Глава 10. Семейный вечер.

      Для многих возвращение домой — приятная передышка после долгих приключений, уют и забота. Моё же возвращение в отчий дом каждый раз становилось новым испытанием. Конечно, оно не было столь опасным и безумным, как испытания Хранителей на пятом курсе или битва с Ранроком и Руквудом, но расслабиться в поместье я не могла никогда.       Казалось бы, именно дома ты можешь перестать следить за тем, как выглядишь и что говоришь. Но в семье Малфой всё обстояло иначе. С самого детства нас приучали тщательно контролировать каждое движение, каждое слово. Даже проснувшись утром и спустившись к завтраку, мы уже должны были выглядеть безупречно. Чистая, выглаженная домашняя одежда, больше напоминавшая парадную, аккуратно уложенные волосы, а с возрастом — ещё и косметика.       А когда до пятого курса ты являешься сквибом среди чистокровных волшебников, требования становятся лишь строже. Раз ты не можешь прославить семью магическими талантами, значит, обязана завоёвывать расположение общества иначе — как безукоризненно воспитанная, красивая, достойная представительница рода. Меня часто выводили в свет: балы, званые вечера, светские рауты — не как гостью, а как украшение семьи Малфой. При этом мне строго запрещалось упоминать об отсутствии у меня магических способностей.       В остальное время я почти не выходила из дома. Родители уверенно сообщали гостям, что я учусь за границей, в другой школе по обмену, пока я тихо пряталась в своей комнате на верхнем этаже поместья, подальше от чужих взглядов и лишних вопросов.       Я абсолютно уверена: если бы у моих родителей был выбор — я или другой ребёнок, но с магическими способностями, — мне пришлось бы расти в другой семье. Но всё изменилось после моего пятнадцатилетия. Мало того что у меня наконец проснулись способности, так я ещё и стала героиней Хогвартса: в шестнадцать лет одолела группировку гоблинов и поспособствовала поимке и ликвидации банды Руквуда.       Теперь я была не просто красивым украшением, но и семейной «гордостью». Впрочем, это почти не повлияло на отношение ко мне внутри дома. Я всё так же оставалась неугодной — из-за своего спесивого характера. Я не разделяла семейных ценностей, не стремилась быть удобной и предпочитала держаться особняком. Я отказалась поселиться с Оминисом в поместье и всеми силами минимизировала любой контакт.       Наверное, это их задело. Какая жалость.       Мы с Оминисом решили не пользоваться камином поместья — захотелось немного пройтись пешком. Он взял отгул ещё с утра и занимался покупкой подарка для моей матушки, я же успела провести несколько занятий. На удивление, работа преподавателем начинала мне нравиться. То ли из-за моего прошлого, то ли из-за фамилии, а может, всего сразу, но ученики смотрели на меня с благоговением и почти не шалили. Разве что первокурсники — но там шалости происходят не из злого умысла, а от незнания.       Мы аппарировали неподалёку от поместья. Оно располагалось в Уилтшире — спокойном, малонаселённом регионе с мягкими холмами и широкими открытыми пространствами. Поля здесь тянулись на многие километры, разделённые узкими дорогами, живыми изгородями и редкими каменными оградами. Леса встречались часто: высокие деревья росли плотными группами, между ними даже днём держалась тень. Воздух был прохладным и влажным, особенно по утрам и после дождя. Погода менялась медленно — облака держались низко, солнце показывалось ненадолго, а туман стелился по низинам и вдоль дорог.       Населённых пунктов здесь было немного. Небольшие деревни и усадьбы располагались на расстоянии друг от друга, скрытые за холмами и лесополосами. Случайных прохожих почти не встречалось, а большинство дорог вели либо к частным владениям, либо дальше, вглубь региона.       Наверное, именно эта местность и погода оставили у меня приятные воспоминания об Уилтшире с детства. Я любила убегать в сад, прятаться в лабиринтах живых изгородей, подолгу сидеть в беседке подальше от поместья. Пожалуй, это и было главным плюсом моего пребывания здесь.       Я взяла Оминиса под локоть — он, как всегда, галантно выставил руку вперёд — и чуть приподняла подол платья, чтобы тот не путался под ногами. В этом наряде было тяжело и неудобно ходить. В обычной жизни я предпочитала брюки, шаровары или юбки, едва доходившие до щиколоток. Всё дело было в удобстве — особенно когда тебе постоянно нужно быть готовой к нападению. Но в светской жизни брюки на женщине считались дурным тоном.       Разумеется, мы должны быть утончёнными феями, а не просто людьми.       Меня раздражали бесконечные оборки и количество ткани, которое приходилось носить в платьях. Весь этот наряд ощущался невыносимо тяжёлым, хотя швея и постаралась сделать его максимально лёгким.       Волосы тоже пришлось собрать в подобие вечерней причёски. Оминис выглядел безупречно — впрочем, как и всегда. Чёрный сюртук, из-под которого виднелась коричневая жилетка, белая рубашка и шейный платок шоколадного оттенка, на тон темнее жилета. Чёрные брюки и лакированные туфли завершали образ, строгий и продуманный до мелочей.       В руке он держал палочку — ту самую, что всегда безошибочно указывала ему путь. Казалось, у неё были собственные глаза, передающие Оминису очертания окружающего мира. Мы с Себастьяном не раз шутили, что эта палочка почти разумна. — Тебе некомфортно? — Оминис чуть повернул голову в мою сторону и даже опустил её, словно действительно смотрел на меня.       За всё время, проведённое вместе, он изучил меня почти полностью: мой рост, телосложение, привычки, реакции, настроение. Я в очередной раз поправила подол платья. — Это ещё терпимо. Больше всего мне не нравится корсет, — я попыталась вдохнуть глубже, но косточки неприятно впились в рёбра. — Хочешь, мы уйдём пораньше?       Я улыбнулась и сжала его руку, продолжая держаться за локоть. — Думаю, брат не слишком этому обрадуется.       Мне было не всё равно, какими остаются мои отношения с семьёй. Эти связи держались не на родстве и уж точно не на теплоте. Да, я часто вела себя бунтарски, порой отстранённо, но всё равно продолжала появляться на важных приёмах и участвовать в значимых событиях. Всё упиралось в деньги и влияние. Нельзя просто взять и перестать быть Малфой.       С детства я привыкла к тому, что мне не нужно думать о том, что я буду есть завтра, во что одеваться и что делать с порванным платьем. Когда ты растёшь в очень состоятельной семье, рано или поздно начинаешь понимать ценность денег — и то, как с их помощью решается большинство проблем. Было бы ложью утверждать, что я перестала от них зависеть финансово. Да, у меня, как и у Оминиса, была работа. Но доход от неё и возможности моей семьи различались слишком сильно, чтобы это можно было игнорировать.       К тому же родственники Оминиса давно растратили своё состояние. Кроме знатной фамилии, у них осталось лишь несколько древних артефактов. Сначала они были против нашей свадьбы. Мраксы часто вступали в браки с родственниками, стремясь сохранить чистоту крови — мне кажется, именно поэтому в их семье всё и зашло так далеко. Но стоило им узнать, что я Малфой и что наша семья безумно богата, как гнев быстро сменился на показную благосклонность.       Правда, они ещё не знали, что Оминис не собирался ни приводить меня в их дом, ни помогать ненавистной родне.       Его старшие братья и сёстры славились любовью к пыткам — не только по отношению к маглам, но и к самому Оминису. Именно поэтому мой муж не переносил любое насилие и жестокость. Удивительно, как в семье тёмных магов, буквально живших гордыней и жестокостью, смог появиться человек, настолько на них не похожий. — Я могу поговорить с Кассием, — спокойно предложил он. — Сказать, что тебе стало дурно. — Я могу даже изобразить, как меня тошнит, и тогда он с радостью нас отпустит, — я тихо рассмеялась. — Всё нормально. Это всего лишь один вечер.       Мы медленно шли по просёлочной дороге. Гравий мягко хрустел под ногами, шаги звучали приглушённо. Впереди уже начинала вырисовываться территория нашей семьи — ровные линии изгородей, тёмные силуэты деревьев.       Территория поместья начиналась с чётко обозначенной границы. Живые изгороди, аккуратно подстриженные и выстроенные по строгой геометрии, отделяли владения от окружающих земель. Я знала: за ними начиналось пространство, где всё подчинено порядку и традициям. Внутренние дороги были вымощены светлым камнем и тянулись между садами и аллеями, постепенно выводя к дому.       Сады располагались террасами. Ближе к поместью — парадные участки с ровными газонами, симметричными клумбами и фонтанами. Дальше — более закрытые зоны: лабиринты из живых изгородей, узкие дорожки, беседки, скрытые среди деревьев. Эти места использовались редко, но за ними всегда следили. Здесь не допускали запущенности.       Само поместье стояло в центре владений, слегка возвышаясь над садами. Оно было массивным, вытянутым, построенным из светлого камня, который в пасмурную погоду казался почти серым. Высокие окна располагались строго симметрично, линии крыши и башен подчёркивали статус дома. Перед главным входом находился круглый фонтан, к которому вели ровные дорожки.       Фасад выглядел безупречно ухоженным. Я не видела на нём следов времени или небрежности. Вечером в окнах загорался тёплый свет, делая дом заметным издалека. Садовые фонари вдоль аллей освещали путь равномерно, не оставляя тёмных участков.       Поместье всегда воспринималось мной не как дом в привычном смысле. Скорее как место, созданное для приёмов, официальных встреч и соблюдения семейных правил. Всё здесь напоминало о статусе и о том, что ты находишься на территории рода Малфой.       Мы вошли через главные ворота и сразу заметили, что многие гости уже прибыли.       Вдоль подъездной аллеи стояло множество карет. Маги по-прежнему предпочитали этот вид транспорта, снисходительно посмеиваясь над магглами с их так называемыми автомобилями — постоянно ломающимися, шумными и извергающими клубы едкого дыма. — Уже много гостей, — шепнула я Оминису на ухо. — Вижу карету твоей семьи.       Мы как раз проходили мимо неё. Извозчика поблизости не было — скорее всего, он вместе с остальными отправился в домик для прислуги, чтобы переждать вечер и отдохнуть, пока их господа приятно проводят время.       Оминис едва заметно напрягся. Я почувствовала это по мышцам руки, за которую продолжала держаться. — Надеюсь, Весперия приехала одна… или хотя бы без Марволо, — сухо ответил он, чуть поджав губы.       Больше, чем отца, Оминис ненавидел Марволо. Его старшего брата. Тот особенно любил издеваться над младшим Мраксом. Впрочем, и Азарел, отец Оминиса, был отвратительным человеком — как и Весперия, которая являлась ему матерью лишь по названию. — Они не посмеют вести себя неподобающим образом в нашем доме, рискуя растерять последние крупицы своего прежнего статуса, — сказала я и остановилась, взяв Оминиса за руки. — Ты переживаешь за меня? Не нужно, — он улыбнулся своей мягкой, чуть грустной улыбкой. Но я заметила, как дёрнулся мускул на его щеке, выдавая нервозность. — Если они посмеют что-нибудь тебе сделать, я превращу их в хорька. Или прокляну, — я дотронулась ладонью до его щеки.       Перчатка была холодной, и я испугалась, что прикосновение могло оказаться неприятным. Я уже собиралась убрать руку, но он накрыл мою ладонь своей. — Почему каждый раз ты грозишься превратить кого-то именно в хорька? — спросил он и поцеловал мою ладонь сквозь перчатку. — Не знаю. Это забавно, разве нет? — я тихо хихикнула.       Мой смех оказался заразительным, и Оминис тоже рассмеялся. — Наверное. — Ладно, пойдём. Не будем задерживаться здесь дольше, чем необходимо.       Мы продолжили путь. Всё празднество перенесли в сад на заднем дворе.       Сад на заднем дворе был полностью подготовлен к приёму гостей. Пространство расчистили и расширили: дорожки подсветили, газоны аккуратно подстригли, а вдоль аллей расставили высокие фонари с тёплым магическим светом. Он был мягким, неярким, но достаточным, чтобы освещать лица и столы, не оставляя сад в полумраке.       В центре располагались длинные столы для фуршета, накрытые светлыми скатертями. На них аккуратными рядами стояли блюда с закусками, десертами и фруктами, серебряные подносы с бокалами, графины с напитками. Всё было выстроено симметрично, без излишеств, но с явным вниманием к деталям — так, как это всегда делали в нашем доме.       Между столами и аллеями неспешно передвигались официанты в тёмной форме. Они тихо предлагали напитки, меняли пустые бокалы, следили за тем, чтобы гостям не приходилось ждать. Их движения были отработанными и почти незаметными, словно они старались не привлекать к себе лишнего внимания.       Сад наполнялся голосами, негромким смехом, звоном стекла. Гости собирались небольшими группами, беседовали, осматривались, обсуждали последние новости. Вечерний воздух был прохладным, но приятным, и свет фонарей делал пространство уютнее, смягчая строгие линии сада.       Всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть на дне рождения моей матери — сдержанно, продуманно и безупречно. — Лукреция Кассиопея Септима, — раздался звонкий голос моей матушки. При всей своей сдержанности она умела говорить так, что её слышал любой прохожий в радиусе нескольких сотен метров.       Я вздрогнула от неожиданности и машинально натянула приветливую улыбку, заметив, что она вместе с отцом уже направляются в нашу сторону. — Скажи мне, дорогая, почему ты опаздываешь на каждое наше празднование? — укоризненно произнесла мама, аккуратно подставляя щёку для поцелуя.       Мне стоило немалых усилий, чтобы не закатить глаза. Я лишь слегка коснулась её щеки, неловко приподнявшись на носках. Следующим был отец — ему пришлось наклониться, чтобы я смогла дотянуться. — Добрый вечер, — как всегда холодно и сдержанно поприветствовал он нас.       Отец давно отошёл от дел, передав все заботы о семье Кассию. Он предпочитал проводить время в поместье или в закрытых мужских клубах: пить кофе, обсуждать последние изменения в политике и экономике. Сейчас он уже не был тем человеком, которого я помнила из детства. Тогда он был ко мне абсолютно равнодушен. Иногда, случайно сталкиваясь со мной в коридоре, он удивлённо приподнимал брови — словно не ожидал, что я всё ещё здесь. Или вообще существую.       То ли с возрастом, то ли после событий пятого курса он наконец смирился с моим присутствием и даже позволял целовать себя в щёку. Будто мне это доставляло удовольствие.       Старый гордец.       Мама же была женщиной куда более сложной и временами чрезмерно экспрессивной. Воспитанием детей она почти не занималась, оставив это гувернанткам. Её интересовали светские мероприятия, балы, салоны, званые вечера и партии в вист с подругами. По своей истеричной натуре она замечала меня лишь тогда, когда я снова делала что-то не так. «Не так» — исключительно по её мнению. Я не так одевалась, не так ела, не так пила и, вероятно, даже дышала неправильно.       Зато Аурелия, моя старшая сестра, всегда была безупречна. Для матери существовала только она — эталон идеальной женщины. Друзилла, ещё одна моя сестра, хоть и старалась быть с ней наравне, всё равно проигрывала в красоте, изяществе и во всём прочем. Про нас с Ливией и говорить было нечего. Мы были лишь товаром на выданье, а теперь — лицом её удачной партии.       Партии, в которую играли все матери нашего круга: успей выгодно выдать дочерей за успешных и богатых. — Здравствуй, Оминис, рады тебя видеть, — продолжила моя матушка. — Здравствуйте, — он слегка склонил голову в вежливом поклоне и протянул небольшую бархатную коробочку, которую достал из кармана сюртука. — Это мне? — нарочито громко и радостно воскликнула мама, так, чтобы на подарок обратили внимание все окружающие.       В коробочке лежало изящное ожерелье, украшенное рубинами цвета «голубиной крови» — насыщенно-красными, с едва заметным фиолетовым отливом. Я не знала, как он это делал, но Мракс всегда выбирал по-настоящему безупречные украшения.       Мама восхищённо ахнула и забрала коробочку из рук зятя. — Ох, не стоило… — Бросьте, нам в радость порадовать вас, — улыбка Оминиса была безупречной: аккуратной, лёгкой и удивительно невинной.       Ради приличия мои родители поинтересовались нашим здоровьем и делами. Мама отдельно отметила, что сегодня я выгляжу особенно хорошо — без своих брюк и мужских рубашек.       После показной любезности и демонстрации того, насколько наша семья якобы дружна, они наконец оставили нас в покое. — Мне нужно выпить, — устало протянула я.       Оминис прикрыл рот рукой, скрывая тихий смех. — Конечно, смейся, смейся, — я легонько пихнула его в бок и подозвала официанта.       Забрав с подноса два фужера шампанского, я протянула один Оминису, а второй оставила себе. Если мой муж лишь слегка пригубил напиток, то я почти залпом осушила весь бокал. Вечер только начинался, а я ещё даже не встретила всю свою родню — и уже чувствовала себя выжатой, как лимон. — Оминис.       Я заметила, как на этот раз напрягся мой муж. К нам подошёл взрослый мужчина; тёмные волосы его уже изрядно тронула седина. Он опирался на трость, слегка прихрамывая. Костюм на нём был потёртым, явно не новым — следы долгого и небрежного ношения выдавали привычку не заботиться о внешнем виде. — Азарел, — холодно отозвался Оминис, поворачиваясь на источник голоса. — Щенок. Я, вообще-то, твой отец, а не приятель, — прошипел мужчина, после чего перевёл взгляд на меня. — Лукреция, с каждой нашей встречей ты всё больше расцветаешь.       Я даже не попыталась ответить улыбкой.       На фоне семьи Мраксов мои родственники казались почти безобидными. Азарел был воплощением всего, что я не выносила: надменности, жестокости, сексизма и уверенности в собственной исключительности. Род Мраксов с каждым годом угасал всё сильнее, но они продолжали считать себя выше остальных — лишь благодаря родству со Слизерином и Певереллами.       Он снова повернулся к сыну и сжал его плечо — не слишком сильно, но достаточно, чтобы удержать. — Не пишешь, не приходишь, благами не делишься. Так хорошо пригрелся между ног Малфоев, что о семье заботиться перестал.       Оминис резко вырвался из хватки, чуть оттолкнув отца. Он нащупал мою руку и завёл меня себе за спину, словно инстинктивно закрывая от Азарела.       Несколько ближайших гостей обернулись в нашу сторону, явно уловив надвигающуюся драму. — Не забывай, где ты находишься. Прекрати вести себя так, — голос Оминиса слегка дрогнул от с трудом сдерживаемого гнева. — Азарел, рады видеть тебя в нашем доме, — за спиной старшего Мракса неожиданно появился мой брат.       Я даже не заметила, как Кассий подошёл к нам.       Это заставило Азарела нервно улыбнуться и расплыться в наигранной, натянутой учтивости. — Кассий… как ты вырос. Полная копия отца. Небось уже вовсю всем здесь управляешь? — Отец передал мне все дела и решил отдохнуть, — спокойно кивнул Малфой. — А вот мой паршивец, Оминис, не так охотно помогает своей семье. — Насколько я помню, этим должен заниматься Марволо. — Конечно, конечно, — усмехнулся Азарел. — Мой старшенький старается ради семьи. Но разве не все дети должны участвовать в её процветании? Не так ли, Лукреция? — ехидно добавил он.       Оминис уже собирался ответить на очевидную колкость отца, но его опередил Кассий. — Старшие вполне могут справиться с возложенными обязанностями. Если, конечно, есть что развивать.       Я заметила, как Азарел сильнее сжал рукоять своей трости. Если в мою сторону и в сторону Оминиса он ещё позволял себе грубость и ядовитые замечания, то в адрес Кассия — уже нет. Теперь у моего брата было больше влияния и денег, чем у угасающего рода Мраксов. — Было приятно увидеть вас, — процедил Азарел. — Но вы понимаете, здоровье уже не то.       К тому же нужно позаботиться о Весперии — в последнее время она чувствует себя неважно. — Конечно, Мракс. Было приятно вас видеть. Передайте вашей супруге пожелания скорейшего выздоровления, — ровно ответил Кассий. — Хорошего вечера, — Азарел буквально выплюнул это напоследок и поспешил удалиться, зализывать уязвлённое самолюбие. Скорее всего — отыгрываясь на первом попавшемся извозчике.       Кассий проводил его взглядом и повернулся ко мне. — Сестра. — Брат.       Он хотел сказать что-то ещё, внимательно оглядев меня и моё платье, но его окликнули. Кассий лишь коротко кивнул и поспешил удалиться в сторону позвавших его гостей. — Кассий только что помог нам избежать неловкого инцидента, — отстранённо заметил Оминис.       Я перевела взгляд на его лицо, и сердце невольно сжалось. Он выглядел мрачнее тучи: брови были нахмурены, пальцы нервно сжимали ткань сюртука. Ему было стыдно за свою семью, и я почувствовала это безошибочно. — Оминис, пойдём, — я взяла его за руку и увела подальше от гостей и столов.       Чуть дальше в саду стояла небольшая беседка, скрытая за высокими деревьями. Она была выполнена из светлого камня, с тонкими колоннами и резными перилами. Крыша поддерживалась арками, увитыми вьющимися растениями. Внутри стояла простая скамья и небольшой столик, поверхность которого уже успела покрыться тонким слоем вечерней влаги.       Здесь было заметно тише. Шум гостей и смех остались позади, лишь издалека доносилась музыка, которую наигрывали приглашённые музыканты. Свет фонарей сюда почти не доходил, и пространство освещалось мягко и приглушённо, создавая ощущение уединённости, редкой для этого вечера. — Присядь.       Я усадила его на скамью и опустилась перед ним на корточки, сжимая его холодные руки. — Прости меня. Я ничего не сделал, чтобы решить эту проблему сам, — устало выдохнул он, склоняясь ко мне.       Наши лбы соприкоснулись. Я закрыла глаза и сжала его руки сильнее. — У тебя отвратительные родители.       Он болезненно скривился, а потом горько усмехнулся. — Правда, что ли. — Но ты совершенно на них не похож, Оминис, — я оставила смазанный поцелуй на его щеке. — Ты совсем не Мракс.       Ещё один поцелуй — в прикрытое веко. — Ты удивительный и прекрасный мужчина.       Я коснулась губами уголка его рта. — Я тебя…       Я не успела договорить. Он резко притянул меня к себе, схватив за талию, и жадно, словно ждал этого весь вечер, накрыл мои губы поцелуем. Он не давал мне вставить ни слова — каждый раз, когда я пыталась что-то сказать, поддержать его, он снова припадал к моим губам, лишая дыхания и мыслей.       Корсет начал мешать ещё сильнее, сдавливая грудь, которая прерывисто поднималась от каждого его поцелуя и прикосновения. — Лукреция… — его голос был тихим и надломленным. — Без тебя я никто. Испуганный мальчишка, который боится магии, боится своей семьи. Боится остаться один в темноте, боится поднять голову и сказать хоть слово.       Он провёл рукой по моей щеке, осторожно коснувшись пальцами моих губ, всё ещё тёплых и влажных от поцелуев. — Оминис… — выдохнула я. — Но с тобой я чувствую, что имею право на голос. Право на существование, — он крепче прижал меня к себе. — Я не выдержу без тебя.       Корсет болезненно впился в кожу, но я почувствовала боль совсем другого рода — от его слов. Спустя столько времени он всё ещё оставался тем самым сломленным мальчиком, живущим под тяжестью собственной семьи.       Я обхватила его за шею и прижала к себе так же крепко, понимая, как сильно ему сейчас нужны эти объятия.       Он боялся темноты, но жил в ней с рождения. Он не хотел насилия, но оно окружало его каждый день. Он хотел любви, а получал презрение и ненависть самых близких. В школе ему так и не удалось обзавестись большим количеством друзей — свои страхи и неуверенность он прятал за маской надменности и отстранённости.       И вот из всех его немногочисленных друзей рядом с ним осталась лишь я. Себастьян исчез. Анна умерла. Если уйду я — он останется совсем один, наедине со своей темнотой. — Я никуда не уйду, — сказала я чётко, давая ему обещание. — Не оставлю тебя, слышишь?       Оминис молча кивнул, утыкаясь носом мне в шею и обжигая кожу горячим дыханием.       По телу пробежали мурашки.       Он осторожно поцеловал меня в шею. Потом ещё раз. И ещё. Провёл языком тонкую линию к ключице и оставил поцелуй в небольшой ямке. — Что ты делаешь? — я смущённо улыбнулась, чувствуя, как начинаю буквально гореть изнутри. — Я соскучился. Мне не нравится, что ты живёшь в Хогвартсе. Мне тебя не хватает, — говорил он тихо, почти шёпотом, продолжая согревать мою кожу дыханием. — Я знаю. Но это временно. Я уже согласилась, и ты меня поддержал. — Знаю. Но теперь жалею об этом, — он игриво прикусил кожу у ключицы, и я не смогла сдержать смех. — Прекрати, это неприлично. Мы всё-таки на светском мероприятии. — Но мы здесь одни, — возразил он. — А если нас кто-то увидит?       Оминис вздохнул и отпустил меня. Потом поднялся сам и помог встать мне. — Тогда, может, хотя бы станцуешь со мной? — Прямо здесь? — Да. Пока никто не смотрит.       Я улыбнулась и прильнула к нему. Музыканты играли вальс Шарля Гуно из оперы «Фауст». Музыка звучала приглушённо, доносилась с другого конца сада, но это нас мало волновало.       Мы закружились в неспешном, тягучем вальсе — под шорох моего платья и далёкую игру инструментов. Мне вдруг стало спокойно и легко, словно ещё мгновение назад я не утешала сломленного Оминиса. Он тоже, казалось, чувствовал себя лучше: уверенно держал меня за руку и талию, соблюдая все приличия, не опуская ладонь ниже положенного.       Я попыталась повести, но он мягко не позволил. Безошибочно выведя нас из беседки, он повёл меня по траве в такт музыке, выстраивая чёткие шаги. Плавно кружил, а я с удовольствием уходила в повороты под его рукой. Улыбка не сходила с моего лица, пока танец не закончился. — Спасибо, — мягко сказал он. — Это тебе спасибо. — Может, вернёмся? Есть шанс, что нас уже потеряли. — Ты прав. Я ещё не успела натянуто улыбнуться всей своей семье… и, кажется, мне нужно ещё шампанское.       Оминис рассмеялся и обнял меня за талию. — Пойдём найдём тебе шампанское.