Часть 11

Воскресное утро в больничном крыле было наполнено специфическим запахом: смесью резкого антисептика, сладковатого настоя бадьяна и старой пыли, которую не могли выгнать даже очищающие заклинания мадам Помфри. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, высвечивая пылинки, танцующие над рядами пустых кроватей. Лия, Луна и Энтони стояли у кровати Роджера. Стопка книг, которую они притащили, выглядела тяжелым издевательством для человека, чей мир сейчас сузился до белых простыней и тумбочки с флаконами. Роджер был бледным, под глазами залегли серые тени. Мадам Помфри только что поправила ему подушки, и он замер, тяжело дыша, будто пробежал три круга вокруг поля для квиддича. — Как там на уроках? — спросил Роджер. Голос звучал слабо, но в нем все еще проскальзывало его обычное любопытство. — Честно? Тебе лучше не знать, — Энтони хмуро поправил сумку на плече. — В школе с каждым днем всё паршивее. Замки на дверях, новые декреты каждое утро… Эта розовая жаба теперь официально заправляет всем. Мы уже боимся в коридорах вслух дышать, чтобы не схлопотать отработку. — А я думаю, нам просто нужно держаться вместе, — мягко вставила Луна. Её отрешенный голос прозвучал странно веско на фоне жалоб Энтони. — Так безопаснее. Мозгошмыги ведь нападают только на тех, кто бродит в одиночку и тонет в своих мрачных мыслях. Луна подошла ближе и коснулась края одеяла Роджера. Она смотрела не на него, а куда-то сквозь стену, словно видела там что-то, недоступное остальным. — Единство — это ведь не только строчки из песен Шляпы, — продолжила она. — Это наша защита. Когда ты один, любая гадость Амбридж или взгляд профессора Снейпа кажутся смертельными. Но когда мы рядом — даже если просто молча сидим в гостиной или передаем друг другу учебник — страх делится на всех. Он становится… прозрачнее, что ли. Лия удивленно посмотрела на подругу. Луна редко говорила так много, но сейчас она била точно в цель. — Понимаешь, Роджер, — Луна чуть наклонила голову, — Амбридж думает, что стены и запреты могут нас остановить. Но она ничего не смыслит в магии. Настоящая сила не в палочках, а в том, что мы не даем друг другу упасть. Мы как созвездия — по отдельности просто точки в темноте, а вместе — карта. Пока мы здесь, пока приносим тебе эти книги и просто дышим одним воздухом — это и есть наше восстание. Твои мышцы заживут, мадам Помфри об этом позаботится. Но всё остальное лечится только тем, что мы не даём страху нас разобщить. Хогвартс останется нашим, чьи бы портреты ни висели в кабинете директора. Мы — живое сердце этого замка. И пока оно бьется в унисон, никакой декрет нас не сломает. В помещении воцарилась тишина. Даже Роджер, кажется, на мгновение забыл о боли в поврежденной мышце, глядя на Луну с легким изумлением и тенью надежды в глазах. Лия почувствовала, как комок, стоявший в горле всё утро, начал медленно таять. Луна замолчала, её светлые глаза снова затуманились. Она не читала мораль и не произносила речь — она просто плела вокруг раненого друга невидимый защитный кокон из тепла и уверенности, противопоставляя его ледяному хаосу, который творился снаружи. — Знаешь, — Луна понизила голос, и Роджер с Энтони невольно наклонились к ней, — Амбридж думает, что если она заставит всех замолчать, то она победила. Она помешана на своих списках и правилах. Она думает, что если мы будем бояться каждой тени, то мы станем… удобными. Луна обвела взглядом палату и пожала плечами. — Но она не понимает, как это работает на самом деле. Она видит в нас только нарушителей, а не то, что нас связывает. Ну, эти серебряные нити, понимаешь? Когда тебе плохо, Роджер, эти нити вибрируют. Мы это чувствуем. Поэтому мы и здесь. Мы притащили эти скучные учебники не для того, чтобы ты зубрил Трансфигурацию, а чтобы ты не чувствовал себя отрезанным от всех в этой белой тишине. Пока мы помним друг о друге — стены не имеют значения. Она может захватить хоть все кабинеты в замке, но она ничего не сделает с тем, что нам не всё равно. Энтони, который до этого сидел с совсем кислым видом, медленно кивнул. Он посмотрел на стопку книг, потом на свои руки, будто и впрямь пытался разглядеть те самые «нити». — А ведь она права, — уже бодрее сказал он. — Я заметил, что в гостиной Когтеврана ребята стали… другими. Раньше каждый сидел в своем углу с книжкой, а теперь все жмутся поближе к камину. Старшие помогают мелким с домашним заданием, кто-то просто читает вслух. Никто не договаривался, просто… так легче. Он криво усмехнулся и посмотрел на Роджера. — Это её бесит больше всего. Она пытается нас разогнать, а мы только сильнее цепляемся друг за друга. Это единственное, на что она еще не придумала свой дурацкий декрет. Мы и есть Хогвартс. Не эти камни, а мы сами. И пока мы верим друг другу, все её инспекции и кровавые перья — просто мусор, который скоро разлетится. Мы выстоим. Роджер внимательно слушал, и Лия заметила, как его плечи наконец расслабились. В тишине больничного крыла эти простые слова прозвучали куда весомее, чем любая клятва. Лия смотрела на них, и в груди разлилось приятное тепло. Она вдруг поняла: то, что сейчас происходит в этой палате — их маленькая победа. Пока снаружи всё шло прахом, они умудрились создать здесь свой остров спокойствия. — И знаешь, — Луна снова глянула на Роджера и едва заметно улыбнулась. — По-моему, Амбридж сама всё портит. Чем сильнее она пытается нас рассорить, тем больше мы держимся друг за друга. Это как узел — чем сильнее тянешь за концы, тем крепче он затягивается. Она думает, что запугивает нас, а на самом деле просто показывает, что друзья важнее, чем баллы или дурацкие правила. Так что давай, приходи в себя. Без тебя в гостиной как-то не так, и мы будем ждать, сколько потребуется. Нам тебя очень не хватает. Роджер глубоко выдохнул, и на его бледных щеках наконец-то проступил румянец. Он потянулся к одной из книг, и рука уже почти не дрожала. Слова друзей подействовали на него получше любого укрепляющего зелья мадам Помфри. Это было то самое простое тепло, которое не запретить ни одним министерским указом.

***

— Гордон, дышите! — голос пробивался сквозь плотную серую пелену, словно Лия находилась на дне глубокого колодца, забитого ватой. Ощущения возвращались рывками, принося с собой дискомфорт: сначала она почувствовала колкий холод каменного пола, впивающийся в лопатки, затем — резкую, унизительную боль от коротких хлопков по щекам. Но окончательно в реальность её вытолкнул едкий, бьющий в самый мозг запах нашатырного спирта или какого-то его магического аналога. Лия рефлекторно дернула головой, пытаясь отстраниться от источника вони, и её веки тяжело дрогнули. Над ней, заслоняя свет редких факелов, навис темный силуэт. Лицо профессора Снейпа казалось высеченным из того же холодного камня, что и стены подземелья, — бледное, с резкими тенями в провалах глазниц и плотно сжатыми губами. — Что… что произошло? — её собственный голос прозвучал как хриплый шелест, чужой и надтреснутый. — Произошло то, что ваш ментальный щит оказался весьма прочным, — Снейп медленно убрал флакон в карман своей мантии, не сводя с неё пронзительного взгляда черных глаз. — Поздравляю, Гордон. Вот только в своём ослином упрямстве вы потратили на его удержание абсолютно все силы, доведя себя до магического истощения. Или, выражаясь более точно, выбросили все силы, как неразумное животное, которое бьётся головой о решетку, пока не выдохнется. Вставайте. Лия сделала судорожный вдох и попыталась сесть. Окружающее пространство предательски качнулось; потолок и стены на мгновение поменялись местами, вызывая приступ тошноты. Она осознала, что лежит на грязном, ледяном полу в самом центре кабинета, где только что проходила их занятие. Голова гудела так, будто по ней ударили церковным колоколом. — Твою мать… — тихо, почти одними губами выдавила она, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Следите за языком, Гордон, — в голосе Снейпа не было ярости, лишь привычное холодное раздражение, приправленное каплей яда. — Десять баллов с Когтеврана за неумение держать себя в руках даже в бессознательном состоянии. И еще пять — за ваш сомнительный словарный запас. Он нехотя протянул ей руку. Его ладонь была сухой, с длинными, тонкими пальцами, и Лия на секунду замешкалась. Это был такой нехарактерный для него жест. Но выбора не было. Она ухватилась за его предплечье, а он, не прилагая видимых усилий, подтянул её на ноги. Колени подогнулись, и ей пришлось на долю секунды опереться на его плечо, чувствуя тяжелую ткань мантии и запах трав, пороха и старого пергамента. — Стойте ровно, — скомандовал он, не делая попытки отстраниться, пока не убедился, что она обрела равновесие. — Вы выглядите так, будто встретились с дементором и проиграли ему в гляделки. То, что вы сделали — чистейшее безрассудство. Создать щит такой плотности, будучи неготовой к отдаче, — это всё равно что строить плотину из собственного тела. Вы могли выжечь себе каналы. Лия прислонилась спиной к ближайшему стеллажу с заспиртованными ингредиентами, чувствуя, как холод стекла немного отрезвляет. — Вы сами сказали… — она сглотнула, пытаясь унять сухость в горле, — что я должна защищать свой разум любой ценой. Я просто… я не хотела, чтобы вы снова видели то, что там было. Снейп прищурился, и в глубине его глаз мелькнуло нечто неопределенное — возможно, мимолетное уважение, которое он тут же поспешил скрыть за маской презрения. — «Любой ценой» не означает самоликвидацию, Гордон. Мертвый или безумный окклюмент бесполезен. Вы сильны, я признаю. Даже слишком сильны для вашего собственного блага, если не научитесь управлять этой силой. Вы возвели стену, да. Крепкую стену. Но за этой стеной вы оставили себя полностью истощённой, без сил на дальнейшее сопротивление. Что толку в крепости, если гарнизон внутри мертв от усталости? Если Темный Лорд решит взломать ваше сознание, он не будет ждать, пока вы придете в себя после обморока. Он просто перешагнет через ваше тело. Ваша задача — не возводить стены, которые обрушатся на вашу же голову, а научиться перенаправлять атаку. Вы же предпочли просто… взорваться изнутри. — Я… я была так близка, — Лия попыталась оправдаться, её голос всё ещё дрожал. — Я чувствовала, как ваш… как ваше давление ослабевает. — «Близка» — это не «достигла», Гордон. «Близка» — это то же самое, что и «провалила», но с большим количеством усилий и драматизма. Вы почувствовали, как давление ослабевает, потому что я позволил ему ослабеть. Иначе вы бы лежали здесь не пять минут, а до завтрака, возможно, с необратимыми повреждениями мозга, которые, возможно, и не были бы столь заметны, но всё же. Он отошел к своему столу, и взмах его палочки заставил стоявший там кубок наполниться дымящейся синеватой жидкостью. — Пейте. Это восстанавливающее. Не вздумайте морщиться — вкус этого зелья вполне соответствует вашему нынешнему состоянию. Лия взяла кубок дрожащими руками. Напиток на вкус напоминал жидкую медь, смешанную с полынью, но едва первый глоток обжег её горло, она почувствовала, как по венам разливается живительное тепло, а тупая боль в затылке начинает отступать. — Мы продолжим через неделю, — Снейп уже что-то писал на пергаменте, низко склонившись над столом. — И если вы снова решите продемонстрировать мне этот суицидальный героизм, я лично запру вас в больничном крыле под присмотром мадам Помфри на месяц. А теперь вон отсюда. И постарайтесь не упасть на лестнице — у меня нет времени соскребать вас со ступенек.

***

Они сидели в тишине уже почти час, и эта тишина не была тягостной или пустой. Напротив, она казалась густой и целебной, словно Выручай-комната специально соткала её из нитей спокойствия, чтобы укрыть их от безумия, царившего за порогом. Рядом с Джорджем Лие всегда было удивительно легко молчать. Ему не нужно было ничего доказывать, перед ним не нужно было держать щиты — ни ментальные, ни эмоциональные. Был прохладный, колючий мартовский вечер. Снаружи, за толстыми стенами замка, завывал сырой ветер, предвещая затяжную весну, но здесь, в их маленьком убежище, царило вечное лето. В камине весело трещали березовые поленья, выбрасывая снопы золотистых искр, а мягкий свет отбрасывал причудливые тени на горы подушек и старые книжные стеллажи. Джордж полулежал на глубоком диване, подложив под спину ворох подушек, и смотрел на огонь задумчивым, несвойственным ему серьезным взглядом. Лия устроилась рядом, спрятав замерзшие ладони под его свитером и доверчиво положив голову ему на грудь. Она слышала ровный, сильный стук его сердца — ритм, который сейчас был для неё важнее всех школьных колоколов. — Всё наладится, — тихо произнес Джордж. Его голос, чуть хриплый и низкий, отозвался вибрацией в его грудной клетке. Он наклонился и нежно коснулся губами её лба, словно запечатлевая на нём охранное заклинание. — Я чувствую, Лия. Совсем скоро всё это закончится. Мы выберемся из этого кокона, вот увидишь. Лия согласно кивнула, не открывая глаз. Ей хотелось верить ему так сильно, что на мгновение она действительно почувствовала запах свободы — не подземелий и пыльных свитков, а свежескошенной травы и ветра. Рука Джорджа почти машинально, с удивительной нежностью перебирала её волосы, выпутывая мелкие пряди, а пальцы второй руки крепко сплелись с её пальцами, создавая надежный замок. — Расскажи что-нибудь, — попросила Лия, теснее прижимаясь к нему. — Что угодно. Уведи меня отсюда хотя бы на словах. — О чем же тебе рассказать, принцесса Когтеврана? — в его голосе промелькнула знакомая теплая искорка. — Не знаю… Например, как вы живёте в Норе. Расскажи про дом. Каким ты его помнишь сейчас? Джордж на мгновение замолчал, подбирая слова, и его взгляд стал туманным, направленным куда-то далеко за пределы этой комнаты. — Нора… — он улыбнулся, и эта улыбка была полна тихой грусти и любви. — Знаешь, это самое странное место на свете. Если смотреть на него глазами министерского чиновника, то дом давно должен был рухнуть под собственной тяжестью. Он растет вверх, как попало, комната над комнатой, держится на честном слове и маминой магии. Но в этом и есть его суть. Там всегда пахнет чем-то вкусным: яблочным пирогом с корицей, свежеиспеченным хлебом или какими-то подозрительными зельями, которые мы с Фредом варим в своей комнате, пока мама не видит. Он чуть крепче сжал её руку, продолжая: — Там никогда не бывает по-настоящему тихо. В саду постоянно воюют гномы — ты бы видела, как они ругаются, когда их выкидывают за забор! На чердаке живет упырь, который обожает стучать по трубам в три часа ночи, если ему кажется, что в доме слишком спокойно. А часы в гостиной… они не показывают время, Лия. Они показывают, где мы. И мама постоянно смотрит на них. Когда все стрелки указывают на «в опасности» — это страшно, но когда они все дома — это самое большое счастье, которое только можно представить. Джордж усмехнулся, вспоминая детали. — У нас там вечный хаос. Обувь валяется вповалку у входа, на кухне всегда крутятся самомоющиеся сковородки, а по лестницам вечно кто-то носится. Но знаешь, что самое главное? В Норе ты никогда не чувствуешь себя одиноким. Даже если ты закроешься в своей комнате, ты слышишь жизнь — смех Рона, ворчание Перси, то, как папа возится в сарае с какими-то магловскими штуками. Летом мы часто выносим стол в сад, под старую яблоню, и ужинаем там до глубоких сумерек, пока не загораются звезды. И воздух там… он другой. Он замолчал, прижимаясь щекой к макушке Лии. — Я обязательно тебя туда отвезу, — добавил он с твердой уверенностью. — Мы будем сидеть на веранде, пить чай из щербатых кружек, и ты увидишь, как солнце садится за холмы Оттери-Сент-Кэтчпоул. И никакой Амбридж, никаких ментальных щитов и никакой тьмы. Только мы, запах луговых трав и это сумасшедшее здание, которое стоит только потому, что в нем слишком много любви, чтобы оно могло упасть. — Ты такая милая, Лия, — прошептал Джордж, и в отсветах камина его глаза, обычно полные озорства, потемнели, становясь глубокими и серьезными. Он заправил выбившуюся прядь ей за ухо, задержав пальцы на её щеке. — Клянусь, я бы сейчас просто зацеловал тебя до смерти. Лия приподняла бровь, и на её губах заиграла та самая хитрая, вызывающая улыбка, которая всегда действовала на близнецов Уизли как вызов на дуэль. Она чуть отстранилась, глядя ему прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли страха — только мягкое, обволакивающее лукавство. — А ты попробуй, — ответила она вкрадчивым шепотом. — Только слова — это слишком просто для тебя, верно? Джордж усмехнулся, принимая правила игры. Он медленно выпрямился, не разрывая визуального контакта, и в воздухе между ними, казалось, затрещало статическое электричество, посильнее любого заклинания. — Хорошо. Раз ты так смело ставишь условия… Назови любую цифру от одного до десяти. — Ну, допустим, восемь, — Лия прикусила губу, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Восемь поцелуев, — подытожил Джордж, и его голос стал на октаву ниже. — Считай вслух. Но предупреждаю: если собьешься или забудешь цифру, мы начнем всё сначала. И я буду очень стараться, чтобы ты сбилась. Лия затаила дыхание. Джордж медленно потянулся к ней, сокращая те немногие сантиметры, что их разделяли. Первый поцелуй коснулся её губ — легкий, почти невесомый, как полет первого весеннего мотылька. Это было лишь мимолетное касание, обещание чего-то большего, от которого по коже Лии пробежала первая волна мурашек. — Один, — выдохнула она, едва узнавая свой голос. Джордж не дал ей опомниться. Второй поцелуй пришелся в уголок её губ, чуть дольше, чуть настойчивее. Он словно пробовал на вкус её улыбку, заставляя Лию невольно податься вперед, ища продолжения. — Два… — прошептала она. Третий поцелуй был неожиданным — он коснулся её кончика носа, короткий и озорной, заставив её на мгновение зажмуриться и тихонько рассмеяться. Но смех тут же замер в горле, когда четвертый поцелуй опустился на её закрытое веко. Это было так нежно и защищающе, что Лия почувствовала, как внутри всё окончательно тает, превращаясь в теплый мед. — Четыре, — её пальцы судорожно сжали ткань его свитера. Пятый поцелуй Джордж запечатлел на её виске, там, где еще недавно пульсировала боль после тяжелого урока Окклюменции. Казалось, этим жестом он вытягивал из неё все остатки стресса и страха. Лия потеряла опору в пространстве, чувствуя только тепло его тела и запах корицы. — Пя… пять, — голос дрогнул. Шестой поцелуй медленно скользнул по линии челюсти к самому уху. Джордж едва заметно коснулся губами мочки, и Лия вздрогнула, по телу прошла электрическая искра, заставив её выдохнуть прерывисто и сбивчиво. — Шесть… — она почти забыла, как дышать. Седьмой поцелуй стал испытанием. Он опустился на чувствительную кожу шеи, прямо под ухом. Джордж задержался там, обжигая её своим дыханием, и Лия почувствовала, как её сознание плывет, а цифры в голове начинают путаться и тонуть в тумане блаженства. — Семь? — это прозвучало больше как вопрос. Она почти проиграла; уже была готова признать поражение, лишь бы он не останавливался. Но Джордж отстранился всего на долю секунды, чтобы заглянуть в её затуманенные глаза. В его взгляде триумф смешивался с нескрываемым обожанием. — И последний, — прошептал он. Восьмой поцелуй не имел ничего общего с предыдущими. Это был настоящий, глубокий и сокрушительный поцелуй в губы, в который он вложил всё то, о чем они молчали весь вечер. Это было возвращение домой после долгой бури, подтверждение того, что пока они здесь, в этой Выручай-комнате, никакая тьма снаружи не имеет власти над ними. Лия окончательно забыла про счет, правила и весь остальной мир, обнимая его за шею и отвечая с той же неистовой нежностью. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Огонь в камине почти догорел, оставляя лишь уютное красное мерцание углей. — Ну что, — с трудом выговорил Джордж, чья рыжая шевелюра была теперь окончательно взлохмачена её пальцами. — Ты не сбилась со счета? Или мне стоит… для надежности… начать с единицы? Лия посмотрела на него, её глаза сияли ярче любых звезд. — Знаешь, Джордж… — она потянула его за воротник обратно к себе. — Кажется, на цифре семь я всё-таки засомневалась. Придется повторить. Джордж тихо рассмеялся — этот смех был похож на низкий рокот грома где-то вдалеке, теплый и вибрирующий прямо у неё в груди. Он не стал спорить или подшучивать в ответ, хотя обычно за словом в карман не лез. Вместо этого он просто посмотрел на неё так, словно в этой огромной, заполненной магическими артефактами Выручай-комнате, во всем огромном замке и даже во всем мире не существовало ничего более важного, чем изгиб её губ и искорки в карих глазах. — Плохо дело, — прошептал он, и его пальцы снова начали свой медленный путь по её шее, заставляя Лию забыть о том, как правильно складывать слова в предложения. — Ошибки в расчетах у когтевранки? Это серьезный симптом, Лия. Придется лечить это методом полного погружения. Ты сама напросилась на «пересдачу». Он снова начал с единицы, но на этот раз всё было иначе. Если первая серия поцелуев была игрой, то вторая превратилась в негласную клятву. Первый поцелуй в этот раз пришелся не в губы, а в ладонь Лии. Он бережно поднес её руку к своему лицу и коснулся губами самого центра ладони, там, где сходились линии судьбы. Это было так интимно и трепетно, что у Лии перехватило дыхание. Она почувствовала себя хрупкой и в то же время невероятно сильной, потому что знала: этот парень, способный взорвать половину школы ради шутки, сейчас буквально склоняется перед ней. На двойке и тройке он целовал её пальцы, один за другим, не сводя с неё глаз, в которых отражалось пламя камина. Лия чувствовала, как по венам разливается не просто тепло, а настоящая магия — та, которую не преподают на уроках Флитвика. Это была магия абсолютного доверия. — Четыре, — прошептала она сама, когда он мягко коснулся губами её подбородка, заставляя её чуть приподнять голову. Его поцелуи становились всё более глубокими, всё более долгими. Пятый, шестой… Лия уже не считала вслух, она считала ударами своего сердца, которое, казалось, решило вырваться из грудной клетки и остаться с ним навсегда. Она запустила руки в его густые рыжие волосы, притягивая его ближе, стирая последние капли пространства между ними. В этот момент не существовало ни войны, ни Долорес Амбридж, ни страха за завтрашний день. Был только запах Джорджа — смесь жженого сахара, корицы и чего-то, напоминающего утренний лес. Когда они дошли до восьми, грань между игрой и реальностью окончательно стерлась. Это уже не был отсчет. Это был долгий, томительный момент, когда время в Выручай-комнате просто остановилось. Стены комнаты, казалось, пододвинулись ближе, создавая кокон из тени и мягкого света, защищая их от внешнего мира. — Знаешь, — прошептал Джордж гораздо позже, когда они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и Лия слушала, как его дыхание постепенно выравнивается. — Фред всегда говорит, что я слишком много болтаю. Что я пытаюсь превратить любую ситуацию в балаган. Но когда я с тобой… — он замолчал, подбирая слова, что было для него редкостью. — Когда я с тобой, мне впервые в жизни хочется, чтобы в мире стало тихо. Чтобы я мог просто слышать, как ты дышишь. Лия подняла голову и посмотрела на него. — Тебе идет тишина, Джордж, — тихо ответила она. — В ней ты настоящий. — В ней я принадлежу тебе, — поправил он её, запечатлев еще один, внеплановый, девятый поцелуй на её лбу. — А ты — мне. И пусть весь остальной мир подождет за дверью, пока у нас не закончатся цифры. А цифр, как ты знаешь, бесконечное множество. Они просидели так еще долго, глядя на то, как угли в камине превращаются в серый пепел. Впереди были тяжелые времена, экзамены, тайные собрания Отряда Дамблдора и неопределенность, которая пугала каждого в Хогвартсе. Но сейчас, в этом маленьком островке тепла, Лия знала одно: сколько бы испытаний ни выпало на их долю, она всегда сможет найти дорогу назад — к этим рукам, к этому рыжему парню и к их бесконечному счету, который они никогда не доведут до конца.