Часть 4. Глава V. Мир

Сколько молодых и глупых выпускников медицинской академии прошло через её руки с тех пор — уже было не пересчитать. Теперь они делали все то, чем когда-то занималась сама Ариса: резали, шили, вычищали. Ей же оставалась та часть работы, которую она до сих пор считала такой неважной — уговоры, перевязки, бумажная волокита, уговаривание не в меру разбушевавшихся раненых, как из числа гражданских, так и из числа военных. Им никогда не хватало коек и медикаментов. С постоянными бомбардировками города и окрестностей помимо ежедневной работы в клинике, Ариса принимала участие в разборе завалов и оказании первой помощи на местах. Она ходила туда сама, беря с собой молодых выпускников медицинской академии и девчушек, присланных на работу в клинику из военной комендатуры. Сиро кивал, оставаясь в клинике. Туда трудами Арисы и городских общин взаимопомощи доставляли тех раненых, кто не мог выжить без полноценной операции. Сиро кивал — и то и дело сам брался за зажим и иглу. Впрочем, Ариса мало что знала об этом. Она работала так, как никогда прежде. Теперь и вовсе спать доводилось только короткими послеобеденными часами. Ночью происходили налеты — и основная работа приходилась на темное время суток. В те редкие утра после тихой ночи, она могла позволить себе поспать подольше. Только в такие дни они пересекались с Сиро. Оказывается, что два ужасно уставших человека могут уснуть даже на узком диване, подходящем разве что двоим до смерти влюбленным… Мир Арисы теперь состоял из бесконечного полевого перевязочного пункта, где ей приходилось при помощи мальчишек из академии заново изобретать то, что было введено в обиход еще наполеоновскими войсками — сортировку. Прошло три года с тех пор, как клиника была переименована в госпиталь — хотя ни у кого так и не дошли руки сбить вензель с цифрой 1902 — его только прикрыли камуфляжем, как и большую часть фасадов в той части города. Пока что клинику миновали бомбы. Полночь 10 марта 45-го, когда огонь пролился с небес на землю, Ариса встретила в клинике. Она прикорнула на пару часов после изматывающего дня. Грохот разрывных разбудил её. Не зажигая огня, она потянула на себя стоявшие под диванчиком армейские сапоги — самую удобную обувь из тех, что можно было теперь достать. Поднявшись и накинув пальто, она уже готовилась спуститься вниз по лестнице, как вдруг из-за ширмы ее окликнула госпожа Ноёдзи. — Не ходи туда. — Ариса удивилась и шагнула вперед, к ширме. Старушка посмотрела на нее своими спокойными пронизывающими глазами — их было явственно видно в сполохах разгоравшегося за окном пожара. — Я не могу иначе. — Не ходи, — тихо повторила госпожа Ноёдзи, крепко сжимая руку Арисы. — Я вернусь, — тихо бросила та и умчалась вниз.

***

Американские самолеты с широкими крыльями кружили всю ночь, изрыгая огонь — очень похоже на мифическую птицу Ицумаде, только вот та никогда не приносила разрушения и горе сама. Она лишь служила напоминанием всем, кто пытался закрыть глаза, заткнуть уши и не видеть ужасающего разрушения и того, что стало ему причиной. Утром большая часть огромного города — каменной тюрьмы, в которой Ариса была заточена уже больше десяти лет — обратилась в груду битых камней. Выжившие начали разгребать и спасать то, что еще можно было выудить из-под обломков. Взвесь из пыли поднималась, казалось, до самого неба, а там смешивалась с дымом от затухавших пожарищ. Только добравшись до дома, Ариса стянула с лица марлевую повязку и тут же закашлялась. Даже здесь было трудно дышать — хотя прилегающие к клинике кварталы чудом уцелели после ковровой бомбардировки этой ночи. Ариса медленно поднималась по лестнице. Госпожа Ноёдзи, вопреки своему ночному отчаянию, не стала всплескивать руками или причитать. Она только молча согрела воды и помогла вымыться над маленьким тазом. После этого Ариса провалилась в сон. Проснулась она по ощущениям через пару минут — хотя солнце за окном успело опуститься к горизонту. Сиро касался её плеча. — Пойдем, — тихо сказал он. Ариса поднялась и стала спускаться следом за ним. Клиника видала многое за эти годы. И огромные эшелоны живых мертвецов из Китая, и замотанных в кровавые бинты как в саваны раненых из Маньчжур-го, она видела и раненых осколочными бомбами, и вынутых из-под завалов, и… Но до сего дня Арисе не приходилось видеть, чтобы вся улица превращалась в госпиталь. — Я должен уехать. Матушка спустится со свежими простынями на бинты, но нам уже сейчас не хватает медикаментов. С утра прислали отряд студентов-недоучек — возьми их. — Сиро уже практически шагнул прочь, но Ариса поймала его руку. Он улыбнулся слегка — практически незаметным движением тонких обескровленных губ и переплел их пальцы, немного сжимая. Сиро уже отстранился и ушел, а Ариса еще некоторое время стояла, ощущая это прикосновение чужой руки. Такое настоящее, среди безумия этой войны.

***

Как это ни парадоксально, но именно война примирила Арису с формой цвета хаки. Те студенты, свежие выпускники и старые военврачи, которых удерживало от отставки только военное время, оказались отнюдь не бездушными машинами, в какие она записывала всех, облеченных в этот ненавистный цвет. Возможно, все дело было в том, что за три года она приноровилась с ними работать, а число глупых казусов с теми, кто в упор не желал прислушиваться к голосу разума, свелось к минимуму. Сейчас, в превращенном в руины городе, и военные, и гражданские были заняты одним — спасением того, что еще можно спасти. Они гребли завалы, перевязывали раны, таскали носилки — и девчушки лет девятнадцати, и бывшие старики-торговцы с закрытого еще пять лет назад рынка, и военные в погонах медслужбы, и выздоравливающие пехотные рядовые из госпиталя… Здесь, в этом аду, Ариса как никогда до сих пор чувствовала себя на своем месте. Её даже до какой-то степени пьянило это чувство единения, которое она испытывала со всеми этими людьми, работавшими с ней плечо к плечу. Она чувствовала себя частью большого дела, общего дела, и общей ненависти. Что такое маленькая давняя обида на форму хаки в сравнении с гулом американских самолетов, стерших за ночь большую часть Токио с лица земли. Ариса встряхнула головой. Так легко и уверенно она не чувствовала себя очень давно — с тех пор, как забрали Оду. Тогда эйфория от единения с другим человеком исчезла из её жизни, оставив только гулкий протяжный крик птицы Ицумаде. Почему же сейчас, посреди самого страшного разрушения за всю свою жизнь, она не слышит обвинительный голос этой птицы? Вечером, когда вернулся Сиро, он взял Арису под локоть, и они вместе поднялись в мансарду. Там госпожа Ноёдзи разливала по тарелкам жидкий суп — такой же, как тот, что раздавали пострадавшим прямо на улицах сегодня. И вскипятила чайник маленькой горстью дрянного качества листьев. Даже такой чай можно было с трудом достать только у старших офицеров. Как уж старушка с этим справлялась — неизвестно. Пока госпожа Ноёдзи накрывала на стол, Сиро стащил рубашку через голову и отмывался от вездесущей пыли и гари над маленьким тазом. Ариса помогала, поливая его из старого щербатого кувшина. Белые и не очень-то широкие плечи, коротко остриженная без каких-либо излишеств голова. Могла ли она знать семь лет назад, что никого более близкого, чем этот «посредственный человек», в её жизни не будет? Вместо полотенца был обрывок застиранной до дыр простыни. Сиро фыркнул, вытираясь, а Ариса слила воду из таза в ведро, чтобы отнести после мытья обеденной посуды вниз. Она застыла у окна, где через щелку в затемняющей ткани виднелась улица, набитая народом в таком количестве, в каком никогда не могли согнать политики на свои митинги. — Это не может больше так продолжаться, — сказал Сиро, незаметно оказавшись рядом. Ариса наощупь нашла его руку — они сплели пальцы. Верно, подумала она. Хватит бомбардировок. Хватит работы на износ, хватит чужих загубленных жизней и отчаянных слез. — Что мы еще можем сделать? — как эхо, отозвалась его словам Ариса. Верно, что они могут сделать с вражескими самолетами с запланированными и внеочередными рейдами… С… — Нести свет и покой. — совершенно невпопад ответил Сиро. Ариса удивленно на него посмотрела. Они снова говорили с ним на разных языках. — Им это сейчас нужнее всего. — А как же те, кто все это учинил? — она все не могла отказаться от мысли о возмездии, о том чувстве братства и единства, которое так грело душу, так сильно объединило её сегодня со всеми потерпевшими… — Те, кто развязал войну, скоро проиграют. — спокойно сказал ей Сиро. Его рука мягко, но уверенно сжимала её руку. Их пальцы были крепко переплетены — казалось, что нельзя различить, где кончается одна рука, а где начинается другая. — Это растопчет их сильнее, чем любая месть. Ариса посмотрела на их сплетенные руки. Её уши заполнил крик — громкий, леденящий кровь крик птицы Ицумаде, призывающей к милосердию.