Часть 4. Глава III. Сорок лет

Ариса спешила в магазин. Очередь начиналась у угла соседней улицы — нужно было непременно поработать локтями, чтобы обозначить серьезность своих намерений. Из всей их семьи лучше всех с покупкой продуктов по карточкам справлялась, разумеется, госпожа Ноёдзи, но вчера та подвернула ногу, поднимаясь по шаткой лестнице в мансарду клиники с ведром воды. Она отказывалась готовить на общей кухне клиники — потому Сиро откуда-то добыл маленькую печку и приладил в комнате-кабинете. Он же достал ширму и футон. С начала бомбардировок Токио они все втроем перебрались туда. Теперь в клинике работали в основном либо старики-профессора, слишком старые, чтобы быть годными на фронт, либо замужние женщины в годах, которые не получили распределение на завод. У них было порядочно осколочных ранений разной тяжести после обстрелов — клиника каким-то чудом все ещё не принадлежала военному ведомству и могла позволить себе занимать все отведенные койки гражданским. Гражданским… Каждый раз, когда Арисе казалось, что страшнее уже быть не может, тень птицы Ицумаде, сделавшей очередной круг, снова падала на неё. Скоро все закончится — даже такого изворотливого человека, как Сиро, наконец-то припёрли к стенке. У них не осталось выбора — клиника получит статус военного госпиталя. Это дело решенное. Ариса толкалась в очереди за хлебом, сахаром и картошкой. Рядом стояли в основном такие же молодые женщины, как и она. Изредка взгляд цеплялся за скрюченного старика или старуху… Сколько бомбежек уже пережили все эти люди? Как у них доставало сил просто выйти из дома — а тем более так активно работать локтями? Ариса не представляла себе, как выживают другие — те, у кого нет выматывающей, требующей полной концентрации и самоотдачи работы. Ее медсестры говорили то же самое: самое страшное — это те дни, которые проводишь дома за уборкой, стиркой и прочими мелочами. Там ты замечаешь, что от твоей спокойной жизни ничего не осталось. Что на окнах темные тряпки, что все готовы в любой момент ринуться в бомбоубежище, что по ночам, когда завывают сирены, о сне можно забыть — люди либо укрываются, либо дежурят на крышах, в тщетной попытке обезвредить бомбы или потушить пожар заранее… В клинике как-то легче. Ариса не знала таких сложностей. Возможно, потому что другого дома, кроме клиники, у нее теперь не было. Она работала с утра до ночи, коротая краткие самые глухие часы перед рассветом на диване. Сиро же приходил как правило под утро — о, теперь она понимала, в чем был секрет этого дивана. Двое одновременно на нем спать не могли, только поочереди. Госпожа Ноёдзи каждый вечер разворачивала себе футон за крохотной ширмой в углу, и каждое утро его сворачивала. Старушка сновала по клинике так, словно все это огромное здание было большой запущенной комнатой в её загородном доме. Она помогала на кухне, чинила одежду и халаты вместе с медсестрами, мыла — к огромному возмущению Арисы, кричавшей, что это вредно для коленей — полы и лестницы. Свекровь делилась со всеми — и советами, и тряпками, и платьями из своего сундука… Только вот готовить на кухне клиники наотрез отказывалась. Обеды на них троих она стряпала на крохотной печке дарума. Ариса уже перестала спорить. Наконец-то завладев заветным мешком картошки, кульком сахара, Ариса опрометью бросилась обратно на работу. В клинике стало больше коек, но меньше персонала. Они испытывали нужду в медикаментах, также как и в опытных врачах — и первое и второе пожирал просто в немереных количествах фронт. Что происходило там, за морем, Ариса предпочитала не думать. Какой смысл, если она не может ничего сделать с тем ужасом, в который их бедную страну втянули военные. Им затмили разум амбиции и собственное самомнение — а еще напрочь задавили в них хоть какое-то представление о человечности. Пусть газеты и орали о том, что война эта — и не война вовсе, а благое дело, заключавшееся в том, что страна восходящего солнца пытается прибрать к ногтю весь мир (просто потому что так будет правильно). Ариса помнила, что всего пару лет назад те же самые газеты называли войну в Китае и Маньчжурии доказательством престижа страны на международной арене и что-то там еще про реванш… Получается, что тогда было важно мнение соседей, с началом новой войны вдруг оказалось, что цели куда более масштабные. И куда деваться от всего этого? Доколе это будет продолжаться? Ариса уходила в работу. Пока пальцы не начинали путаться в нитях, а глаза слипаться, она резала и сшивала заново. Промывала, удаляла, вычищала… Сколько тысяч людей уже прошло через её руки? Госпожа Ноёдзи встретила Арису наверху — в мансарде под вензелем 1902 — и быстро принялась чистить картошку и кипятить воду. Их отношения не сильно изменились с того времени, как Ариса начала знакомиться со свекровью поближе. Сложно было разобраться, что именно не так — скорее всего проблема была в том, как мало они друг друга знали. Все сказанные между ними слова были несерьезными — касались каких-то глупых и неважных бытовых вещей. Приземленных и мелких — незначительных… Они уже накрыли небольшой рабочий стол отца клеенкой и закончили расставлять тарелки, когда пришел Сиро. Он предпочитал работать в узенькой ординаторской, а не в уединении этого кабинета. Ариса не могла его осуждать за это, в конце концов, работа Сиро как раз и состояла в том, чтобы слушать все, что говорят в ординаторской — а в дополнение к этому еще расправляться с теми, кого она в шутку и исключительно про себя называла внешними врагами (ей нравился этот каламбур с официальными лозунгами, даже если она не могла ни с кем им поделиться). Сегодня планировался траурный ужин. И на фронтоне дома, тут сразу за окном, когда-нибудь собьют лепнину 1902 и заменят маленькой каменной табличкой где-нибудь в не очень приметном углу: «Клиника Икеда 1902-1942». Вот так вот — всего лишь сорок лет… То, что военное ведомство победило, Сиро понял еще ночью и шепнул Арисе на рассвете, когда она заспанная просыпалась на смену, а он как раз оторвался от своей бумажной работы, чтобы лечь спать. Мясники победили — грустно подумала Ариса — опять про себя. Им придется теперь мириться не просто с присутствием на своих койках военных, но и с тем, что эти же военные будут влезать и в дела Арисы, и в дела Сиро. Они опустились на свои табуретки и принялись молча есть. Настроение было подавленное, а кроме того, госпожа Ноёдзи предпочитала разговоры за чаем разговорам за трапезой — и Ариса с Сиро уважали её принципы. Наконец, с картофельной кашей на яичном порошке было покончено. Госпожа Ноёдзи принялась за приготовление чая, пока Ариса споро отмывала тарелки. Она — сама не зная как — успела запомнить все хитрости расстановки обсушенной посуды, протирания столов и прочие глупые и бесполезные подробности привычек свекрови. От этого иногда становилось смешно — ну, в самом деле, её же даже не заставляли этого делать. Просто как-то само въелось в память. Когда Ариса опустилась за стол, госпожа Ноёдзи наполнила чаши. Чай все еще был из старых запасов и черный. Он не терял свои свойства даже на протяжении десятка лет. А госпожа Ноёдзи умела о нем заботиться. Ариса дождалась вместе со всеми, пока напиток чуть остынет, и осторожно глотнула. Сиро сделал то же и заговорил. — Через месяц. — Мы потеряем имя, потеряем право голоса? — Не совсем. Формальное начальство — мы. Но подотчетное военным. — Сиро отпил ещё чаю, тихонько улыбнулся матери. Та тоже сделала какое-то неуловимое движение глазами: «я справлюсь с этим» — «я знаю», расшифровала Ариса. Она потихоньку приспосабливалась к этим двоим и их привычкам облекать как можно меньше важного в слова. — И еще одно: они дадут нам второе здание, тут через дом. — Где был оборудован продуктовый склад, низкое и длинное — как казарма? Сиро кивнул. — Где мы возьмем людей? — Ариса смотрела, не отрываясь, Сиро в лицо, но так и не могла разобрать, в чем было дело. Тот явно что-то не договаривал. — Нам пришлют студентов и… с фронта. — челюсть Арисы предательски сжалась. Работать с людьми в хаки, значит. — Я хочу взять это на себя, — тихо сказала она. Если это и правда конец клиники отца, то она должна сама там быть. Сама стоять и смотреть в лица тем, кто разрушит его детище. Сорок лет их жизней — отца, Томико, Сиро, её и еще десятков других сотрудников, работавших без устали во имя помощи людям. Во имя человечности. Помочь можно всем — так говорил отец — даже тем, кого нельзя спасти. Сиро не стал переспрашивать, уточнять или отговаривать. А госпожа Ноёдзи только подлила Арисе ещё чаю.