеса. Не его ли она хотела изобразить в образе вопрошающей «Доколе?» Ицумадэ… Рядом лежала скомканная газета. Утром она развернет её, чтобы снова посмотреть в лицо своим врагам: людям в хаки, чиновникам, токко — всем тем, кто когда-то арестовал и запытал до смерти Оду. Всем тем, кто сделал жизнь, работу, мир, в котором жили тысячи людей, этим беспросветным полем битвы. Потом Ариса зашагает на работу, не дожидаясь отца. И там непременно столкнется опять с Сиро. Ей хотелось возмутиться, хотелось закричать: зачем? Зачем они сказали ей, что она врач, дали возможность работать с другими на равных, а теперь оказывается, что все это для того, чтобы выдать её замуж! А что потом? Запрут, как мужнюю жену, дома — стирка, готовка, знай, мужу угождай, свекрови не дерзи, да солдат для Японии рожай! Ради этого же теперь замуж выходят. И за кого — за эту тряпку… За этого хитреца, притершегося к отцу в доверие после смерти матери. Что он может? Есть ли в нем хоть что-то, за что его можно было уважать? Крылья, великая цель… Только серость. Ариса вспомнила тут совершенно некстати, как пару дней назад Сиро в очередной раз ей помог. Дело было в послеоперационной палате, куда она зашла проверить одного из своих пациентов. К сожалению, вокруг того вилась толпа родственников, и все они вместе требовали лечащего врача. Ариса, поправив шапочку, подошла. Сначала на нее просто не обратили внимания, потом попытались послать за врачом, а потом, когда она во всеуслышание объявила, что врач здесь она, разразился скандал. Ноёдзи Сиро появился как всегда из ниоткуда. Просто возник в палате и отодвинул Арису себе за спину. Он извинялся и клялся, однако — Ариса внимательно слушала, что он лепечет, чтобы вовремя оборвать и поправить, если вдруг посмеет в пылу своего раболепия сказать что-то унизительное для нее — ничего такого он не сказал. Не стал упоминать, что она дочь директора и еще сотню очень сомнительных её достижений. Сиро просто рассказывал об операции, проведенной прошлой ночью. Про двух ассистентов, выбившихся из сил, пока Ариса продолжала упрямо сражаться за жизнь больного. Она и сама помнила, как заносила все это — в куда более кратких и безэмоциональных формулировках — в журнал после операции. Да еще эта вечная утренняя газета, которую Сиро исправно приносил каждый вечер ей домой. Это не было похоже на то, как расчетливый карьерист смотрит на дочку своего начальника и потенциальную невесту. Может, он и правда бесхребетный тюфяк, который и предложенной отцом возможностью побоится воспользоваться? Ариса легла спать с этой мыслью, а на следующее утро, развернув газету, обнаружила, что если до того её мир еще сохранял точку опоры, то теперь он рухнул. Птица Ицумадэ, неотступно следовавшая за нею последние полгода, накликала еще большую беду. Была объявлена мобилизация: война в Китае началась теперь уже официально. Это значит, что людей в хаки станет в столице меньше, но вместе с их уходом истончится и уменьшится количество оставшихся врачей, особенно хирургов. Вместе с врачами измельчают больницы, а потом какой-нибудь незамысловатый министерский фокус, и клиника, детище отца — того, кто не меньше сорока лет посвятил тому, чтобы сначала построить, а потом и поддерживать это заведение — окажется в чужих руках. Станет прибежищем «мясников», которые выдворят всех тех, кто работает там сейчас… Ариса скомкала газету в комок и крепко сжала в кулаке, так что пальцы свело судорогой. Нет уж. Она не тряпка и белоручка. Придется много работать и так же много говорить — пусть с первым она справится одна, но вот со вторым… Она засмеялась, практически истерично — отец и правда просчитал все намного лучше, чем она. Он выпестовал в своем гнезде серого и неприметного человека, способного усмирить толпу взбесившихся родственников больного, чтобы его непутёвая дочь со взрывным нравом, далеким от идеалов женской добродетели, не осталась одна. И смешно, и слишком хорошо продумано. Ариса разжала руку, а потом отправила газетный ком в печку. Пламя весело лизнуло и быстро пожрало тонкую бумагу. На секунду показалось, что из печки выглядывает голова клювастого ёкая. «Доколе», — возопила птица Ицумадэ в который уже раз. Доколе ей придется выживать, выбирая долг? Перед любовью к отцу, перед клиникой — перед самой жизнью, отчаянно прятавшейся в её кирпичных стенах от безжалостной действительности милитаризированной Японии образца 1938 года… Пламя немного унялось в печи, но Арисе хотелось продлить этот крик демонической птицы. Хотелось расправить свои крылья и лететь самой над этим городом, без устали день и ночь работавшим на войну, повторяя все тот же вопль «Доколе!» Что горит не хуже газеты? Книжная бумага. Что может стать причиной ареста всей семьи и родственников? Книжная бумага. Что отдается болью сожаления в груди при мысли о её сожжении? Книжная бумага! Но Ариса уже сделала свой выбор. И выбор этот был не в пользу птицы Ицумадэ, и не в пользу старой любви к мертвому. Это был осознанный выбор своего долга перед жизнью.