Часть 4: Война. Глава I. Госпожа Ноёдзи

Разумеется, от Арисы все ждали, что она бросит клинику. Что станет как примерная жена и будущая мать, послушно сидеть дома… Она отмахнулась от чужих ожиданий, как смахивают пылинку с рукава. Также работала по две смены в день, также загоняла до трясущихся рук ассистентов и до тихих слез излишне медлительных медсестер… Домой она возвращалась только очень поздно. Впрочем, домом это место сложно было назвать — свекровь превращала это место в еще одно поле битвы — и Ариса чувствовала, что скоро будет ночевать, как отец с матерью когда-то, в пыльной комнатушке-кабинете под самой крышей клиники. Сразу под вензелем 1902. Сиро, взваливший на себя сразу после женитьбы все тяготы полноценного директора клиники и не имевший расторопного помощника, способного занять свою прошлую должность, тоже работал на грани возможного. Они с Арисой встречались только в коридорах клиники и по дороге домой. Кивок в знак приветствия, едва ощутимое прикосновение к локтю — вот и вся семейная жизнь. Хуже стало, когда Ариса, заработавшись, поранила ведущую руку. Это было после по-настоящему тяжелого рабочего дня — первым желанием было просто перетянуть марлей и закончить последний шов, но Сиро (в этот вечер по странной случайности он ассистировал ей сам) мягко качнул головой и склонился над швом. Как глупо — напороться пальцами на оставленное тобой же лезвие для перерезания ниток! Ариса вдавила ватный ком в ладонь, потом отняла и вгляделась в длинный порез, глубоко прорезавший её ладонь. Дней пять пройдет прежде, чем такой затянется. И ей придется избегать любых движений. С досады хотелось отшвырнуть окровавленную вату подальше, но по руке уже снова побежали алые капли, и пришлось снова придавить комок к ладони. Сиро закончил быстро. Передал пациента сестрам, обработал помещение и инструменты, вымыл руки, а потом подошел к Арисе. Его пальцы — чуть крупнее, чем были у отца, и не такие худые — работали быстро и точно — ладонь была продезинфицирована, и Сиро наложил бинт. Наверное, с самих похорон отца это было самое интимное из всех прикосновений, которые были между ними. От этого было и горько, и странно приятно. Закончив с узлом на тыльной стороне руки — Ариса было возмутилась, что такой намного сложнее развязывать самой, чем на внутренней — но потом передумала. Ей почему-то хотелось продлить прикосновение его рук, поэтому она поймала его пальцы здоровой рукой и чуть сжала. — Спасибо, — проговорила она тихо. — Я перераспределю все твои операции на ближайшую неделю, — Сиро едва заметно пожал ей пальцы в ответ. Слишком слабо. Внезапно стало обидно — и это её муж? — Спасибо, — сухо бросила Ариса и выдернула руку из его робких пальцев. Ну и кто мог знать, что неделя незапланированного отпуска обернется сущим кошмаром? Дом госпожи Ноёдзи стоял за городом, и Сиро с Арисой каждый вечер гоняли шофера, чтобы тот довез их до дома. Особнячок был старый, деревянный — построенный еще до начала модернизации. Там не было западной мебели, к которой Ариса уже успела порядком приспособиться. Серый твидовый костюм Сиро, в котором тот каждое утро отправлялся на работу, был единственной западной вещью, наверное, во всем доме. Все привезенные Арисой платья и пальто западного кроя каким-то магическим образом оказались убраны в большой сундук. Приходилось каждое утро мучиться, завязывая бесконечное количество поясов и завязок на таких неудобных традиционных одеяниях. Однако, когда большую часть времени проводишь в операционной в удобной рабочей одежде, такие мелочи не имеют особого значения. То ли дело, когда целую неделю вынужден болтаться в этом старомодном, смахивающем на музей, доме… Арису поражала вышколенность слуг госпожи Ноёдзи. Ни на одной поверхности не было ни пылинки, все вещи были на своих местах — и это при том, что никого кроме благообразной чопорной свекрови она так никого ни разу и не встретила. Утром, спустившись в столовую, Ариса полагала, что наконец-то познакомится хоть с кем-то из этого дома помимо чопорной старухи… На кухне заспанная Ариса с наспех завязанными в узел волосами столкнулась со свекровью. Та была, несмотря на ранний час, уложена по моде прошлого века с безукоризненно ровными и пышными валиками у лба и висков и с безмятежным видом чистила батат. Весь её вид говорил о том, что она намеревалась неторопливо прогуливаться по берегу какого-нибудь пруда с рыбками, предаваясь созерцанию красоты природы, и на кухне оказалась совершенно случайно. Ариса застыла на пороге в изумлении. Старая женщина, вне всякого сомнения, её заметила, но продолжила свою работу как ни в чем не бывало. Ариса огляделась в поисках следов, указывающих на присутствие хотя бы одного человека, — тщетно. Сиро должен был уйти затемно, а кроме него, и Арисы со свекровью, выходит, никто сюда и не заходил. Наблюдая за спокойными движениями оголенных локтей старой женщины, Ариса почувствовала легкий укол вины. Она даже не попыталась ни разу за все это время попытаться сблизиться с новой семьей, погружаясь без остатка в работу. Возможно, пришло время это изменить. Госпожа Ноёдзи ополоснула очищенный корень из деревянной бадьи на столе и промакнула тканью. Тогда Ариса решилась: шагнула вперед, застенчиво кашлянула, привлекая внимание. — Вам помочь, госпожа Ноёдзи? — вопрос повис в мерном стуке ножа по деревянной доске. Ариса уже было набрала воздуха в легкие, чтобы повторить громче, но тут свекровь закончила с нарезкой и обернулась к ней. Женщины с подвязанными рукавами редко когда выглядят так безукоризненно опрятно. Вот, подумала Ариса, какими были те великие красавицы прошлого, о которых приходилось читать в исторических романах. А потом у нее вспыхнули щеки: свекровь рассматривала её. И этот взгляд подмечал все: едва заметную зацепку на гладком рукаве пониже локтя, заломившийся воротник, взлохмаченные волосы… стало стыдно. — Не стоит. Сиро предупредил, что ты повредила руку и останешься сегодня дома, — взгляд старой женщины цепкий и безжалостный, вопреки идеально выдержанному мелодичному тембру голоса, казалось, уже вынес Арисе приговор… она прекрасно знала, как легко краснеет от стыда и злости — и чувствовала, что предательский румянец залил её щеки и перекинулся на шею. Она поспешила прочь с кухни… — Приходи к завтраку через полчаса, Ариса, — раздалось ей вслед. Ариса метнулась к себе в комнату и принялась, ведомая непонятно откуда взявшимся чувством стыда, приводить себя в порядок. Волосы легли под заколку простым, но опрятным изгибом, на плечи лег двуслойный наряд из темного шелка — одна из немногих вещей, оставшихся Арисе от матери… и все равно её воротник был не настолько идеален, как у свекрови. Линия плеч слишком резкая, а движения выдавали нетерпение. Ариса опустилась на колени перед зеркалом в своей комнате, оценивающе оглядывая плоды своих трудов. Неудовлетворительно. Она, молодая женщина, была совершенно не способна тягаться с опытом госпожи Ноёдзи. Стало вдруг страшно, что та все поймёт — что из Арисы не выйдет никогда добронравной невестки, и что мужа своего она ни во что не ставит, и работать не бросит, даже если семья настаивать будет… А потом на смену этому странному отчаянию пришел гнев. Она в первую очередь врач, а не женщина. Женой Ноёдзи Сиро она стала хоть и по собственному согласию, однако в первую очередь из уважения к больному отцу. Опять-таки из-за уважения к памяти отца, она продолжала работать в клинике, продолжала дни и ночи напролет кромсать плоть, сшивать снова, вправлять на место, воссоздавать то, что пытались прежде срока отнять болезни и увечья… По крайней мере, свой дочерний долг она исполняет безукоризненно. Теперь выражение лица Арисы из пристыженно-испуганного стало наконец таким, каким она привыкла его видеть в зеркале: гордым. По крайней мере, она не собирается извиняться за свою работу, за свои таланты и свое призвание. Нет, она не собирается сожалеть о том, какое разочарование доставит этой чопорной старой женщине.

***

Спустившись к завтраку примерно через сорок минут, Ариса обнаружила госпожу Ноёдзи за безукоризненно сервированным столом. На маленьких тарелочках лежали разноцветные маринованные овощи, а в закрытом крышечкой горшочке, скорее всего, дымилась бататовая каша… Старая женщина ждала её — даже не подумала притронуться к начавшему уже остывать завтраку в одиночестве. Это снова неприятно укололо Арису. Казалось, что безмятежно-спокойное лицо свекрови служит ей своеобразным укором за нарушение каких-то негласных приличий… Ариса кивнула головой в знак приветствия. Потом опять смутилась, почувствовав, что этого недостаточно, и отвесила поклон. В ответ госпожа Ноёдзи изменила наклон головы всего на пару миллиметров, и оказалось, что этого очень маленького движения достаточно для того, чтобы и простить неумелость невестки, и поприветствовать, и пригласить садиться. Ариса неловко плюхнулась за стол. Простая бататовая каша с золотистой редиской оказалась поразительно вкусной, хотя продукты были явно самые немудреные. Интересно, Сиро ездит в выходные за ними или эта старая женщина сама пешком ходит до ближайшей станции? Ариса задумчиво жевала, продолжая исподтишка разглядывать свекровь. Матушка бы сейчас выглядела моложе, подумалось вдруг, и сердце защемило. Госпожа Ноёдзи так и не проронила ни слова, пока они обе не закончили трапезу. Только отправив всю посуду в чан с горячей водой, раскочегарив снова печку для кипячения воды и наконец водрузив на низенький обеденный столик чайный набор, та начала разговор. — Ты с таким похвальным усердием отдаешься своей работе, Ариса. — проговорила свекровь, сливая воду из заварочного чайника. Она внимательно следила за своими руками, не поднимая глаз на невестку. От этого почему-то стало неуютно. Когда в горячее нутро чайника опустились листья, а потом была залита и вода, госпожа Ноёдзи посмотрела на Арису. Пристально, даже жестко. Из всех знакомых Арисе людей ни у кого, кроме Оды, не бывало такого взгляда — словно бы видят не тебя самого, а ту самую основополагающую идею, ради которой ты живешь и дышишь. От этого было неуютно и в то же время этот взгляд давал надежду обрести что-то утраченное со смертью Оды. Впрочем, это наваждение очень быстро сошло на нет, когда госпожа Ноёдзи стала разливать чай. Передавая Арисе чашку с напитком цвета свежей весенней листвы, свекровь спросила: — Это очень красивое платье. Но такие были в моде до пятого года Тайсё. — Ариса судорожно сглотнула и стиснула в пальцах обжигающе горячую чашку. — Мне кажется, тебе бы стоило расширить гардероб. — Оно осталось мне от матери. — процедила сквозь зубы Ариса и сделала большой глоток. Язык и горло обожгло так сильно, что она не ощутила вкуса. — О, я не сомневалась. У тебя мало красивых вещей… — старушка говорила все так же ровно, словно бы не замечала ни собственной бестактности, ни агрессивной реакции Арисы. — Не стоит пробовать чай сейчас, милая. Он слишком горячий. Краска снова прилила к щекам Арисы, но на этот раз это была краска гнева. Она сдержалась, только сжала чашку ещё крепче. Белый фарфор грозил треснуть под её пальцами. — Я вижу, как сильно ты уважаешь дело своего отца. Я чувствую по тому, как тщательно ты завязала сегодня пояс, что и память матери тоже много для тебя значит. Но для замужней женщины иметь в своем расположении всего одно платье… Ариса вспыхнула — краска теперь заливала не только щеки, но и лоб. Её старые повседневные платья и легкие юкаты давно истрепались и были выброшены. Им на смену пришли западные платья и брюки. Она привыкла к их простоте и не собиралась слушать вздохи какой-то старой женщины о бедности своего гардероба! Чтобы не сказать гадость, Ариса снова глотнула чаю. — Так ведь лучше, правда? — спросила свекровь, и Ариса не сразу поняла, что та говорит о вкусе чая. Она не обратила внимания на вкус, но после глотка на языке осталось свежее послевкусие. Чай, похоже, действительно был хорош. И Ариса машинально кивнула. — Я уже не так молода, — вновь заговорила госпожа Ноёдзи. В этих словах не было ни тени сожаления, ни оттенка гордости. Ариса потянулась помочь наполнить чашки чаем. Ей, на удивление, это позволили. — Я не так молода, — повторила свекровь, — и многие из своих старых нарядов носить больше не могу из-за этого. Возможно, некоторые из них приглянулись бы тебе. Рука с чайником дрогнула. Ариса перелила через край своей чашки. Не глядя, бухнула чайник на стол и бросилась на кухню за тряпкой, чтобы не выкрикнуть старой женщине в лицо все, что думает о ней, о её мире, наполненном готовкой, заботой о доме и чинными разговорами. Рукав материного кимоно оказался замочен в чае.

***

Ариса нашла в себе силы вежливо отказаться от предлагаемого вспоможения. У свекрови же достало такта не навязывать свою благотворительность. Первый день вынужденного домашнего заточения они провели порознь, встречаясь только за трапезами. Ариса больше не предлагала свою помощь на кухне. Второй день начался также, с той только разницей, что Арисе опостылело сидеть в своей комнате. Вынужденное безделье выматывало — а глубокий, еще не начавший затягиваться порез на руке неприятно ныл. За вчера она переделала и перечитала все, что откладывала из-за ежедневной рутины на потом. В комнате стало совсем уж нечем заняться. Собравшись было отправиться осмотреть окрестности, Ариса столкнулась во входной двери с промокшей до нитки госпожой Ноёдзи. За плечами у той была плетеная корзинка для продуктов. Свекровь как раз снимала высокие деревянные гэта, оставаясь в перемазанных грязью таби. Ариса застыла, наблюдая, как та оставляет у дверей кухни, прямо в коридоре, свою корзину, а потом шествует в свою комнату. Оттуда спустя ничего не появляется — уже переодетая и уложенная — и отправляется топить печь на кухне. После этого, вооружившись тряпками и ведром с водой, вымывает и свои деревянные сандалии, и весь коридор, и кажется, еще и пол в собственной комнате. Маленькая миниатюрная старушка проползает по меньшей мере половину дома на коленях. И это сразу после неблизкой прогулки с тяжелой корзиной под проливным дождем. Ариса так и стояла со своим пальто в руках около собственной комнаты, а госпожа Ноёдзи, избавившись от грязной воды и тряпок, удалилась в ванную, чтобы появиться оттуда спустя несколько минут в новой домашней юкате и поспешить на кухню, разбираться с содержимым корзины… Ариса перевела дух. Что-то странное зародилось в груди при виде того, как работает эта старая женщина. И удивление, и жалость, и — неожиданно — уважение. С концом эпохи Тайсё женщина потеряла призрачную надежду стать равной мужчине. Ариса помнила, через что ей пришлось пройти в университете — но, несмотря на все насмешки и косые взгляды, — она смогла получить образование, которого так жаждала. А теперь настала Сёва — и ей бы просто не позволили даже просто войти в здание университета. Когда-то ей бы с огромной болью далось признание, что сейчас она обязана имени отца тем, что может продолжать работать, продолжать помогать людям. Теперь же она смирилась — не с порядком, считавшим, что место женщины, как успешно демонстрировала госпожа Ноёдзи, дома, — но с тем, что её собственная судьба неразрывно связана с судьбой отца и судьбой клиники. Она больше не вольный исследователь, она теперь человек, ответственный за других — за коллег, за пациентов, за чаяния и ожидания родных и близких всех этих людей. Мать и отец, оба положившие жизни на служение этому делу, передали ей по наследству эту обязанность. Ариса приняла их завет с почтением. Другое дело госпожа Ноёдзи… Эта женщина относилась к тем, кого Ариса всегда презирала. К тем, кто никогда не пытался доказать себе и миру, что является чем-то большим, чем дочь, жена и мать. Они будто бы являлись антитезой тому, за что боролась Ариса — идее, что женщина способна на что-то кроме стирки, уборки и готовки… Что и у нее есть стремления и амбиции. Ну или по крайней мере, могут быть. Но, несмотря на всю бесцеремонность и навязчивость госпожи Ноёдзи, Ариса против собственной воли чувствовала восхищение ею. В этом беспросветном мире — где невозможна ни радость победы, ни восторг познания, а самый страшный враг, которого никогда нельзя победить до конца — это пыль и уличная грязь, — свекровь сохраняла стойкость. Как солдат на посту — не из тех, что разгуливали сейчас повсеместно в опостылевшей форме цвета хаки, а тех, о чьей доблести складывали легенды в прошлом. В тот вечер после ужина Ариса чуть задержалась в столовой. Ей вдруг стало интересно, чем занимается свекровь, кроме бесконечных домашних дел. Она теребила в пальцах книгу — старый сборник переводных статей о туберкулезе. Ариса сама когда-то заново переплетала эти рассыпающиеся листы — теперь он снова истрепался, но сил и желания вновь заняться бумажной работой не было. Госпожа Ноёдзи закончила с мытьем посуды и прочей уборкой. После этого заглянула в столовую и улыбнулась Арисе. — Пойдем в кабинет, там приятнее сидеть с книгой. Ариса кивнула и последовала за ней — тем более, что в кабинет ей еще не доводилось заходить. Это оказалась не очень просторная комната с обширными книжными шкафами. Удивительнее всего оказалось то, что обставлен кабинет был в западном стиле. Нигде больше в доме не было ни западных высоких столов, ни таких обитых шелком огромных кресел. Настали сумерки, и госпожа Ноёдзи зажгла керосиновую напольную лампу. Ариса тем временем разглядывала в полумраке книжные корешки. К её изумлению, здесь оказалось — помимо традиционных романов и стихов эпох Эдо и Хэйан — еще и немало переводных западных книг. Часть авторов она не видела даже у отца. Интересно, чей это был кабинет? Сиро практически не бывал в этом доме с тех пор, как стал работать в клинике Икеда, а до того был, пожалуй, слишком молод, чтобы обставить такое. Госпожа Ноёдзи, судя по её пристрастиям и убранству всего остального дома, западную культуру не признавала. Наверное, и читать приходила сюда классические романы — вроде повести о принце Гэндзи. А кабинет — кабинет, наверное, остался как дань уважения пристрастиям покойного мужа. Они расположились в креслах — спиной к лампе и боком друг к другу — Ариса со своей подшивкой, а госпожа Ноёдзи действительно с повестью о принце Гэндзи. Высокий журнальный столик стоял между ними. Так прошло несколько часов. Ариса так и не смогла сосредоточиться на своих статьях — она давно не открывала их и надеялась, что после такого перерыва свежим взглядом сможет выцепить что-то новое в этих аккуратных рядах английских букв. Но то ли с годами она отвыкла читать по-английски, то ли статьи возрастом в четверть века и более перестали иметь для нее то значение, близкое к сакральному, какое было у них лет десять назад. Теперь ей было попросту скучно. Она ёрзала в кресле, стараясь устроиться поудобнее, постоянно теряла мысль повествования и из-за этого по десять раз перечитывала один и тот же абзац. Совсем отчаявшись, Ариса осторожно поглядывала на сидевшую рядом госпожу Ноёдзи. Старушка сидела с прямой как палка спиной, перечитывая явно хорошо ей известный роман по сотому, наверное, кругу. Какое-то внутреннее беспокойство так и подмывало Арису подняться, зашагать по кабинету, начать разговор, отвлечь. Одиночество, до тех пор не осознаваемое, накрыло ее. На работе было проще — пусть она не особенно много общалась с коллегами, однако она делала важное дело, вокруг всегда были люди, и она словно бы закрывала глаза, что с тех самых пор, как умер отец, она толком ни с кем не разговаривала не по делу — просто чтобы скоротать время или поделиться мыслями. Даже с мужем. Сиро работал также много, как и она, помимо внутренних дел клиники, он занимался еще и внешними, а значит, много времени днем проводил в разъездах. Встречались они только по утрам, отправляясь вместе на машине на работу, и по вечерам, возвращаясь с нее. Даже обедали оба наскоро и порознь. Какие уж тут задушевные разговоры. Ариса снова попыталась читать. Но где-то через полчаса обнаружила, что просто механически повторяет в своей голове английские звуки, однако смысл совершенно не воспринимает. Она сдалась окончательно и захлопнула книгу. Подошла к книжным полкам и принялась разглядывать корешки в полумраке. А потом и вовсе отправилась слоняться по дому. Последующие дни прошли примерно так же: Ариса маялась от тоски и безделья. Как-то незаметно для себя перебрала все свои вещи, избавилась от двух совсем уж засаленных рубашек и одной юбки. Разобрала старые записи и книги, — среди них нашелся даже один рисунок птицы Ицумаде, избегнувший огня. Ариса долго смотрела на него, а потом спрятала обратно в подшивку статей. Не хотелось спускаться на кухню и жечь страшную птицу на глазах у свекрови. Неловкие разговоры за обедом продолжались. Спустя пару дней госпожа Ноёдзи всё-таки повторила свое предложение. Ариса в раздражении ответила, что подачек и жалости не понимает. Старушка наклонила голову на бок и промолчала. Также она промолчала, когда Ариса в тот вечер подвязала рукава и взялась помогать готовить ужин. Каждый вечер они проводили в кабинете. Оказалось, что, закончив с повестью о Гэндзи, госпожа Ноёдзи принялась за переводы западных стихов. А Ариса от скуки схватила первую попавшуюся книгу с полки западных романов. Так они и коротали долгие часы перед сном — в тишине и полутьме старого кабинета. Увы, это их не примирило друг с другом. Ариса все также чувствовала напряжение. А хуже всего было то, что, как и ее сын, госпожа Ноёдзи не говорила вслух о том, что ей нравится или не нравится. Ее речь и мимика были крайне богаты, но полностью под контролем. Невозможно было угадать, думает ли эта женщина о чем-то отвлеченном, надев личину праведной беспристрастности, или же взаправду хранит внутри себя вековое спокойствие и древнейшее из наследий их культуры — способность к созерцанию без вынесения суждений…