Глава 5. Между телом и памятью.

      Это случилось на шестом курсе. После зимних каникул я снова вернулась в Хогвартс.       Оминис не приехал — он слёг с тяжёлой простудой и остался у семьи. Я оказалась совершенно одна.       Прошло чуть больше полугода с тех пор, как я видела Себастьяна в последний раз. И одиночество накрыло меня так резко, будто до этого я просто не замечала, насколько оно было близко.       Ученики с других курсов и факультетов всё ещё останавливали меня в коридорах, расспрашивали о событиях пятого курса. Уже не так навязчиво, не с тем восторгом, но достаточно часто, чтобы не давать забыть. К этому добавлялось внимание семьи — тяжёлое, давящее, почти удушающее. Теперь я была «героиней нашего дома». Слово, от которого у меня начинала болеть голова.       Каждый день это накапливалось: взгляды, ожидания, вопросы, шёпот за спиной. Паника приходила волнами. А говорить об этом было не с кем — те, кто могли бы понять, были слишком далеко.       И тогда это началось.       Сначала мне казалось, что я просто ошибаюсь. Что по коридорам ходит ученик, отдалённо похожий на него. Пару раз я даже срывалась с места, пытаясь догнать это видение — и каждый раз оказывалась в тупике, одна, среди холодных каменных стен.       Потом он стал появляться открыто.       Он просто смотрел на меня. Сидел в своём любимом кресле в гостиной Слизерина. За обшарпанным столом в «Трёх мётлах». За своей последней партой.       А потом он заговорил. И говорил, и говорил.       Это было пугающе похоже на него. Его интонации. Его паузы. Его привычка смотреть так, будто он знает больше, чем говорит.       Разумеется, никто кроме меня его не видел.       Я понимала, что это — моя голова. Реакция на стресс, который копился месяцами. На одиночество, страх, давление, усталость. Но понимание не делало его менее реальным.       Пару раз я пыталась прикоснуться к нему. И каждый раз пальцы проходили сквозь — в холодную, глухую пустоту, от которой сводило ладони.       Со временем эти вспышки больного воображения стали случаться всё реже. Я всё глубже уходила в учёбу. Мы больше времени проводили с Оминисом. А популярность… популярность постепенно стала привычным фоном.       Нападки с расспросами, долгими взглядами, тяжёлыми вздохами почти сошли на нет. Все просто приняли тот факт, что я спасла их от Руквуда и Ранрока. Как будто бы я сделала это одна.       После окончания школы и свадьбы с Оминисом призрак Себастьяна исчез окончательно. Не было больше триггеров. Ничего, что могло бы снова подтолкнуть моё воспалённое сознание к мыслям о нём.       И я позволила себе поверить, что это закончилось.       Но неделю назад я провела свой первый урок — и он появился снова. Уже не школьник. Моё воображение дорисовало ему лёгкую небритость, тонкие возрастные изменения, чуть более жёсткий взгляд. Таким, каким он мог бы быть сейчас. Если бы всё ещё находился рядом.       Как же хотелось прикоснуться. Спросить, как он живёт теперь. Почему столько времени не выходит на связь. Женился ли он, завёл ли детей или…       Мерлинова борода, что за «или»? Любит ли он меня всё ещё? Я ужасна за саму мысль об этом.       Его появление выбило меня из равновесия, но за годы работы в аврорате я научилась держать лицо в любых обстоятельствах. К тому же теперь мне было с кем этим поделиться.       Наступили выходные, и я отправилась в наш небольшой, но уютный дом — провести время с мужем. — Оминис, я дома, — неловко сказала я, выбираясь из камина и стряхивая золу с блузки.       Дом ответил тишиной. Я сразу поняла: Мракс ещё на работе.       Он служил в Министерстве магии, в Отделе тайн. Занимался древней и опасной магией — выбор, который в его случае казался почти неизбежным. Первая часть этой работы касалась меня напрямую. Вторая позволяла держать под контролем то, что он ненавидел больше всего, — тёмную магию.       Оминис никогда не был бойцом. Это было ясно с самого начала. Зато проклятые предметы, древние фолианты и артефакты, остаточная магия ритуалов и чужие ошибки прошлого — здесь он был настоящим мастером. Он верил, что знание может уберечь. Что если понимать природу тьмы, ей не обязательно подчиняться. И что иногда лучший способ защитить мир — не применять силу самому, а не дать ей оказаться в чужих руках.       Наш дом стоял в стороне от главной дороги Годриковой впадины — не прятался, но и не стремился быть увиденным. Каменный, тёплого серо-медового оттенка, он выглядел так, будто стоял здесь всегда: с начала девятнадцатого века, с тех времён, когда дома ещё строили не ради показной роскоши, а ради долговечности.       Фасад был строгим, почти аскетичным: тёмная черепица, высокие узкие окна с переплётами, тяжёлая дубовая дверь, потемневшая от времени. Никаких кричащих чар — только защитные, вплетённые глубоко в кладку, старые, надёжные, почти незаметные.       Холл встречал тёмным деревом, густым зелёным цветом стен и мягким светом канделябров. Потолок уходил вверх, открывая балки — не декоративные, а настоящие, несущие, пережившие не одно поколение. Лестница поднималась вдоль стены, устланная ковром глубокого изумрудного оттенка, приглушающего шаги.       Гостиная была сердцем дома. Тяжёлая мебель, обитая тёмно-зелёным бархатом, стояла так, будто её никогда не двигали без причины. Низкий стол, камин с резной полкой, старые портреты магов, чьи имена не нуждались в подписях. Свет люстры отражался в полированных поверхностях.       Кабинет Оминиса находился на первом этаже. Там всегда пахло пергаментом, старыми книгами. Полки с фолиантами, артефакты под чарами консервации, аккуратно разложенные записи. Это было рабочее место человека, который предпочитает понимать опасность, а не бороться с ней напрямую.       Спальня — наше общее убежище — сохраняла ту же цветовую гамму: тёмное дерево, глубокие зелёные ткани, плотные шторы. Кровать с массивным изголовьем выглядела надёжной, почти монументальной. Здесь не было ничего лишнего, но каждая вещь имела вес и историю.       Моя комната была на мансарде. Не спальня и не кабинет — место, которому не нужно было оправдывать своё существование. Сюда не вели гостей, здесь не принимали решений и не обсуждали чужие судьбы. Это было единственное пространство в доме, где я могла быть не аврором, не Малфой, не женой Мракса — просто собой.       Потолок здесь уходил под углом, обнажая тёмные балки, пережившие больше, чем я могла себе представить. Камень и дерево не пытались выглядеть аккуратными — они были настоящими, шершавыми, тёплыми на ощупь. В дождливые дни крыша тихо отзывалась глухим шорохом.       Под окном стояла широкая лежанка с плотными подушками, обтянутыми тёмно-зелёной тканью. Я часто сидела там с книгой — или без неё, просто глядя в окно. Отсюда открывался вид на деревья Годриковой впадины: стволы, переплетённые ветви, туман между ними. Лес никогда не был пугающим.       Вдоль стены тянулись полки с книгами. Не рабочие фолианты и не архивы — то, что я выбирала сама. Старые сборники, личные записи, потрёпанные тома, которые перечитывают не ради знаний. Некоторые из них я никогда не открывала — просто знала, что они здесь.       Свет давала одна лампа под потолком и свеча на маленьком круглом столике. Этого было достаточно.       Это было единственное место, где я позволяла себе думать о том, о чём не говорила вслух. Сомневаться. Скучать. Вспоминать. Иногда — просто сидеть, не делая ничего.       Мы были нетипичными молодожёнами — да и семьёй в этом месте тоже. Держались обособленно. Не ходили с пирогами по соседям, не сплетничали, и я не вела светских бесед с хозяйками окрестных домов о гортензиях, непутёвых мужьях и прочих вещах, которые, казалось, служили здесь универсальным языком сближения.       С соседями мы общались всего пару раз. Впервые — на новоселье, когда на новую семью пришли посмотреть. Раньше в этом доме жила одна и та же семья, передававшая его из поколения в поколение, пока один непутёвый наследник не влез в долги и не был вынужден продать дом. Наше появление вызывало естественное любопытство.       Их смутило многое. В первую очередь — то, что муж и жена носили разные фамилии, да ещё и таких известных родов. Я действительно не взяла фамилию Мракс. Оминис не хотел, чтобы «та тёмная» часть его семьи хоть как-то ассоциировалась со мной. И потому, несмотря на все мои попытки избавиться от фамилии Малфой, я продолжала носить её.       Во второй раз соседи пришли на Рождество. Их дети пели рождественские песни, обходя все дома в округе. Мы были вежливы — но отстранённы. После этого попытки сблизиться с нами прекратились. И это было к лучшему.       Мы постоянно пропадали на работе и не хотели новых знакомств, обязательств и чужих ожиданий.       К тому же у меня были друзья — и их мне хватало. Анна Сэллоу. Пока она была жива.       Она умерла ещё на седьмом курсе. Проклятие окончательно иссушило её, а уход Себастьяна лишь ухудшил состояние, хотя до самого конца она держалась стойко, так, как умела только она.       Ещё была Поппи. И её мне тоже хватало.       Она часто пропадала — полевой сотрудник Министерства, Отдел по контролю магических существ. Мы виделись редко, но этого было достаточно. Некоторые связи не требуют постоянного присутствия, чтобы оставаться настоящими.       В остальное время мы проводили вечера вдвоём — и нам было комфортно.       Я огляделась. В гостиной был идеальный порядок. Я была уверена, что так же выглядел и весь дом. Оминис обожал чистоту и поддерживал её с почти незаметной, но неукоснительной педантичностью. Я тоже старалась — не из обязанности, а потому что в этом доме порядок был частью покоя.       Первым делом я занялась ужином. Я никогда не считала себя отменной кухаркой, но приготовить сытный, вкусный ужин умела. В этот раз я решила не мудрить: нашла нужные ингредиенты и приготовила простую пасту с морепродуктами. Потом спустилась в погреб и достала хорошую бутылку красного вина.       Времени было достаточно, и я не стала прибегать к магии. Накрыла на стол сама, соблюдая все правила этикета. Спасибо моему воспитанию — некоторые привычки остаются навсегда.       Оставшуюся часть дня я провела у камина с книгой в руках, позволяя мыслям течь медленно и без напряжения.       Он появился из камина — так же, как делал это всегда, с присущей ему спокойной элегантностью. Я затаила дыхание. Мне нравилось проверять, насколько точно Оминис чувствует моё присутствие. — Лу? — тихо произнёс он, с той самой знающей улыбкой, глядя чуть выше моей головы. — Добрый вечер, — ответила я, улыбаясь, и поднялась со своего места.       В следующий миг я оказалась в его нежных, осторожных объятиях, и мою щёку коснулся лёгкий поцелуй. — Давно ждёшь? — С обеда. Сегодня же суббота. Почему ты был на работе? — Срочно вызвали, — он слегка пожал плечами. — Привезли сомнительный предмет из одного магловского дома. Оказался проклятым, пришлось правильно изолировать. Прости… Мы же договаривались провести выходные вместе. — Не переживай, — я пожала плечами и отошла. — Мне было чем заняться. Я приготовила ужин. — Как же я рад, что ты дома, — признался он. — Если честно, я страшно проголодался. — Тогда иди переодевайся, и пойдём ужинать.       Мы ели за небольшим столом прямо на кухне. Формально у нас была столовая на первом этаже, рядом с гостиной, но пользоваться ею, когда вас всего двое, казалось глупым. Я отпила вина — тёплая, густая жидкость обожгла горло. — Значит, это снова началось?       Оминис грациозно орудовал столовыми приборами, неторопливо поглощая еду. Мы уже обсудили мою работу в школе и его дела в Министерстве. Бутылка вина опустела — и теперь я перешла к главному. — Да. Пока только один раз. Мне кажется, это из-за Хогвартса.       Он кивнул, продолжая жевать. Лишь проглотив, заговорил: — Может, вся эта идея с преподаванием была плохой затеей?       Я нервно прикусила губу и отложила приборы — аппетит пропал. Тихо подтянула ногу на стул, прижав её к груди. Раньше я бы никогда не позволила себе такой вольности, но годы, проведённые вдали от фамильного дома, сделали меня более расслабленной. По крайней мере — не на публике. — Возможно, — признала я. — Но я уже согласилась. Ты же понимаешь: как минимум этот год я обязана проработать там, пока они ищут замену профессору Гекат. — Понимаю, — он помолчал. — Может, тебе стоит сходить к доктору? — Не уверена, что это магическая болезнь. — Я вообще-то говорил о магловском докторе, — спокойно заметил он. — У них сейчас очень популярны психиатры. Говорят, в головах копаются лучше мозгошмыгов.       Я рассмеялась. — Оминис, мозгошмыгов не существует. — Пока ты не докажешь мне обратное, ты меня не убедишь, — усмехнулся он, откладывая приборы. — Так что насчёт доктора? — Можно попробовать. Хотя я не уверена, что магловский врач справится лучше наших. Не то чтобы я принижала их способности, но ты понимаешь. — Понимаю. Но ты ведь ничего не теряешь.       Он поднялся из-за стола и подошёл ко мне. В доме он ориентировался безупречно — ему уже не нужна была палочка: он знал, где что стоит, где начинается лестница, где заканчивается пространство.       Оминис протянул руку. — Пойдём наверх?       Сердце забилось быстрее. Я знала, что означает эта фраза. Вечер. Он устал после работы. Я — разогретая парой бокалов вина.       Я молча взяла его за руку и сама повела наверх — чуть поспешнее, чем было бы прилично. Наверное, мне просто очень хотелось сейчас его тепла и поддержки.       Я не стала включать основное освещение. Махнула палочкой — и несколько свечей на тумбочках вспыхнули тёплым светом. За окном уже стоял глубокий вечер: когда живёшь рядом с лесом, света почти не видно — он тонет в ветвях и отбрасывает длинные тени.       Оминис расстегнул домашнюю рубашку. Даже дома он сохранял строгий стиль и не позволял себе расхаживать в пижаме, но и рабочую одежду не носил. У него было всего несколько домашних рубашек и брюк. Он непринуждённо бросил рубашку на кресло, прошёл к кровати и опустился на мягкую перину. Кровать тихо скрипнула под его весом.       Он протянул руку, не глядя на меня. — Подожди, я даже не переоделась, — запротестовала я. — Я сам. — Что? — Я сам потом переодену тебя, — в его голосе появилась заигрывающая интонация, и от неё по коже побежали мурашки.       Я послушно подошла и встала прямо перед ним. Я была невысокого роста — мне совсем немного не хватало до пяти футов и пяти дюймов.       Его руки привычно легли мне на талию, слегка сжимая ткань тёмных брюк. Левой рукой он удерживал меня, правой потянулся вверх — осторожно, почти не касаясь. Я смотрела на него сверху вниз и любовалась тем, как тени от свечей ложатся на его лицо.       Я подняла руку и запустила пальцы в его идеально уложенные волосы. Мне нравилось, как с этим жестом исчезала вся чопорность образа. Он по-прежнему оставался утончённым чистокровным магом и аристократом — но с растрёпанными волосами становился свободнее. Настоящим.       Его тонкие, длинные пальцы ловко расстёгивали пуговицы на моей блузке. Руки пианиста — уверенные, точные, привыкшие чувствовать инструмент.       Ткань соскользнула с плеч и повисла на локтях, всё ещё заправленная в брюки. — Ты сегодня такая красивая, — тихо произнёс он, голос охрип от желания.       И я понимала: он говорил не о внешности, которую не мог увидеть, а о том, что чувствовал. Обо мне — со всеми моими трещинами, усталостью, сомнениями и страхами. Спустя столько лет я всё ещё была для него красивой.       Он признался в своей любви на седьмом курсе, но я всегда знала — влюблён он был гораздо раньше. — Я соскучился, — прошептал он.       Его пальцы скользнули по ключицам, поднялись к шее, коснулись уха. Потом ладони обхватили моё лицо, и он притянул меня к себе. Губы обожгло жаром — тёплым дыханием, близостью. Щёки горели под его руками.       Такой холодный снаружи, он всегда пылал внутри. И сегодня я была готова гореть вместе с ним.       Поцелуй — сначала осторожный — становился всё откровеннее. Мои руки беспорядочно заскользили по его телу: по плечам, по обнажённой груди. Он не был горой мышц — скорее худой, вытянутый, — и именно это делало его таким правильным. Его тело было продолжением его самого, и ничто не подходило ему больше.       Я знала каждую родинку на его коже. Знала, где прикоснуться, чтобы он вздрогнул. И мне нравилось проверять это снова и снова.       Я слегка согнула колени и провела ладонью вдоль нижней линии его тела, почти на границе брюк. Он ожидаемо вздрогнул и подался ко мне ближе. Дыхание сбилось, поцелуй стал неровным — от губ к щеке, будто ему не хватало воздуха.       Он резко потянул мою блузку вниз, и ткань соскользнула, оставив меня в одних брюках и тонкой, почти невесомой сорочке, которая уже не пыталась скрывать моего состояния.       Он ловко расстегнул боковые пуговицы — брюки упали на пол. Я неловко выбралась из них, отталкивая ногой в сторону. За ними последовали панталоны. — Иди ко мне, — тихо сказал Мракс.       Оминис притянул меня к себе и усадил на колени. Теперь я чувствовала его желание так же ясно, как своё собственное. Я нетерпеливо пошевелилась, и он усмехнулся, коснувшись губами моего оголённого плеча. — Ты такая нетерпеливая, — шепнул он. — Но я слишком давно тебя не видел, чтобы спешить. — Оминис… — выдохнула я. — Позволь мне.       Он подцепил пальцем лямку моей сорочки и оттянул её вниз. За ней последовала вторая — сорочка сползла к талии, обнажая небольшую грудь.       Оминис опустил голову и провёл влажным языком вдоль ложбинки между грудей.       Его рука опустилась на моё бедро, медленно огладила его и направилась выше — к самой чувствительной зоне.       Я не смогла сдержать протяжного стона, когда он коснулся меня там. — Он знает, что я касался тебя там первым?       Я вздрогнула и распахнула полуприкрытые глаза. Себастьян сидел в кресле напротив кровати — в том самом, куда Оминис раньше небрежно бросил рубашку. — Себастьян?.. — одними губами прошептала я.       Оминис ничего не заметил. Он продолжал целовать мою грудь, медленно двигая рукой между моих ног, полностью поглощённый мной — и не догадываясь, что сейчас я вижу совсем другое.       Это была, пожалуй, самая дикая сцена из всех, в которых мне доводилось оказываться. Его наглые, тёмные глаза бесстыдно скользили по мне — по телу, открытому, дрожащему. И рядом — Оминис, тёплый, настоящий, живой… и абсолютно слепой к этому вторжению. — Когда я трогал тебя там, — продолжил Себастьян, чуть наклоняясь вперёд, — ты была куда сдержаннее. Боялась тех звуков, что издавал твой грязный рот.       Я прикрыла глаза, пытаясь избавиться от непрошеного призрака прошлого. Когда снова открыла их, кресло было пустым.       Я облегчённо выдохнула и нервно хихикнула в тот момент, когда дыхание Оминиса защекотало мою шею. — Не вижу ничего смешного, Малфой, — произнёс он, и в следующую секунду резко развернул меня, повалив на мягкую перину.       Холодное постельное бельё резко контрастировало с моей разгорячённой кожей.       Оминис навис надо мной — уязвимый, разгорячённый, возбужденный. Последовал ещё один глубокий, чувственный поцелуй. Мои руки сами потянулись к его брюкам. Он помог избавиться от них — быстро, нетерпеливо. Следом с кровати полетела и моя сорочка.       Мы остались совершенно обнажёнными в комнате, освещённой всего парой свечей. Мне вдруг стало неловко — мысль о том, что моё обнажённое тело могут увидеть, заставила меня машинально сжаться. Разумом я понимала: Мракс не видит. Но ему и не нужно было зрение, чтобы смотреть на меня и видеть полностью, до последнего движения, до каждого вздоха.       Он мягко раздвинул мои ноги, проведя ладонью по колену. Мы на мгновение замерли в этом положении — слишком близко, слишком напряжённо. — Если ты сейчас этого не сделаешь, я уйду в другую комнату, — шутливо пригрозила я.       В тот же миг он подмял меня под себя, навалился телом — не придавливая, опираясь на согнутые в локтях руки — и вошёл.       Протяжный стон сорвался с губ. Я выгнулась в пояснице, беспорядочно цепляясь за него, словно за спасательный круг. Каждый раз это было одновременно и приятно, и болезненно. Он дал мне время привыкнуть к этим ощущениям, прежде чем начал двигаться. Я вцепилась в его плечи.       Кровать заскрипела, изголовье глухо постукивало о стену. Простыни зашуршали, смешиваясь с моими стонами и его прерывистым, тяжёлым дыханием. — Со мной ты кричала громче. Может, потому что со мной тебе действительно нравилось? Насмешливый голос прозвучал прямо у моего уха.       Я повернула голову и увидела Себастьяна. Он вальяжно развалился на второй половине кровати, лежал на боку, опираясь головой на руку, и с нескрываемым интересом рассматривал моё лицо. — А может, всё дело в том, что ты до сих пор мечтаешь обо мне по ночам, когда Оминис спит, отвернувшись к стене.       Неправда.       Он прекрасно слышал мои мысли — мне даже не нужно было отвечать. — Меня не обманешь. Я у тебя в голове, Кас.       Оминис ускорил темп, и я прикрыла глаза, выгибаясь сильнее и цепляясь ногами за его бёдра, стараясь отвлечься от навязчивого видения. — Ты не сможешь кончить. Он не помогает тебе, — снова раздался раздражающий шёпот. — Давай я тебе помогу.       Да чтоб тебе пушишка в глаз языком ткнула. Отвали от меня.       Новый толчок. Мне стало ужасно неловко — я вела мысленный диалог с призраком бывшего, пока Оминис изо всех сил старался сделать мне приятно.       Какой кошмар. — Забавно, правда? Ну же, будет весело, — Себастьян придвинулся ближе. На миг мне показалось, что я чувствую его дыхание на щеке, хотя это, конечно, было невозможно. — Потрогай себя там, — его шёпот отчётливо прозвучал у меня в голове. — Ну же.       Я сама не знала, что заставило меня послушаться — собственное возбуждение или желание, чтобы он наконец исчез.       Я потянулась рукой к своей чувствительной зоне и сначала осторожно провела пальцами — почти невесомо.       Оминис чуть отстранился, но продолжил двигаться плавно. Он наклонился и провёл языком вдоль моей шеи с левой стороны. С правой же Себастьян нашёптывал, как именно мне следует двигать рукой. — Здесь мягко. А теперь надави чуть сильнее… да, вот так. Сожми. Теперь вверх и вниз. Умница, Кас. Покажи, как ты хочешь меня, — говорил он тихо, с придыханием, с хрипотцой в голосе.       Я сильнее сжалась, чувствуя, что мне действительно это нравится, что тело буквально начинает гореть. Левой рукой я вцепилась в спину Оминиса, сжимая кожу и оставляя на его чувствительной, бледной коже красные следы.       Он ускорил темп, угадывая моё состояние, и я усилила ласки рукой.       Мы продолжали постепенно наращивать темп. Движения моей руки стали жёстче, толчки Оминиса — беспорядочнее. Я чувствовала: он уже на пределе. — Лу… я почти… — на выдохе произнёс Мракс. — Я… я тоже, — сквозь стон ответила я. — Давай, ускорься, Кас, — голос стал требовательнее. — Посмотри на меня.       Я послушно посмотрела на Себастьяна — и именно в этот момент моё тело пронзила протяжная судорога, от кончиков пальцев до самой макушки. Я выгнулась, с шипением прикусив губу.       Оминис протяжно застонал, весь сжался, отстранился и вцепился в мою талию, сильно сжимая её пальцами. — Вот так, Кас… вот так, малышка, — удовлетворённо, на выдохе произнёс Себастьян, буквально растворяясь у меня на глазах.       Оминис опустился на его место, продолжая тяжело переводить дыхание. Мы молчали — только громко дышали, пытаясь прийти в себя.       Это был самый странный секс в моей жизни. Мне было стыдно — на все девяносто девять процентов. Но этот один процент…