Часть 4. Глава II. Ода и Сиро

Ариса все реже стала возвращаться домой — в дом госпожи Ноёдзи, отдавая все свои силы работе. Сейчас, стоя в собственной комнате впервые за последний месяц, она задумчиво разглядывала собственную свадебную фотографию. Вообще-то это была полочка для маленького святилища. На стенку, по задумке того, кто обставлял комнату, предполагалось вешать свиток с каллиграфией, ставить поминальную табличку или фигурку божества… у Арисы же не было ничего, кроме фотографии. Она уже успела забыть, что тут стоит фотография. Дни слились в однообразную череду белых простыней, кожных разрезов… птица Ицумаде, которую Ариса пыталась прогнать из своей жизни, снова распростерла над ней свои крылья. Многие и из врачей, а особенно хирургов были призваны в ряды армии… они не просто присоединились к этим мясникам — они уехали на материк… Птица Ицумаде выглядывала изо всех записей Арисы, хранившихся дома — быть может, поэтому она предпочитала не возвращаться вместе с Сиро по вечерам, а оставаться в старом отцовском кабинете. Она все никак не могла представить, как отец с матерью умещались вдвоем на этом узком диване. Сиро прощался с ней каждый вечер, осторожно проводя пальцами по тыльной стороне её руки. Такой странный жест — она все не могла понять, что это значит, и злилась. А Сиро же, в своей отрешенности преисполнившийся едва ли не больше собственной матери, молчал. На фотографии он тоже смотрел спокойно и как-то бы словно мимо, держа Арису под локоть. Аккуратно держал, осторожно — совсем не так надежно и уверенно, как ей бы хотелось… она была в этом глупом белом платье, выбором которого, как и всей остальной организацией, занимался отец. Отец был тут же на фотографии — прямо за плечом у Арисы. Он удивительно счастливо улыбался — единственный из них всех по-настоящему довольный этой свадьбой. Из-за плеча Сиро выглядывала низенькая, как всегда безукоризненно одетая и причесанная по моде прошлого века госпожа Ноёдзи. Само торжество было просто чудовищно. Толпы незнакомых или едва знакомых Арисе (как, впрочем, и Сиро, и даже отцу) шушукались, сплетничали — словом, создавали нескончаемый, совершенно бессмысленный гул. От этого было так тошно. Только локоть Сиро — несмотря на всю деликатность его хватки, все-таки поддерживающий Арису — и молчаливое присутствие отца и госпожи Ноёдзи давали опору. Несмотря на все, Арисе нравилось, что от её семьи осталась хотя бы фотография. Потому что от Оды у нее не осталось ничего — даже фотокарточки…

***

Они поженились в мае, а в конце лета похоронили отца. Иногда, особенно вечерами, оставаясь одна в клинике, Ариса думала, что это хорошо. Так он не увидит всех тех ужасов, что начались после его смерти. Того, как война из абстрактной и далекой стала неотъемлемой частью жизни каждого. Как те врачи, которые работали с ним годами, уходили один за другим на фронт — и не из верноподданнических чувств, а потому что там отчаянно требовались люди. Забрали даже нескольких медсестер — в том числе и Томари. Обязанности старшей медсестры пришлось взять на себя Арисе. Крылья птицы Ицумаде отбрасывают огромную тень… А Сиро в это время продолжал затяжную войну с министерскими кабинетами за право клиники Икеда оставаться частной клиникой. Пока что они держались — но каждый день, казалось, мог стать последним. Иногда, глядя на серое от усталости лицо Сиро по вечерам — как раз когда тот проходил прощаться, Ариса подавляла желание предложить ему разделить ночевку в старой мансарде. В конце концов, этот человек, её муж, даже не пытался сделать движения навстречу. Почему должна она? Он был с ней обходителен, спокоен и вечно занят. Оба они были слишком заняты клиникой и совершенно не имели времени на что-либо другое. Сиро оставался таким же, каким было первое впечатление. Правда, она научилась, хотя бы отчасти, уважать его управленческие таланты. Итак: робкие прикосновения пальцев к тыльной стороне руки — вот и все взаимодействие с мужем. А ей хотелось… чего-то. Совершенно точно — не этого. Ариса поджала губы. Она не понимала Сиро — и из-за этого чувствовала себя с ним неуютно. Он говорил так мало — а если и говорил, то коротко и по делу. А значит, совершенно ничего не рассказывал о себе. Ариса чувствовала, что, несмотря на то что со свадьбы прошло уже полгода, они так и остались незнакомцами. Ей всегда казалось, что близость — это способность говорить и слушать. Ей так не хватало Оды — с его нескончаемыми отвлеченными темами для разговора. Когда он говорил, глаза загорались огнем. В пылу он выбалтывал свои страсти, надежды и опасения. О, о нем она знала так много… А что она знает о Сиро? Он взял её за руку — так, как ей хотелось — всего один раз. На похоронах отца. Они стояли рядом над свеже-насыпанным холмиком на центральном токийском кладбище перед надгробием из тусклого камня — таким же безликим, как и десятки, а то и сотни других на этом же кладбище. Муниципальные власти больше не разрешали делать памятники по собственному усмотрению. Такие настали времена. Ариса стояла, опершись на локоть Сиро. Затянутая в черное — такое платье она нашла в своем шкафу, а вот традиционного белого там не оказалось. Сиро был также, как и она, запакован в какую-то непонятную темную хламиду. Прочие же присутствующие, пришедшие якобы для того, чтобы почтить память почившего Икеда Соитиро, особенно не усердствовали. Эта пестрая, надушенная и шумная толпа словно бы не отдавала себе отчета в происходящем. В белом, как подобало одеваться по старой традиции, пришла одна лишь госпожа Ноёдзи. Маленькая сухонькая старушка в белоснежной юкате — она выглядела как самый настоящий призрак. Тогда, еще едва знакомая со свекровью, Ариса почувствовала странное, необъяснимое доверие к этой женщине. Госпожа Ноёдзи, как и Сиро, ухитрялась выказывать свою поддержку, не говоря ни слова. Она молча замерла у них двоих за спиной — и Ариса чувствовала, что только две вещи помогают ей продолжать стоять на ногах: локоть Сиро и госпожа Ноёдзи позади. Прочие гости же болтали — явно сплетничали, обсуждая, как и кем будет управляться клиника, кто будет читать курс в университете в следующем году и прочие ничего не значащие вещи. Знакомых лиц, как и на свадьбе, Ариса практически не заметила, только промелькнул разок одинокий Томура-сан, под руку с Исая-сан. Шефа Китасато видно не было, хотя возможно, он умер раньше её отца, а она и не знала. Эти двое напомнили о прошлом — об аресте Оды, о её постыдном бегстве. Но теперь, когда прошли годы и прибавились новые потери, Ариса судила себя ещё строже, чем раньше. Она осознала в полной мере, что ее вмешательство бы ничего не исправило, но могло только еще больше навредить. Она приняла это. Приняла свое бессилие. То, что она сделала, не спасло Оду, но не подставило её семью… От Оды не осталось ничего, кроме воспоминаний. Но эти воспоминания помогали ей держаться, помогали продолжать работать. Глупо для молодой супруги продолжать вздыхать о давно погибшем любовнике. «Верная жена не смотрит на двух мужей» — так, кажется, нынче принято говорить. Что же, военные времена — военные романы… Хотя бы один из двух по этому канону должен быть одет в хаки, да? Впрочем, она редко думала об Оде в таком ключе — не потому что чувства угасли, просто время было такое, что было даже не до чувства родственной привязанности. В конце концов, первейшей их с Сиро задачей сейчас было — сохранять человечность. Поддерживать её оплот — оставшуюся от отца клинику. И это тоже своего рода война. У кого, как не у Оды — со страстью сражавшегося со всем миром ради знаний — было Арисе черпать силу духа? Это кладбище было таким голым — даже тот парк возле института Китасато был более подходящим местом для могилы, чем это. Отец… Отец, наверняка, хотел бы лежать не здесь — на центральном кладбище под безликим маленьким камнем с именем и датой. Ариса последние дни все прокручивала мысль о том, что отец бы предпочел быть похороненным рядом с матерью — с Томико. Настоящую свою мать, родную по крови, Ариса не знала никогда, имя толком припомнить не могла — то ли Тикако, то ли Митико. Да и где она лежала — тоже понятия не имела. Другое дело Томико. Ариса металась как птица в клетке последнюю неделю. Отца положили в отдельную палату в его же клинике. Ариса бегала туда каждый день. Она — врач и прекрасно знала, что сделать ничего нельзя. Сложнее всего было отгонять лишних сотрудников клиники от койки отца и не думать о том, что они никогда больше не придут на тот косогор в местечке под Киото… Как же хотелось оказаться там снова, ощутить дуновение ветра, увидеть спокойную гладь озера или туманную дымку над ним… Отцу бы понравилось это место — место, где лежала Томико, лежали дед и бабка Рюо… Но Ариса представляла себе, какие это будут похороны. Все эти разряженные токийские чиновники, все эти вечно недовольные старики из университетского начальства и вечные люди в хаки, нет-нет да мелькавшие по периметру кладбища… Нет, она не хотела, чтобы все эти люди топтали тот косогор. Кто-то из гостей совсем уж громко осведомился — «И кто же будет заведовать клиникой?» — еще пять или шесть голосов оживились, явно предлагая подходящие кандидатуры. А Ариса и Сиро были вынуждены продолжать стоять так: плечо к плечу, перед этой шумной, совершенно непочтительной к чужой смерти и чужому горю толпой. Локоть Сиро так деликатно обхватывал локоть Арисы, что она практически совсем не ощущала прикосновения. Это было хуже, чем когда они с Одой стояли рядом или работали вместе — там она хотя бы изредка могла ощутить касание — передавая инструмент, придерживая тетрадь. Он даже похлопывал её иногда по плечу в знак поддержки… А вот присутствие Сиро рядом будто бы и не ощущалось вовсе. Нет, не так. Он был рядом, он был на стороне Арисы. Они вместе делали большое и общее дело, но… Но Арисе было мало. Она не находила себе места из-за происходящего, из-за шумной толпы, из-за того, как сильно хотелось почувствовать хватку чужих пальцев. Как же злило, что Сиро не может догадаться сам о такой простой вещи. Ариса сдалась. Она высвободила свой локоть, а потом решительным движением взяла мужа за руку и сплела пальцы так, как всегда делал её отец. Сиро сжал её руку в ответ.