Глава 18. Обещание Рождества.

      Близилось Рождество.       Замок уже несколько дней украшали огромные ели, расставленные в коридорах, залах и даже в классах преподавателей. Их ветви были покрыты инеем — лёгким, почти невесомым, словно на иголках запутались клочья холодного облака.       Парящие свечи под потолком Большого зала и раньше создавали ощущение сказки, но теперь их свет стал мягче, теплее. От него хотелось укутаться в плед, устроиться в кресле у камина и взять в руки большую кружку горячего какао.       С зачарованного потолка, похожего на ночное небо, медленно сыпался снег. Он ложился на волосы, на плечи, на раскрытые ладони — и тут же таял, оставляя за собой короткий, почти приятный холод, резко ощущаемый на фоне тёплого, наполненного свечным светом зала.       Над главным камином, на каменной стене с вырезанным гербом школы, висел рождественский венок. Яркие красные ягоды и тёмные листья казались почти слишком живыми и инородными на фоне серого камня.       Лукреция не любила Рождество и Новый год — и на то у неё было несколько причин.       Во-первых, её день рождения приходился на тридцать первое декабря. Пока весь дом жил ожиданием праздника — запахом запечённой индейки с каштанами, шумом голосов, подготовкой к полуночи — она получала своё короткое поздравление в самом начале дня.       Без особого внимания. Будто это была формальность, которую нужно закрыть до настоящего торжества.       Подарки лишь закрепляли это ощущение.       Аурелия передаривала старые платья — слишком широкие в плечах и бёдрах, с едва заметными, но всё же видимыми изъянами: затяжками, пятнами от чая или кофе, маленькими дырками на подоле.       Друзилла приносила игрушки, давно потерявшие свою целостность: у одних не хватало конечностей, у других — волос или глаз.       Северин ограничивался сухим, отстранённым поздравлением, а Лидия — наспех сорванным букетом из сада, в котором чаще чувствовалась спешка, чем забота. В их защиту можно было сказать, что в собственные праздники они и сами редко получали подарки лучше, а потому едва ли могли подарить Лукреции что-то более стоящее.       Только Кассий подходил к этому иначе.       Он дарил ей книги.       Сложные, плотные, исписанные заклинаниями и заметками по магии.       Его подарки были аккуратными, продуманными… и самыми болезненными.       В них не было насмешки. Только нескрываемое напоминание о том, кем она была на самом деле.       И всё же она читала их.       Часами. Днями. Ночами.       Запоминала заклинания, повторяла движения, пыталась воссоздать то, что было описано на страницах. Брала обычную палку, найденную в саду, и снова и снова повторяла движения, надеясь, что в какой-то момент что-то изменится.       Что хоть раз — получится.       Но не получалось.       Никогда.       И тогда она плакала.       Тихо, по ночам, в своей комнате.       Родители же дарили ей дорогие, но абсолютно не подходящие для неё вещи. Драгоценности с вычурно большими камнями — сапфирами, изумрудами. Они казались слишком взрослыми для юной Лукреции и совершенно не подходили ей по ощущению.       Она не любила такие громоздкие украшения, которые слепили глаза своей показной дороговизной. Вместо золота она предпочитала серебро — оно лишь подчёркивало её белые волосы и светлую кожу. Вместо дорогих изумрудов ей больше нравились лунные камни, завораживавшие мягким молочным оттенком и переливами, словно в их глубине запуталась радуга.       Если же ей дарили платья, то обязательно ярких цветов — розовые, цвета фуксии, жёлтые, увешанные весенними цветами. На ней они смотрелись нелепо и несуразно. Матушка, казалось, старалась поскорее «выгодно пристроить» дочь, но почему-то одевала её слишком ярко — словно стремилась привлечь внимание к редкой, диковинной вещи.       Из всей семьи только Люциан дарил ей действительно то, что нравилось.       Он сам смастерил для неё браслет из лунных камней, готовил зелья с жидкой удачей и другими приятными эффектами. Часто приглашал её делать это вместе с ним, и она училась у него, хоть и была лишена возможности стать настоящим зельеваром.       Он мог уговорить домового повара приготовить её любимое мороженое с мятой и лавандой. Подарил кружевной зонтик, заметив, что она часто обгорает на солнце, — и Лукреция носила его с собой, пока мягкая ткань совсем не износилась.       Возможно, только Люциан делал её день рождения хоть сколько-то приятным.       Но это была не единственная причина, почему она не любила эти праздники.       Она слышала, с какой любовью и торжественным ожиданием все ждут этих праздников.       Как уже повзрослевшие дети возвращаются домой, как вся семья собирается за общим столом, как все выглядят счастливыми — полными любви друг к другу и взаимной поддержки.       В их семье праздник отмечали иначе.       Закатывали роскошные вечера, где вместо уютной семейной атмосферы приходилось изображать из себя аристократа, а не ребёнка, который мечтает проснуться утром и открыть подарки, спрятанные родителями под ёлкой.       Обычно вечер перетекал в утро, и уставшая Лукреция без сил падала на кровать в своей комнате — с натёртыми новыми туфлями ногами и тяжёлой головой от нехватки воздуха из-за тугого корсета. Пальцы ещё долго помнили жёсткость ткани, а в ушах звенели голоса, от которых нельзя было скрыться.       Таким образом, с конца декабря дни для неё становились скорее похожи на пытку, чем на праздник.       Вот и сейчас, сидя в Большом зале Хогвартса и без удовольствия ковыряя ложкой в каше, поданной на завтрак, Лукреция обречённо ожидала письма из поместья, где родители, скорее приказом, чем приглашением, попросят её приехать на все новогодние праздники.       Она знала, что оно придёт.       Ей ужасно этого не хотелось.       Особенно теперь, когда она впервые увидела, что жизнь может быть не такой невыносимой, как ей всегда казалось. — Ты уже достаточно поиздевалась над своим завтраком. Скажи, что он тебе сделал? — Себастьян поставил локти на стол и, опустив голову на ладони, с интересом наблюдал за тем, как Лукреция нещадно атаковала ложкой свою кашу.       Малфой выдохнула, положила ложку и отодвинула от себя тарелку. — Что-то случилось? — Оминис аккуратно провёл салфеткой по губам и отложил её на тарелку. Он сидел по другую сторону от неё. В отличие от Себастьяна, он придерживался этикета за столом и не мог позволить себе положить локти на стол.       Они были такими разными, но почему-то всё равно оставались лучшими друзьями.       Лукреция каждый раз задавалась вопросом, как собранный, педантичный Оминис способен выносить вздорный, шебутной характер Сэллоу, и как Себастьян не устаёт от постоянных наставлений, причитаний и критики Мракса. — Всё в порядке. Просто зимняя хандра. Ну знаете, по вечерам холод пробирается даже под одеяло, не высыпаюсь, — Малфой сказала это почти небрежно, будто сама не придавала значения своим словам.       Но Оминис всегда чувствовал больше, чем она позволяла себе показать.       Он не стал спорить. Только едва заметно нахмурился, и это было красноречивее любых слов. — Хандра, говоришь, — протянул Себастьян, чуть наклонив голову. — Скоро же праздники. Разве это не должно поднимать настроение? — Я не очень люблю праздники, — ответила Лукреция, не поднимая взгляда. — Почему? — искренне удивился он.       Оминис едва заметно кивнул, будто заранее соглашаясь с её ответом. — Шумно, — пожала плечами Лукреция.       Себастьян фыркнул. — Достались же мне друзья. Один не любит праздники, вторая их избегает.       Лукреция на мгновение подняла взгляд на Оминиса.       Она прекрасно понимала, почему он тоже не любит праздники.       Всё упиралось в одно и то же.       Семья.       Они часто гуляли по утрам перед занятиями. Мракс называл это медитацией — и в этих разговорах было больше правды, чем в любых официальных ужинах.       Она уже знала достаточно.       Знала, почему с ними стараются не связываться.       Знала, почему разговоры с ними пытаются закончить как можно быстрее.       Высокомерные. Жёсткие. Привыкшие к власти.       Но дело было даже не только в этом.       Оминис однажды рассказал ей правду.       Его братья и сестра, по воле родителей, использовали непростительные заклинания на маглах — просто чтобы развлечься.       А когда он отказался…       Они не колебались.       Круциатус.       На собственном брате.       Лукреция тогда не сразу нашла, что сказать.       Ей казалось, что хуже её семьи быть не может.       Но она ошибалась.       И это открытие почему-то не приносило облегчения.       В Большом зале кто-то громко рассмеялся. За соседним столом обсуждали подарки, каникулы, поездки домой. Среди них Лукреция заметила Имельду — та приветственно кивнула, явно разделяя радость сидящих рядом.       Лукреция едва заметно кивнула в ответ и поднялась со скамьи. — Идёмте, а то опоздаем к профессору Чесноук. — Надеюсь, сегодня мы не будем работать с жующей капустой. В прошлый раз она искромсала мне весь галстук, — Себастьян поднялся следом. — Просто нужно правильно с ней обращаться, а не пытаться заглянуть ей между челюстями, — заметил Оминис, тоже вставая.       Себастьян привычно взял Лукрецию за руку, чуть притягивая к себе — слишком старательно играя возлюбленного. — Разве тебе не интересно узнать, есть ли у них глотка? — рассмеялся он. — Ты переигрываешь, Себастьян, — фыркнула Лукреция, глядя на него снизу вверх.       Он обаятельно улыбнулся и склонился ниже. — О нет, малышка Малфой, это я ещё не доигрываю.       Оминис тихо фыркнул, его мутные зрачки чуть закатились, выдавая раздражение. — Ваш спектакль уже никого в школе не интересует. Зачем продолжаете? — Видишь ли, мой друг, — Себастьян аккуратно накрутил выбившийся из причёски локон Лукреции себе на палец, склоняясь ещё ближе, — если мы перестанем, все подумают, что мы расстались. А это новая волна разговоров. И тогда нашей малышке Малфой станет куда сложнее покидать спальни после отбоя.       За соседним столом несколько слизеринок оживлённо зашептались — расстояние между лицами Лукреции и Сэллоу стало почти неприлично маленьким. — Если ты сейчас не прекратишь, я тебя ударю, — тихо, сквозь зубы произнесла Лукреция. — Не знаю, что ты собираешься делать, но, как порядочный человек, я ей обязательно помогу, — невозмутимо добавил Оминис.       Себастьян усмехнулся и чмокнул воздух рядом с губами Лукреции.       Девушки рядом довольно взвизгнули и зашептались ещё громче. — Оминис, доставай палочку, — холодно произнесла Лукреция.       Зал озарился задорным смехом Сэллоу. — Боюсь, боюсь, — он отпрыгнул от неё, подняв руки. — Кто последний до теплиц — тот делает за всех домашку! — Как будто ты её вообще делаешь, — выгнул бровь Мракс.       Лукреция проследила, как Себастьян выбежал из зала, продолжая подначивать их на ходу. — Меня всегда удивляло одно: он столько читает и знает, а оценки всё равно плохие. Будто он занимается чем угодно, только не учёбой.       Оминис пошёл вперёд и жестом позвал её за собой. — Раньше он не был таким. Несмотря на характер. — В смысле? — В нашей компании скорее Анна была тем самым проблемным ребёнком, — спокойно ответил он. — А Себастьян был примерным из близнецов.       Лукреция шла рядом, с любопытством разглядывая его. — Я уже несколько раз слышала про Анну. Кажется, она очень интересная. — Да, она удивительная. — Я слышу в твоём голосе восхищение, — Лукреция лукаво улыбнулась, с удовольствием замечая, как на лице Оминиса проступает румянец.       Он откашлялся, пытаясь вернуть себе привычную невозмутимость, но выглядел от этого только более неловко. — Конечно я ею восхищаюсь. Она моя подруга. — Мм, — протянула Лукреция, продолжая его смущать. — А обо мне ты бы так же сказал?       Малфой едва сдерживала смех, замечая, как от прежней бледности Оминиса не осталось и следа — теперь он казался почти пунцовым. — Ты всегда краснеешь, когда смущаешься? — Я… просто… ты… Мерлинова борода, Лукреция, — он не выдержал и рассмеялся.       Лукреция тоже тихо засмеялась.       Когда их смех стих, до теплиц оставалось совсем немного. У массивных металлических дверей Оминис неожиданно коснулся её плеча, заставляя остановиться. — Мм? — Я бы сказал о тебе то же самое. Ты тоже удивительная, Лукреция.       Он слегка улыбнулся и прошёл вперёд, открывая двери.       Теперь настала очередь Лукреции удивляться. Она на мгновение замерла, проследив за тем, как Мракс легко распахнул тяжёлые створки и жестом пригласил её пройти первой.       Она послушно шагнула внутрь и, поравнявшись с ним, тихо произнесла: — Спасибо.       Не уточняя, за что именно.       Оминис лишь кивнул и направился к правой теплице, где уже собирались ученики.       Лукреция последовала за ним.       Теплицы Хогвартса всегда казались ей отдельным миром, отрезанным от остального замка.       Здесь было теплее, чем в коридорах, и заметно влажнее. На стеклянном потолке скапливались капли воды, иногда они срывались вниз и падали на листья или землю. Сквозь стекло проходил рассеянный дневной свет, делая зелень ярче.       Вдоль проходов стояли деревянные ящики, глиняные горшки и длинные столы с рассадой. Растения были разными: одни выглядели обычными, другие — явно магическими.       Некоторые слегка двигались, реагируя на прикосновения или шаги рядом. У отдельных растений листья складывались или, наоборот, раскрывались при приближении. В глубине теплицы что-то время от времени щёлкало.       В центре стояло большое дерево.       Его ствол был широким, с тёмной, неровной корой. Корни частично выступали из земли, переплетаясь между собой. Листья плотные, тёмно-зелёные, с гладкой поверхностью.       Лукреция остановилась на секунду, разглядывая его. — Когда Себастьян стал плохо учиться? — продолжила разговор Лукреция. — Когда Анна заболела.       Малфой кивнула. Она и сама уже догадалась об этом.       Проклятие, наложенное на сестру Сэллоу, явно повлияло на него сильнее, чем он показывал. За любознательностью и лёгкостью скрывалось напряжение.       Лукреция видела это.       В крипте — по разбросанным книгам. В тренировках — по тому, с каким остервенением он иногда сражался. В его выборе книг — далеко не безобидных. — Вы долго, — голос Сэллоу отвлёк её от мыслей.       Лукреция обернулась. Он стоял у входа в теплицу, скрестив руки на груди и опираясь плечом о дверной проём. — Это ты просто решил побежать вперёд, словно нам по шесть лет, — спокойно ответил Оминис, явно закрывая тему с Анной. — Вы же понимаете, что вам обоим придётся делать моё домашнее задание. — Нет, Сэллоу, — Лукреция подошла к нему первой и показала язык, — никто с тобой не играл. — О, вот это действительно по-взрослому, — рассмеялся Себастьян. — Мне было у кого учиться. Идёмте, профессор уже вышла.       Все трое заняли свои места, когда профессор Мирабель Чесноук начала урок.       Профессор стояла у центрального стола, рядом с несколькими тяжёлыми глиняными горшками. — Сегодня мы будем работать с прыгающими ядовитыми бобами, — спокойно произнесла она. — Они не представляют серьёзной опасности, если соблюдать дистанцию, но могут доставить вам немало неприятностей.       В одном из горшков что-то резко дёрнулось, и из-под слоя земли на секунду показался тёмно-зелёный, плотный боб, тут же исчезнув обратно. — Основная особенность этих растений — быстрая реакция на тепло и движение, — продолжила Чесноук. — Если поднести руку слишком близко, они попытаются «атаковать».       Она протянула руку в перчатке к горшку. Почва тут же вспучилась, и боб резко выскочил вверх, ударившись о ткань перчатки и отскочив обратно. — Ваша задача — извлечь их из земли и поместить в защитный контейнер, — профессор указала на небольшие металлические коробки с отверстиями. — Работаете аккуратно, не делая резких движений.       На столах перед учениками уже лежали плотные перчатки и короткие щипцы. — Лучше использовать их, а не руки.       Себастьян хмыкнул, натягивая перчатки. — Ну наконец-то что-то поинтереснее. — Это ровно то, что ты не должен говорить перед началом задания, — спокойно заметил Оминис.       Лукреция молча надела перчатки и наклонилась к своему горшку.       Почва выглядела ровной.       Ничего не происходило.       Она поднесла щипцы ближе.       Сначала — ничего.       А потом боб резко вырвался наружу.       Движение было слишком быстрым.       Лукреция дёрнулась, отшатнувшись, щипцы выскользнули из пальцев.       И в этот момент что-то произошло.       Боб перед ней… замедлился.       Не полностью.       Но достаточно, чтобы это было заметно.       Его движение стало вязким, будто он пробивался сквозь сопротивление. Он всё ещё пытался прыгнуть, но уже не так резко — словно что-то удерживало его.       Лукреция замерла.       Она не понимала, что происходит.       А вот Себастьян — понял.       Он резко выпрямился.       Боб дёрнулся вперёд, ударился о край горшка и исчез в земле. — Осторожнее, — быстро бросил он, делая шаг ближе, как будто просто решил вмешаться. — Ты слишком близко держишь руку.       Его голос звучал легко.       Скрывая нарастающее напряжение. — Я… да, — Лукреция быстро кивнула, поднимая щипцы. — Просто неожиданно.       Себастьян не ответил сразу.       Он наклонился чуть ближе, делая вид, что рассматривает её горшок.       Со стороны это выглядело как обычная помощь. — Это твоя магия? — шепнул он тихо, так, чтобы слышала только она. — Не знаю… Я просто испугалась, и вот, — Лукреция посмотрела на свои руки, затем на горшок. — Может, ты стала сильнее после испытания? — тихо продолжил он. — Может быть, — выдохнула она. — Всё точно хорошо? — Да-да, я в порядке. Иди к себе, на нас уже начинают смотреть, — смущённо ответила Малфой.       На них и правда стали поглядывать. Один из учеников довольно громко заметил: — Вы что, даже на пару минут друг от друга оторваться не можете? Мы вообще-то на уроке. — Заткнись, Пруэтт, — лениво отмахнулся Сэллоу. — Да как ты со мной разговарива…       Профессор Чесноук кашлянула, привлекая внимание. — Вы уже пересадили своих бобов? Потому что я не вижу иных причин для разговоров. Нарастающий спор тут же оборвался.       Себастьян без лишних слов вернулся на своё место.       Профессор Чесноук окинула класс внимательным взглядом и, убедившись, что все заняты делом, продолжила: — Напоминаю: извлечённые бобы сразу помещаете в контейнер. Не держите их в руках дольше необходимого.       В теплице снова установился рабочий шум. Где-то щёлкнуло, кто-то тихо выругался, один из учеников поспешно захлопнул крышку контейнера, когда боб попытался выскочить обратно.       Лукреция сосредоточилась на своём горшке.       На этот раз она действовала осторожнее.       Щипцы вошли в землю под углом, она не торопилась, выжидая. Почва слегка дрогнула, и боб резко вырвался вверх — но теперь она была готова.       Одно точное движение.       Она перехватила его и сразу опустила в контейнер, захлопнув крышку.       Металл глухо щёлкнул.       Рядом Себастьян работал быстрее и менее аккуратно. Один из бобов выскочил у него из рук и ударился о край стола. — Да чтоб тебя… — пробормотал он, ловя его. — Судя по звуку, ты снова всё делаешь слишком резко, — спокойно заметил Оминис, не отрываясь от своей работы. — Я же говорил, с ними так не работает. — Я просто проверяю теорию, — отмахнулся Себастьян. — Уже третий раз.       Лукреция едва заметно усмехнулась, закрывая очередной контейнер.       Постепенно шум стихал.       На столах выстраивались металлические коробки с аккуратно запертыми бобами. Некоторые ученики переглядывались, сравнивая результаты, кто-то тихо обсуждал, у кого получилось быстрее.       Профессор прошлась между рядами, проверяя работу, и остановилась рядом с их столом. Оминис уже аккуратно разложил перед собой пять контейнеров — все закрыты, без лишних следов повреждений. Лукреция успела пересадить три боба, действуя осторожно и без лишней спешки.       У Себастьяна же на столе стоял всего один контейнер.       Внутри него боб недовольно дёргался, резко подпрыгивая и ударяясь о стенки — на его поверхности были заметны повреждения. — Мистер Сэллоу, — спокойно произнесла Чесноук, — это не тот результат, к которому стоит стремиться.       Себастьян усмехнулся, опираясь ладонями о край стола. — Он хотя бы жив.       Боб в контейнере в этот момент особенно сильно ударился о крышку.       Оминис едва заметно вздохнул. — Ненадолго, если ты продолжишь в том же духе.       Лукреция опустила взгляд, пряча улыбку.       Профессор ничего не ответила, только коротко кивнула и двинулась дальше.       После занятий ребята прошли в общую гостиную Слизерина и устроились на мягких диванах, обитых зелёным бархатом. Левитирующий чайник тут же разлил чай по чашкам и подал их. — Мм, зелёный — самый вкусный, — довольно отметила Лукреция. — Так значит, ты не любишь праздники и не хочешь их отмечать, — протянул Себастьян, возвращаясь к их утреннему разговору. — Нет. Но, боюсь, мне всё равно придётся поехать домой. На Новый год родители всегда устраивают приём. Приглашают друзей, знакомых, партнёров… и просто влиятельных людей. — А Рождество? — А что Рождество? — Вы его отмечаете? — Не очень. Обычно уже за месяц до Нового года все заняты подготовкой, и до Рождества просто не доходит. — Может, тогда отметишь его с нами? — предложил Себастьян. — Что? — Лукреция даже не сразу поняла, что он сказал. — Я каждый год езжу с Себастьяном в Фелдкрофт на Рождество. Дом у него небольшой, но места должно хватить, — спокойно добавил Оминис. — Вы правда приглашаете меня? — Лукреция удивлённо посмотрела на них. Она явно не ожидала, что они захотят провести праздники вместе. — Конечно. Тебе давно пора познакомиться с Анной. К сожалению, дядя Соломон там тоже будет, но мы постараемся держаться от него подальше, — Себастьян подмигнул. — А Новый год можем провести у тебя. Говоришь, там будет большой приём? — Вы хотите на него пойти? — Лукреция удивилась ещё больше. — Не то чтобы очень, — поморщился Оминис. — Там, скорее всего, будет моя семья. — Эй, не кисни. Не можем же мы оставить малышку Малфой одну на Новый год. Без нас ей станет совсем скучно. У тебя же там нет случайно подружек из высшего света, которые нас заменят?       Лукреция покачала головой. Слишком резко. И тут же смутилась — у неё в принципе никогда не было друзей. — Тогда решено. Рождество у меня, Новый год у тебя. Твоя семья не будет против? — Я… не знаю. Я напишу им. Раньше ко мне не приезжали друзья, но у нас есть гостевые спальни. Думаю, я смогу это устроить.       Она соврала.       Лукреция совсем не была уверена, что ей позволят пригласить кого-то в дом. Не то чтобы её мнение вообще что-то значило.       Хотя Лидии однажды разрешили привести подругу… Но это была девушка. А здесь — двое парней. Это могло выглядеть слишком дерзко. Неприлично.       Лукреция вдруг резко сжала руку в кулак и тихо ударила себя по ладони, словно собираясь с силами. — Я попробую, — она кивнула, будто убеждая не их, а саму себя.       Себастьян рассмеялся. — Ты как будто на войну собираешься. У тебя настолько строгие родители? — Да, — уклончиво ответила Лукреция.       Она не собиралась посвящать их в то, какими на самом деле были отношения в её семье.       Хотя их появление в поместье рано или поздно всё равно всё покажет.       Лукреция только надеялась, что хотя бы при посторонних всё будет… иначе.       В конце концов, главное правило этого дома было простым: держать лицо. — Тогда собирай вещи. Через два дня мы отправляемся в Фелдкрофт.       Лукреция почувствовала, как сердце резко ускорило ритм.       Первый праздник в её жизни, который она проведёт не дома.       С друзьями.       Мысль оказалась неожиданно… приятной.       Она не сдержала улыбку и, чтобы не выдать себя, поспешно прикрыла губы чашкой. — Хорошо, — тихо сказала она. — Я буду готова.