Глава VI "Цветок в горшке"

Хагун отвернулся от трупа. Он втянул носом воздух, пахнущий медью и оседающей пылью. — Перекличка! Статус! — его голос был сухим, без интонаций. — Ризза — цела. Болтов минус шесть, — голос сверху был плоским, как доска. — Хруст — норма, — громила вытер лезвие топора о штанину убитого. — Пара царапин. — Гок — цел. — Низиф. Расчетное время до контакта с роем рвачей — восемнадцать минут. — Антенны Принца Улья дрогнули. Головы Сигра и Хелефа повернулись к нему с идеальной синхронностью. — Функционирую на сто процентов. Взгляд Хагуна скользнул по Элиану. Юноша сидел неподвижно, глядя на свои руки. Кассия шагнула вперед, заслоняя брата плечом. — Целы, — бросила она, не глядя на Хагуна. Хагун лишь дёрнул углом рта. — Животные? Груз? Вос стоял у второго гарру. Руки его шарили внутри распоротого тюка, вытаскивая клочья промасленной мешковины и серую, клейкую от крови кашу. — Гарру в порядке, шкура толстая… — Вос крякнул, голос сел. Он поднял руку, и из пальцев свисал лоскут ткани. — А вот припасы… Рыба. Они брюхо вьюка распороли. Всё в песок. Он сгрёб пригоршню липкой массы и разжал пальцы, давая ей стечь обратно в грязь. — Твою ж мать… — Вос провёл тыльной стороной ладони под носом, прошептал: — Это был запас на два дня. Хруст, проходя мимо, пнул сапогом полузасыпанный кусок. — Туда и дорога. Жрать эту гниль было невозможно. Хоть челюсти от вони отдохнут. — Ты будешь жрать песок, умник! — Вос рванулся было вперёд, но рука Хагуна, резко взметнувшись, заставила его замереть. — Хватит. Что пропало — то пропало. Запах рыбы и крови сейчас лучший зов на «ужин». Он развернулся. Его глаза, как две щели, впились в безрогих, прижавшихся к животным. — Ликр! Меза! Крепежи! Живо! Две минуты. Хоть одна плита съедет — останетесь объяснять рвачам, почему мрамор важнее их ужина. Изгои бросились к вьюкам. Пальцы Ликра прыгали на пряжках, не слушаясь. Меза, навалившись всем телом на ремень, тянул его, скрипя зубами. Они работали молча. Первый гарру, второй, третий. — Готово! — Меза выдохнул, отскакивая от бока последнего гарру, будто обжёгшись. — Двигаем! Свист Хагуна вонзился в тишину. Караван рванул с места, перейдя на тяжёлую, спотыкающуюся рысь. Гарру, почуяв нервозность погонщиков, рвали поводья, их когти рыли землю. Элиан шёл. Левая нога. Правая нога. Вдох. Выдох. Он не видел камней под ногами. В ушах стоял звон, и сквозь него пробивался один звук: хруст отсекаемой плоти. Влажный, короткий. И его же собственные слова: «Возьми… Пей…» Под ногами, казалось, песок стал жидким, готовым его поглотить. Кассия шла рядом так близко, что рукавом касалась его локтя. Она молчала. Только её взгляд, жёсткий и пристальный, время от времени возвращал его ноги на тропу. И тут тишина обрушилась на них. Сначала стих вой. Тот самый вой ветра, который сопровождал их последние часы, давил на уши, забивал мысли. Песок, секущий лицо, опал и повис в воздухе золотистой мутью, медленно оседая на плечи и веки. Стало тихо. Так тихо, что скрип кожаных ремней и тяжёлое дыхание гарру казались грохотом. Низиф замер. Его антенны выпрямились, завибрировав в неподвижном воздухе. Фасеточные глаза забегали, сканируя свинцовое небо. — Стоять, — его голос был негромким, но в этой тишине прозвучал как выстрел. Хагун поравнялся с ним, настороженно оглядываясь. Нагинату он так и не убрал. — Что ещё? Рвачи? — Нет. — Низиф медленно повернулся на месте. — Ветер упал до нуля. Давление падает. Он указал когтем на стену чёрной пелены, из которой они только что вырвались. Она висела позади, как занавес. А впереди, в километре, небо чернело ещё гуще, закручиваясь в спираль. — Око, — щёлкнул Низиф. — Чего? — не понял Хруст, подходя ближе и нервно озираясь на неестественно спокойное небо. — Мы в центре. — Низиф ткнул когтем в песок. — Буря закрутилась воронкой. Мы прошли передний фронт. Сейчас — мёртвая зона. Око. Он поднял взгляд на Хагуна. Фасеточные глаза уставились на шека, только антенны подрагивали, отсчитывая секунды. — Это пауза. Задний фронт ударит через… минут десять. Ветер сменится на встречный. Он сильнее. Здесь нас похоронит. Хагун выругался — грязно и витиевато. Вокруг — открытая плита плато. Ни щели, ни уступа. — Варианты? — Щель. Карман. Любое углубление. — Голос Низифа, обычно ровный, стал резким и быстрым. — Гарру — в укрытие. Привязать. Накрыть. Если ударит здесь — размажет. — Вижу! — Голос Риззы упал сверху. Она стояла на спине гарру. — На два часа! Валуны! Старый обвал! Хагун даже не стал смотреть в трубу. — Туда! Бегом! Животных — в круг! Людей — внутрь! Тишина въедалась в уши тяжёлым, густым звоном. Элиан бежал, спотыкаясь. Его лёгкие горели. Груда камней выросла из песка, как гнилые зубы великана. Валуны, отполированные тысячелетиями ветров, образовали полукольцо — естественный карман, открытый только с юга. — Сюда! — Хагун махнул рукой. — Загоняй в щель! Гарру, чувствуя укрытие, пошли охотнее. Внутри каменной подковы места было мало. Шесть огромных туш заполнили пространство почти целиком. Члены каравана оказались зажаты между горячими боками и холодным камнем. — В круг! Голова к хвосту! — Хагун вбивал команды в звенящую тишину. — Вяжи морды к сёдлам! Один дёрнется — всех нас затопчет! Элиан, помогая Ликру тянуть упрямого самца, чувствовал, как песок скрипит на его зубах. Воздух между телами животных стал густым и спёртым, пропахшим шерстью, навозом и страхом. — Вос! Воду! — Хагун пнул ногой пустой бурдюк, и тот, жалко подпрыгнув, замер у ног интенданта. — И зерно. Двойную порцию. Сейчас. Вос замер, сжимая в руке черпак. Его взгляд скользнул по потрескавшимся губам Кассии, по воспалённым векам Элиана. — Хагун, это последнее. Если напоим зверей досыта, нам до Стоата — по глотку в сухих глотках. — Ты глух? — голос Хагуна не повысился, но в нём что-то лязгнуло, как сдвигаемый засов. — Гарру не встанут — мы этот мрамор на своей спине потащим. А потом ляжем. Лей. Сами — справимся. Вос, резко дёрнув головой, словно сбрасывая муху, повернулся к бочке. Звякнула крышка. И тут тишину кармана разорвал звук. Не ветра — воды. Яркий, жидкий, нестерпимый. Она булькала, наполняя вёдра, и каждый всплеск заставлял Элиана непроизвольно сглатывать пустоту. Гарру, почуяв влагу, заворочались, зачавкали. Мощные глотки, разбрызгивающие драгоценные капли в пыль. Элиан стоял, вжавшись спиной в шершавый камень. Спазм в горле мешал дышать. В глазах темнело от желания броситься вперёд, подставить лицо под эти грязные брызги… Но ноги, будто вросли в песок. Не сдвинутся. В углу, где нависал самый крупный валун, устроился Низиф. Он расчистил ровную площадку, положил карту, придавив углы обломками породы. Элиан шагнул к нему. Его руки тряслись — не от страха, а от отходняка после адреналинового шторма. Ему нужно было дело. Любое. Линии. Цифры. Что-то, что имеет логику, в отличие от отрубленной головы в песке. — Низиф, — голос Элиана был хриплым. — Вектор ветра меняется. Если буря ударит с севера, старые тропы занесёт… — Он упал на колени рядом с картой, потянувшись к грифелю, лежащему у локтя Принца. — Я могу рассчитать угол… Я знаю формулы смещения барханов… Низиф не поднял головы. Его рука, держащая измеритель, дёрнулась, когда тень Элиана упала на пергамент. — Уйди, — щёлкнул он. — Ты создаёшь вибрацию. — Нет, послушай… — Элиан схватил карандаш. Пальцы не слушались, грифель выписывал в воздухе дрожащие петли. — Я помогу. Мне нужно… мне нужно сосредоточиться. Смотри, вот здесь… Он ткнул карандашом в карту. Грифель соскочил, оставив на чистом поле жирную, уродливую черту, перечеркнувшую маршрут. Низиф замер. Его антенны прижались к черепу. — Ты испортил сектор, — голос Принца был лишён эмоций, но полон смертельного холода. — Твоя моторика нарушена. Твой рассудок нестабилен. Ты — помеха. — Я исправлю! Я просто… — Элиан лихорадочно попытался стереть линию пальцем, размазывая графит в грязное пятно. — Дай мне минуту! Он потянулся к карте второй рукой, пытаясь разгладить бумагу. Тень накрыла его с двух сторон. Сигр и Хелеф. Они не издали ни звука. Мечи остались в ножнах. Хитиновая ладонь Сигра легла на плечо Элиана. Не удар — захват. Жёсткие, как стальные прутья, пальцы вдавились в трапециевидную мышцу, нащупав нервный узел. Элиан вскрикнул, рука безвольно разжалась, выронив карандаш. В ту же секунду Хелеф, находящийся с другой стороны, коротким, скупым движением подсёк его под колено и толкнул в грудь открытой ладонью. Элиан опрокинулся на спину. Ударился затылком о песок, лязгнув зубами. Прежде чем он успел вдохнуть, колено Сигра вдавилось ему в грудину, выбивая воздух. Хелеф перехватил его правую руку, вывернул кисть и прижал её к земле под неестественным углом. Болевой порог был достигнут мгновенно — ещё миллиметр движения, и связки порвутся. Элиан захрипел, глядя вверх. Безликие маски трутней нависли над ним. В их действиях не было злобы. Они просто убирали мусор с рабочего стола хозяина. — Устранено, — произнёс Низиф, аккуратно сдувая графитовую крошку с карты. Он даже не посмотрел на барахтающегося юношу. — Держать на дистанции. Элиан дёрнулся, но хитин держал мёртво. Боль в руке стала ослепляющей. — Отпустите… — просипел он. Сигр чуть усилил давление на грудь. Элиан замер, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кассия дёрнулась было к ним от гарру, рука потянулась к монтировке, но Хагун перехватил её взгляд и отрицательно качнул головой. — Не лезь, — беззвучно шевельнул губами караванщик. — Пусть остынет. Солдаты держали его ещё минуту. Ровно столько, чтобы мышцы Элиана обмякли, признавая поражение. Затем, так же синхронно, отпустили. Сигр встал. Хелеф отступил на шаг. Они снова превратились в статуи за спиной Низифа. Элиан остался лежать в пыли, прижимая к груди ноющую руку. Сверху, из узкой щели между валунами, донёсся нарастающий гул. Око закрывалось. Второй фронт шёл. Гул превратился в рёв. Небо над расщелиной не потемнело — оно исчезло, стёртое стеной летучего песка. Второй фронт ударил не как ветер, а как физическое тело. Тяжёлое, плотное, удушающее. Ударная волна вдавила людей и животных в камни. Элиан так и не встал. Он перевернулся на бок, инстинктивно подтянув колени к груди, в позу эмбриона. Ушибленная рука пульсировала, прижатая к животу. Сверху на него опустилась тяжёлая, пахнущая потом ткань — Кассия набросила на него край своего плаща и придавила своим весом, защищая от секущего потока. Тьма стала абсолютной. Песок перестал быть просто пылью — он превратился в текучую наждачную бумагу, которая искала любую щель, забивалась в нос, в уши, скрипела на зубах. Дышать приходилось через ткань, делая короткие, поверхностные вдохи, чтобы не наглотаться земли. Час? Два? Время растворилось в монотонном вое. Когда неистовый напор начал спадать, сменившись обычным, тоскливым свистом ночного ветра, Элиан не сразу понял, что можно пошевелиться. Плащ сполз. Холод ночной пустыни мгновенно вцепился в пропотевшую одежду. Элиан сел, чувствуя, как хрустит песок в суставах. Спина затекла. Во рту был вкус мела и желчи. Лагерь оживал. Глухо, неохотно. В темноте щёлкнуло огниво — Вос пытался разжечь бездымную горелку, прикрывая искру ладонями. Кто-то надрывно, до рвоты, отхаркивал пыль. Гарру тяжело вздыхали, стряхивая с боков наносы. Элиан отполз к дальнему валуну, в тень, подальше от тусклого света, подальше от фасеточных глаз Низифа и его безмолвных стражей. Он чувствовал себя пустым кувшином, который разбили, а черепки смешали с грязью. Он дрожащими пальцами нащупал на поясе флягу. Отстегнул. Крышка, забившаяся песком, скрежетала, не поддаваясь. Он крутил её с тупым упорством, сдирая кожу на пальцах, пока она наконец не поддалась. Он поднёс горлышко к губам, собираясь сделать глоток, который смыл бы вкус поражения. Хагун подошёл тихо, но песок под его тяжёлыми сапогами хрустнул так, словно ломались мелкие кости. Элиан вздрогнул. Хагун стоял над ним, не нависая, а как столб. Он смотрел не на Элиана, а куда-то сквозь него, будто оценивая груз. Секунду тянулась тишина, нарушаемая только хрипом гарру. Элиан поднял голову. — Хотел пить, — просипел он. — Знаю, — Хагун сплюнул. — Твоё горло с детства привыкло к тёплому чаю в определённые часы. К сладким булочкам. К тому, что еда приходит сама, стоит только потянуть за верёвочку. И что все вокруг такие же чистые, вежливые и… безопасные. Он присел на корточки. Его лицо оказалось на одном уровне с Элианом. В глазах не было ни злобы, ни насмешки — только холодное, почти профессиональное любопытство. — Я не сразу понял. Думал — просто дурак. Но дураков в Пустошах быстро чистят. Ты же… ты сохранился. Как фрукт в сиропе. Значит, тебя не просто вырастили дураком. Тебя культивировали. Элиан попытался что-то сказать, но Хагун резко, почти незаметно, дёрнул головой — заткнись. — У вас там, в Барке, целая система. Берут смышлёных детей. Сажают в каменный цветочный горшок. Кормят, поят, греют, читают сказки о великом прошлом. И главное — стригут. Аккуратно подрезают любую ветку, которая тянется наружу, к реальному миру. Ветку любопытства к улице — отрезают страшилкой. Ветку злости — гасят успокоительным. Ветку самостоятельности — ломают правилами. И растят идеальный цветочек. С тонкими лепестками, которые чувствуют малейший ветерок чужой мысли. С корнями, которые знают каждую чёрточку на древней карте. И абсолютно бесполезный вне своего горшка. Потому что его корни сгниют в настоящей земле. А лепестки оборвёт первый же настоящий шторм. Хагун выдохнул. Дымка пара повисла в холодном воздухе. — И самое гадкое — ты даже не понимаешь, что тебя вырастили калекой. Ты думаешь, что ты — учёный, мыслитель, носитель света. А ты всего лишь… сложный инструмент. Дорогой, тонкий скальпель в руках твоей Леди. Инструмент, который решил, что он может ходить сам. И пришёл в кузницу, чтобы учить кузнеца, как бить молотом. Сегодня ты попытался применить свою «науку» — науку сострадания из книжек. Результат? Ты накормил песок человеком, просто чтобы твоя совесть была чистой. Это дорогое удовольствие, книжник. Твоя «наука» здесь — яд. Твой «разум» — слепота. Ты — ходячее доказательство того, что твоя золотая клетка работает. Она сделала из тебя идеального узника, который даже на свободе продолжает мысленно сидеть в своей камере и пытаться обустроить весь мир по её правилам. Хагун встал. Его тень снова накрыла Элиана. — Мне плевать на твои идеалы. Мне нужны твои карты. Ты — приложение к ним. Сломанное, неудобное, но пока что нужное. Но если твоя «тепличная болезнь» снова начнёт стоить мне воды, еды или времени… я вырву тебя с корнем и выброшу в песок. Потому что здесь есть только один закон — закон выживания. А твоя Леди Санда со всей своей библиотекой — просто ещё одна хищница в далёкой норе. Просто она жрёт не мясо, а умы. И ты — её законная добыча, которая умудрилась сбежать с тарелки. Он развернулся и пошёл прочь, бросив на прощание через плечо: — Завтра мы в Стоате. Подумай, хочешь ли ты возвращаться в свой горшок. Или ты готов сгнить здесь, как сорванный цветок. Выбор за тобой. Но если выберешь идти дальше — отряхивай с корней свой сироп. В Пустошах он только приманивает муравьёв. Песок за спиной Элиана хрустнул — легче, мягче, чем под сапогом Хагуна. Он не обернулся. Знакомый запах — пыль, металл, скудное мыло — и тень, легшая рядом с его собственной. Кассия села на корточки, не касаясь его. Долго молчала, глядя туда, где растворился Хагун. — Он прав, — сказала она наконец. Голос был не злым, а усталым, как после долгой смены у станка. — Насчёт системы. Насчёт горшка. Элиан сжал кулаки, но она продолжала ровно, безжалостно: — Ты думаешь, я этого не видела? Когда отец привёл тебя в архив в первый раз — ты был таким чистым, таким… доверчивым. Как щенок. А через год ты уже цитировал хроники Виариза, но не мог отличить лекаря от жулика на рынке. Ты рос в идеальной среде. Для чтения. Для черчения. Для мечтаний. Для службы. Она повернулась к него. Её лицо в полутьме было резким, как гравюра. — Но он не прав в одном. Ты не «просто инструмент». Инструмент не сбегает. Инструмент не задаёт вопросов. Инструмент не чувствует той боли, что сейчас у тебя в глазах. Кассия взяла его флягу, всё ещё валявшуюся в песке, открутила крышку и влила ему в рот два скупых глотка. Действие было грубым, почти медицинским. — Хагун видит результат. Он не видел процесса. Не видел, как ты ночами сидел над книгами, картами, пытаясь найти путь не к богатству, а к воде для всех. Это не выращивали. Это ты. Твоя личная, дурацкая, архивариусская болезнь — надежда. Она встала, отряхивая песок с колен. — Теперь выбор. Ты можешь обидеться на правду. Можешь сломаться. Можешь вернуться в Барк и забыть всё, как страшный сон. Станешь идеальным инструментом, и Леди Санда будет тебя хвалить за «возмужание». Она наклонилась, и её голос стал тише, острее: — А можешь принять этот диагноз. Да, ты тепличный. Да, твои корни слабы. Да, ты почти ничего не умеешь. Но у тебя есть то, чего нет у Хагуна, у Молчуна, у всей этой пустыни. Ты видишь не ресурсы, а связи. Не угрозы, а причины. Это не слабость, братец. Это другой тип силы. Бесполезный для выживания сегодня. Но, может быть, единственный, который сможет изменить что-то завтра. Она выпрямилась, указывая подбородком в сторону, где спали гарру. — Но, чтобы этой силой воспользоваться, тебе сначала нужно научиться не умирать. Не для Хагуна. Не для карт. Для себя. Чтобы твоя надежда не сдохла в первом же каньоне, оставив после себя только мокрое место на песке. Она сделала шаг, чтобы уйти, но задержалась. — И да… он прав вдвойне. Если ты снова подведёшь караван, он тебя убьёт. И я… я даже не смогу его остановить. Потому что это будет значить, что ты выбрал быть расходником. Она ушла, оставив его одного с двумя правдами: жестокой — от Хагуна, и безжалостной — от сестры. И с необходимостью найти свою собственную где-то между ними.

Запись. Он поставил диагноз. Я не учёный — я симптом. «Эгоист». Прав. Я дал ему воду для галочки в своём альбоме «спасённых душ». Моя доброта — инструкция по убийству с чистыми руками. Кассия врёт. Во мне нет «другой силы». Есть пустота, куда заливали сироп их книг. Остаётся ненависть. К ним. К горшку. К себе в нём. Она — топливо. Буду есть. Буду пить. Буду молчать, как Молчун. Выучу их законы, чтобы найти трещину. Перечерчу их мир. И когда-нибудь я им покажу. Мир может быть другим. Он БУДЕТ другим. Родник — не мечта. Он — ответ. Цена всех этих ран. Высший смысл этого песка, впившегося в меня. Я стану этим смыслом. Или сгорю в его поиске.