Глава V "Эгоист"

Элиан, скованный правдой, которую сам же выпросил, поравнялся с сестрой. Его шаг бессознательно вошёл в ритм с её шагом, но глаза были прикованы к собственным ботинкам, вздымающим рыжую пыль. Он шёл, перемалывая внутри одно и то же, как жернова — слова Хагуна, хруст костей, безмолвный приговор Молчуна. Сколько прошло времени — он не знал. Минуты слились в монотонный гул в ушах, биение сердца и хруст песка. Краем зрения он ловил лишь мелькание её поношенных штанин. Кассия время от времени бросала на него короткие, острые взгляды — как проверяют натяжение тетивы. Её губы сжимались, выдавая понимание горькой правды, сказанной Хагуном. Слова главы каравана слышали все. Сделали вид, что не слышали. Прошёл час, а может, два. Солнце сместилось, и тени поползли вперёд. Элиан снял с пояса флягу. Движения были медленными, механическими. Он взболтал её, услышав редкий плеск на донышке, открутил крышку и сделал два коротких, экономных глотка, лишь чтобы смочить пересохшее нёбо. Вода была тёплой и плоской на вкус. — Элиан… — тихо, даже необычно нежно сказала Кассия, — поговорим? Он продолжал идти, уставившись на свои ботинки. — О чём? — его собственный голос был глухим, выжатым. — Обо всём. О пути. О его цене. И… о той боли, что ты сейчас носишь в себе. Элиан медленно, с трудом, будто преодолевая сопротивление, повернул к ней лицо. Он не сказал ни слова. Просто смотрел на неё запавшими, потухшими глазами. Взгляд его был пустым, но при этом неотрывным — редкое, почти детское ожидание в его обычно подвижных чертах. Кассия заговорила, и её речь, всегда рубленая и точная, теперь спотыкалась. Она подбирала слова, будто перебирала чужие, незнакомые инструменты. — Дальше будет хуже. Мы в пути всего ничего, а это уже… — она сделала жест рукой, словно отсекая что-то невидимое у его груди, — …уже так тебя калечит. Она замолчала, глядя в марево впереди, собираясь с мыслями. — Твой мир… он из пергамента и тишины архивов. Ты мыслишь… идеями. Концепциями. — Она выговорила это слово осторожно, как бы пробуя его на вкус. — Ты черпаешь силу в принципах, оставленных прошлым. Чем-то… светлым. Даже если это и наивно. Последнее слово не прозвучало как укол. Оно повисло в воздухе мягко, с почти неуловимой ноткой усталой нежности. — Буду с тобой честна, — продолжила она, и её голос снова приобрёл твёрдость, но на этот раз — твёрдость признания. — Когда я тебя впервые увидела всерьёз… ты казался мне ошибкой. Абсурдом. Как человек с такими взглядами может быть ещё цел? Я не находила ответа. Но именно такие, как ты… с этой искрой внутри… вы делаете мир… хоть чуточку живее. Как луч света в тёмной комнате. Бесполезный для дела. Но без него… комната — просто каменный мешок. Она резко обернулась к нему, поймав его всё ещё неподвижный взгляд. — Такие, как ты, нужны этому миру. Но не здесь. Не в этих бездушных песках. Твоё место — за стенами. Там, где ты можешь превращать мысли в чертежи, а чертежи — во что-то настоящее. Я… я знала о тебе. Ещё до нашей встречи. Навещала архив. Видела тебя за столами. Тогда я видела в тебе лишь причину всех своих бед. Олицетворение того, на что отец променял меня с матерью. Её голос дрогнул, и она на секунду закусила губу. — Потом я поняла. Ты тоже рос в клетке. Просто твоя клетка была из камня и книг. И ты… в его глазах тоже не оправдал надежд. Он сдал тебя в этот архив, как списывают бракованную деталь. Она выдохнула, и в её глазах, всегда таких жёстких, мелькнуло что-то уязвимое и беззащитное. — Я к чему это всё? Твоё место не здесь, Элиан. Не мучай себя, не ломай. Твоя находка записей о Роднике — похожа на красивую сказку. Слишком хорошую, чтобы быть правдой. Завтра вечером мы будем в Хэне. Давай… давай отдохнём там. А потом… повернём назад. Домой. Просто вернёмся домой. Она произнесла последнее слово почти шёпотом, и оно повисло в звенящей тишине между ними, как последнее предложение о капитуляции, в котором была вся её непрошибаемая, шрамированная любовь. Элиан не ответил. Его взгляд медленно оторвался от её лица, пополз вперёд, по линии горизонта, где марево пустыни сливалось с небом. Туда, где должен быть Родник. Его пальцы сжались в тихом, едва заметном спазме. Воздух, который он вдохнул, обжёг лёгкие — не жарой, а тяжестью выбора. Элиан не ответил. Мышцы его щёк подёргивались мелкой дрожью. Он сглотнул, но в горле было пусто и сухо. Его взгляд, вместо того чтобы встретиться с её, упёрся в точку у неё на плече — в продранную заплату на робе. Кассия, выдержав паузу в три неспешных шага, резко выдохнула через нос. Её пальцы разжались, отпустили его взгляд, и она повернула голову вперёд, к линии горизонта. Её спина стала чуть прямее, шаг — чуть жёстче. А где-то сзади, сквозь песчаную дымку, на него смотрели чёрные, немигающие глаза. И ждали. Тишину между ними заполнил нарастающий шум. Не просто ветер, а низкое гудение, будто впереди работал огромный механизм. Песок под ногами сменился — с мягкой пыли на крупный, хрустящий зернистый шлак. Воздух пошёл волнами: горячая струя, потом — неожиданно холодный порыв из какой-то щели. Элиан почувствовал, как от этих перепадов мурашки побежали по его предплечьям. Он непроизвольно потер ладонью о бедро Ризза на своём импровизированном троне привстала, упираясь коленом в деревянный каркас. Рука скользнула к поясу, и в следующее мгновение в её пальцах уже блеснула сложенная подзорная труба. Ловким движением она вытянула её, вжалась окуляром в глазницу и уставилась вперёд, вдоль коридора русла. Секунды тянулись. Она опустила трубу. — Через километра два — стена летучего песка. Ветер гонит её поперёк русла. Всё заволакивает. Не вижу ни верхних кромок, ни что по бокам. Варианта два: ждать, пока уляжется. Или идти вслепую. Голос её был плоским, сухим. Хагун, шагавший чуть впереди, сбавил темп. Его кулак в потёртой перчатке поднялся к губам, замер. — Низиф! — оклик прорвал завывающий на подступах ветер. Развернулись все трое: сам Принц Улья и его неотлучные тени — Сигр и Хелеф. Их хитиновые маски были повёрнуты с одинаковой, неестественной синхронностью. — Дальше — слепота, — бросил Хагун, не вдаваясь в подробности. — Глаза в стократ острей. Любой выступ, любая тень. Низиф ответил не словом, а лишь коротким, почти неосязаемым наклоном головы. Антенны на его голове дрогнули, улавливая невидимые токи воздуха. Он развернулся и, не ускоряя шага, повёл караван вниз, по осыпающемуся склону в пасть ущелья. Стены русла, высотой в пару этажей старого здания, сомкнулись над ними. Ветер, до этого ревущий где-то сверху, обрушился вниз неожиданно — не порывами, а плотной, давящей стеной звука. Он не резал — он давил на уши, нависая сплошным гулом, в котором тонули все остальные шумы. Сверху, с кромок, сыпался непрерывный поток сухого, колкого песка, сеявшийся сквозь одежду и скрипевший на зубах и мелких острых камней. Два коротких, пронзительных свиста — резких, как уколы иглой, — разрезали гул. Их издала Ризза. Шаг каравана резко, почти судорожно, замедлился. Гарру заворчали, почуяв перемену. Элиан и Кассия инстинктивно приподняли головы, глаза метнулись по стенам, затенённым теперь ранними сумерками. Хруст и Гок, шевельнувшись, как одно целое, высвободили своё оружие — один тяжёлый топор, другую — широкую, короткую «доску». Они не приняли стойку, но их спины напряглись, а взгляды, обычно ленивые и рассеянные, заострились, сканируя верхние края пропасти. Ликр и Меза, будто по незримой команде, прижались к бокам гарру, стараясь слиться с их шкурой. Шёпот и вовсе растворился — ни звука, ни намёка на его присутствие. Сам Хагун беззвучно снял с плеча свою нагинату. Лезвие, тускло блеснув, заняло положение вполоборота от тела. Его голова теперь не поворачивалась — она вращалась медленно и плавно, отмечая каждый камень, каждую трещину в песчанике над ними. Даже безупречный треугольник Низифа распался и перестроился. Теперь Принц шёл посередине, а Сигр и Хелеф — вплотную по бокам, их плечи почти касались его. Они образовали живую стену, прикрывающую его с флангов. Длинные, прямые клинки в их руках были обнажены и опущены вниз, но не касались земли — они были на весу, готовые взметнуться в любой миг. Сзади, замыкая шествие, пятился Молчун. Его багровый хитин сливался с темнеющими в закате тенями. Огромная сабля была в его руке. Он не смотрел вперёд — его фасеточные глаза, казалось, впитывали всё пространство позади, каждый метр пройденного пути, выискивая предмет малейшего движения. Он был живым, беззвучным часовым, отсекающим угрозу со спины. — Что происходит? — голос Элиана сорвался, потерявшись в воющем пространстве между стенами. Его глаза бегали от медленно идущего Хруста к почти неподвижным стражам Низифа. Кассия ответила, не отводя взгляда от левого края русла. Её губы едва шевельнулись, и слова долетели до него тонким, напряжённым лезвием шёпота, которое всё же перерезало гул ветра: — Ризза что-то увидела. Или почуяла. Будь готов ко всему. Её собственная рука уже сжимала рукоять монтировки, направлено вверх, к возможной угрозе. Элиан, сжимая до побеления губы, поспешно сдернул с пояса дзюттэ. Холодный металл дрогнул в его потной ладони. Он вглядывался в нависающие стены, в клубящуюся песчаную дымку впереди, пытаясь понять, откуда ждать удара. И главное — чего. Караван медленно полз по дну каменной ловушки. Воздух гудел сплошной стеной, и каждый шаг давался с усилием. Сверху, с краёв русла, сыпался не только песок. Пара мелких, острых камней, подхваченных вихрем, предательски ударила Элиана по макушке. Тюрбан смягчил удар, но не погасил резкую, яркую вспышку боли. Лицо его скривилось в немой гримасе. Он даже не вскрикнул — звук потерялся бы в рёве ветра. Десять метров. Пятьдесят. Ничего, кроме всепоглощающего гула и колючей песчаной хмари. — Эй, Стрелялка! — рявкнул Хруст, его голос пробился сквозь шум, грубый и нетерпеливый. — Мож, тебе показалось?! Ризза не удостоила его ответом. Она замерла в своей стойке, словно изваяние, прижав приклад арбалета к щеке. Даже Хагун бросил на неё короткий, вопрошающий взгляд поверх плеча. Ризза, не отрывая глаза от прицела, лишь едва заметно, почти скептически, покачала головой: нет. Пока нет. Но что-то не так. Хагун кивнул, и его крик, натянутый как струна, разрезал пространство: — Не расслабляемся! Глаза по краям держим! Ещё двадцать метров. И ветер, будто накопив ярость, ударил с новой, неистовой силой. Он уже не гудел — он выл, бросаясь на них сплошной, тяжёлой стеной. Песок взметнулся, образовав перед ними крутой, зыбкий подъём. Караван, взобрался на гребень этой пыльной дюны. И тут русло предало их. Стены ущелья внезапно разошлись, будто гигантский меч рассек каньон поперёк. Они вышли на открытый, размытый ветрами участок. Исчезла даже тень укрытия. Фланги каравана обнажились перед неумолимой силой пустыни. Ветер, почуяв свободу, с диким рёвом обрушился на них шквалом, подняв непроницаемую, колышущуюся стену из песка и мелкого гравия. И сквозь эту мелькающую, рвущуюся пелену зашевелились силуэты. Сначала — смутные тени, дрожащие миражи. Но с каждой секундой, с каждым порывом ветра, они становились чётче, плотнее, многочисленнее. — Фланги! — резкий, почти механический щелчок голоса Низифа прозвучал как выстрел. Его антенны вздрогнули, уловив массовое движение. — Фланги! — тут же, хриплым рёвом, продублировал Хагун, уже разворачивая нагинату. И стена песка разорвалась. Они высыпались с обеих сторон не как воины, а как стихийный обвал — с воплями, больше похожими на предсмертные хрипы. Мятежные фермеры. Имперские селяне. Призраки пустоши в лохмотьях, прикипевших к иссушенной коже. Лица, обожжённые солнцем, с потрескавшимися, окровавленными губами. Глаза — дикие, сухие, горящие не яростью, а отчаянием животного, загнанного в угол голодом и жаждой. Их оружие было позором для самого понятия войны: согнутые мотыги, самодельные копья с обожжёнными наконечниками, ржавые обломки клинков, тяжелые металлические штыри. Их было человек двадцать. Может, тридцать. Нестройная, обезумевшая лава, которая, словно один организм, бросилась на караван, размахивая своим жалким железом в немом крике о жизни, которую пришли отнять. Хаос начался в тишине — тишине, заглушённой воем бури. Бой начался не с лязга стали, а с глухого, влажного хлюпанья. Первый фермер, несущийся на Хруста с поднятой мотыгой, даже не успел её опустить. «Доска» Гока, опережая крик, описала короткую, страшную дугу. Это было не фехтование — это был удар молота по глиняному горшку. Кость и железо встретились с глухим треском. Фермер отлетел в сторону, и его крик оборвался, едва начавшись. Но сзади уже лезли ещё трое. Пронзительный свист Молчуна разрезал рёв бури, точный, как укол иглы. Гок резко, по команде, рыча, развернул своё тяжеленное оружие. Но пространства не было. Сбитые в кучу, обезумевшие от отчаяния люди лезли под самое лезвие, хватая его за одежду, пытаясь укусить, повалить. «Доска» требовала простора, а его не было — лишь давка тел и дикие глаза. Следующий свист, на две тона выше. Ризза, будто и не слышала хаоса вокруг. Её мир сузился до прицельной планки и силуэтов, выскакивающих из песка. Щёлк-жжжжж-тук! Арбалет вздрагивал на её плече. В десяти шагах фермер с ржавым прутом судорожно схватился за горло, из которого торчало длинное древко болта. Упал, захлебнувшись собственной кровью. Она даже бровью не повела, механически взводя новый болт. Её спину прикрывал широкий клинок нагинаты Хагуна, который не нападал, а стоял стеной, отсекая любого, кто пытался подобраться к стрелку сбоку. Элиан видел это всё в каком-то замедленном, ужасном калейдоскопе. Его собственное дзюттэ дрожало в руке. К нему бежал мальчишка лет пятнадцати, с обломком косы. Глаза пустые, полные слепого ужаса. — Стой! — закричал Элиан, но его голос пропал в общем гуле. Мальчишка замахнулся. Элиан инстинктивно подставил дзюттэ. Обломок косы со скрежетом соскользнул по металлу. И тут же со стороны в мальчишку врезалось что-то тёмно-красное, стремительное и неумолимое. Это был Молчун. Он не бежал — он скользил, как тень. Его огромная сабля не рубила, а резала, короткими, точными ударами, словно разделывал тушу. Фермер, нападавший на Кассию, рухнул с рассечённым горлом, окропив россыпью багровых капель мёртвый песок. Ещё один — с глубокой раной в боку, завалился на спину. Солдат Улья на секунду замер, его голова повернулась к Кассии. Он не сказал ни слова. Просто указал на неё, потом на Элиана — жест, полный холодного смысла: ты за ним смотришь. И растворился в гуще боя, двигаясь туда, где Хруст, отбиваясь большим топором от пяти нападавших, пятился к скале. Свист Молчуна снова — третий, резкий и повелительный. Он указывал направление. Хагун, поймав сигнал, коротко кивнул Риззе. — Прикрой Гока! — и сам ринулся туда, куда указывал сигнал, к Хрусту. Теперь они работали как шестерни одного механизма, управляемого невидимыми свистками. Тем временем, в авангарде каравана, царила своя, хитиновая тишина. Низиф стоял неподвижно, как идол, его пальцы быстро перебирали невидимые нити расчётов, то и дело касаясь спин своих «теней». Вокруг него, вплотную, кружили Сигр и Хелеф. Они не нападали первыми. Они ждали. Их длинные, прямые клинки мерцали в песчаной дымке, образуя вокруг Принца непроницаемый смертельный круг. Фермер, осмелившийся броситься в эту зону, получил два удара одновременно — снизу и сбоку — и упал, даже не поняв, что произошло. Это была не ярость, а холодная, отлаженная механика защиты. Элиан пытался что-то сделать. Он оттолкнул от себя какого-то старика с палкой, почувствовав тошнотворную слабость в руках. Рядом с ним Кассия работала своей монтировкой методично и безжалостно, ломая кости и отшибая оружие. И с дрожью в руке добивала. Бой закончился быстро и грязно. Последние вопли стихли, заглушённые затихающим воем ветра. Пыль ещё не осела, а песок уже жадно впитывал тёмные круги, расползающиеся по рыжей земле. Элиан стоял, опираясь на дрожащее дзюттэ. Его грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле. Во рту было сухо и горько. Рядом с ним, свернувшись вокруг своей ноги, выл человек. Это был один из мятежных фермеров — кожа да кости, обмотанные грязными тряпками. Его правое колено представляло собой бесформенную, кровавую кашу — результат случайного, панического удара Элиана, который юноша даже не помнил. — Не надо… — скулил фермер, размазывая по лицу слёзы и песок. — Умоляю, не надо! — Его голос был хриплым, животным. Ярость схватки мгновенно испарились, уступив место леденящей, липкой тошноте. Элиан увидел не врага, а сломанное, умирающее от жажды существо. Инстинкт, глубже любых правил каравана, заставил его двинуться. Дрожащими руками он отстегнул свою флягу. — Тише… — голос Элиана сорвался на шёпот. — Я не трону. Фермер вжался в песок, зажмурился, ожидая удара. Элиан встряхнул флягу — звук плеска, такой ничтожный и такой бесконечно ценный в Пустоши, подействовал на фермера гипнотически. Он рванулся вперёд, выхватил флягу и припал к горлышку, глотая жадно, захлёбываясь, проливая драгоценную влагу на впалую, грязную грудь. Элиан, чувствуя, как его отпускает паника, сбросил с плеча рюкзак. Руки всё ещё дрожали. — Сейчас… У меня есть бинты. И мазь, — бормотал он, лихорадочно роясь в сумке. — Мы остановим кровь. Зафиксируем сустав… это будет больно, но… К ним подошли Хагун и Молчун. Шек опирался на окровавленную нагинату, глядя на возню Элиана с брезгливым, усталым интересом, как смотрят на жука в навозе. Хагун медленно, с тихим хрустом в коленях, присел на корточки рядом с юношей. Хруст, держа в руках окровавленный топор, шёл в их сторону. — Что ты с ним во… — слова громилы оборвались, он сам встал как вкопанный, остановленный резким жестом Молчуна. — И что дальше? — спросил Хагун тихо, почти участливо. Элиан, не поднимая головы, пытался наложить шину из двух обломков древка. — Я перевяжу его. Кровотечение сильное, но, если остановить… — Хорошо, — кивнул Хагун, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. — А дальше? — Эм… — Элиан замер с бинтом в руках. — Ну… не знаю. Может быть… — Нет, — голос Хагуна стал плоским и твёрдым, как камень плато. — Мы его с собой не возьмём. Он калека. Он бесполезен как грузчик и как боец. А лишний рот — это угроза для всего каравана. — Ну… — Элиан растерянно посмотрел на фермера. Тот перестал пить, замер, прислушиваясь, и в его глазах снова поселился дикий, знакомый ужас. — Тогда… оставим ему припасов. Воды, еды. Он отлежится здесь, в тени скалы. Дойдёт до города сам, когда окрепнет. Хагун тяжело вздохнул, поднимаясь во весь рост. — Книжник… Картограф. Ты же сам чертил маршрут. Ты сам ставил на карте бронзовые фигурки. — Он вытянул руку и указал пальцем туда, где ветер уже гнал новые, похожие на дым, песчаные вихри. — Ветер сейчас юго-восточный. Что находится от нас на северо-западе, в трёх километрах? Элиан похолодел. Он помнил. Помнил каждую чёрточку на той карте. — Гнездо… — Гнездо Рвачей, — закончил за него Хагун. — А восточнее, в часе ходьбы — ещё одно. — Он снова ткнул пальцем, теперь в сторону фермера. — Ты не спас его, мальчик. Ты просто покормил его. Прямо перед тем, как он сам станет кормом. Фермер, поняв смысл слов, выронил полупустую флягу. Его пальцы судорожно вцепились в песок. — Рвачи чуют свежую кровь и плоть за километры, — продолжил Хагун, глядя прямо в глаза Элиану. — Они уже идут. Они будут здесь через тридцать, от силы сорок минут. Как далеко уползёт твой «спасённый» с такой ногой? На сто метров? На двести? Фермер завыл. Громко, пронзительно, отчаянно — звук абсолютного, животного осознания своей участи. — Сколько минут жизни ты ему подарил своей «помощью»? — Хагун наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от бледного лица Элиана. — И ты правда, всем своим книжным умом, считаешь, что это — добро? Элиан перевёл взгляд на фермера. Тот, рыдая, пытался отползти, но сломанная нога волочилась следом, как мёртвый груз. — И… и что тогда делать? — прошептал юноша, и в его голосе была пустота. Вжжж-тук! В песок перед ним, в сантиметрах от его колена, с глухим стуком вонзилась Пустынная сабля. Песок осыпался с широкого клинка, обнажая кровавые пятна. Элиан вздрогнул, отпрянув. Он поднял голову. Молчун стоял над ним. Его багровый хитин, забрызганный свежей кровью, тонул в сумерках. Лицо с большими чёрными фасеточными глазами, без носа, сплошной панцирь, было повернуто к Элиану. Солдат Улья не двигался. Он просто ждал. Взгляд Элиана заметался. На саблю. На рыдающего фермера. На сестру, которая отвернулась, с силой, до побеления в пальцах, сжав рукав своей робы. На Хагуна, который скрестил руки на груди. Элиан медленно протянул руку. Его пальцы, грязные и в царапинах, дрогнули в сантиметре от рукояти. Коснулись тёплой кожи… и отдернулись, словно от раскалённого металла. — Я… — его голос сломался, стал тонким и жалким. — Я не могу… Я не… убийца. Молчун издал странный звук — нечто среднее между щелчком и вздохом. Резким, отточенным движением он выдернул саблю из песка. Сделал один шаг вперёд. Взмах. Свист рассекаемого воздуха был коротким. Вой фермера оборвался так внезапно, что в ушах Элиана зазвенела тишина. Голова, отделившись от тела, сделала один нелепый, прыгающий полуоборот и замерла в песке, уставившись в небо широко раскрытыми помутневшими глазами. Молчун, не спеша, вытер клинок о лохмотья убитого. Пятна крови стали чуть бледнее. Затем он подошёл к Элиану, который всё ещё сидел в оцепенении, глядя на красные брызги на своих руках и на бинтах. Его лицо оказалось прямо напротив лица парня. — Э-го-ист, — произнёс он. Голос был скрипучим, чужим. Но слово прозвучало с леденящей душу чёткостью. Молчун сплюнул в песок рядом с ботинком Элиана, развернулся и пошёл в сторону головного гарру, по пути тыкая остриём клинка тела павших фермеров. Элиан остался сидеть. Он смотрел на флягу, из которой вытекала вода, впитываясь в песок рядом с кровью. — Пятое… — себе под нос пробубнил Хагун, разворачиваясь к голове каравана. За восемь лет. Пятое слово. — Пять минут перевести дух — и идём дальше! — разрезал вой ветра крик главы каравана. 6 (несколько слов многократно перечеркнуты, бумага мелкими кружками пошла волнами) НЕНАВИЖУ