Глава VII "Цена Входа"

Ночь не принесла забвения, она лишь сменила декорации с рыжего на чёрный. Сон Элиана был похож на бред в лихорадке: поверхностный, рваный. Привычный гул ветра и тяжёлое дыхание гарру стали фоном, но каждый новый звук впивался в мозг раскалённой иглой. Шорк. Тень Шёпота метнулась у самого лица. Трутень проскользнул мимо, сжимаясь в комок, будто пытаясь занять меньше места в пространстве. Ворчание и вздох. Слева — грубый рывок, сдернутая шкура и короткий всхлип Ликра; Хруст забрал у него меховую подстилку, оставив спать на голом камне. Безрогий скорчился от холода, обхватив себя руками за худые плечи, но не издал ни звука. Громила лишь довольно чмокнул во сне, заворачиваясь в отобранное тепло. Шок-шок-шок. Мерный, механический ритм шагов. Сигр и Хелеф. Они не спали. Их силуэты чернели на фоне звёздного неба, проходя по периметру каменной подковы. Остановка. Поворот головы. Снова шаг. Утро ударило по ушам раньше, чем солнце коснулось век. — Восемь! — Рёв Гока расколол остатки сна. Элиан резко сел. Тело затекло, шею свело судорогой. Песок, набившийся за воротник, тут же пополз вниз по спине. В центре лагеря, нависая друг над другом, стояли два шека. Гок тыкал толстым пальцем в грудь напарника. — Восемь, я сказал! — Хер тебе, а не восемь! — Хруст отмахнулся, как от назойливой мухи. Он смачно сплюнул под ноги. — Мелкий не считается! — Это ещё почему?! — Гок аж побагровел, его голова дернулась вперёд, застывая в сантиметрах от головы другого шека. — Потому что он мелкий! Ребёнок! — Хруст широким жестом указал на сидящего на песке Элиана. — Его бы даже этот слизняк сожрал и не подавился. Это был не враг, это недоразумение. Так что семь! А у меня — восемь. Я выиграл. Элиан опустил глаза, делая вид, что разглядывает шнурки на ботинке. Пальцы сами сжались в кулаки. — С хера ли у тебя восемь? — не унимался Гок, наступая. — Ты свалил всего семерых! Я считал! — Я одним ударом двоих разрубил! — Хруст выпятил грудь, изображая замах топором. — Хрясь — и два куска мяса! Это мастерство, тупица! А мастерство увеличивает счёт! Двое считаются за троих! Он поднял указательный палец к небу, многозначительно выпучив глаза: — Арифметика силы! Итого — восемь! Гок открыл рот, чтобы возразить, но лишь зарычал и пнул пустую флягу. Лагерь уже жил своей жизнью. Вос нарезал круги вокруг своего гарру. Он то нырял рукой в один мешок, то в другой, и каждый раз вытаскивал руку пустой. Наконец, он поскрёб затылок, оставляя в редких волосах дорожки пыли, и поплёлся к Хагуну. Караванщик стоял у валуна с Низифом. Принц Улья чертил что-то на песке когтем, Хагун кивал. Вос подошёл, что-то буркнул, разводя руками. Хагун, не оборачиваясь, бросил короткую фразу и махнул рукой в сторону ящика с надписью, сделанной краской: «Не трогать!». Через минуту Вос уже швырял членам каравана завтрак — сухие, жёсткие палочки вяленого мяса. Ликр и Меза, не дожидаясь команд, уже висели на боках гарру. Их пальцы, сбитые в кровь, ловко перехватывали ремни, подтягивая ослабшие за ночь узлы. Тень упала на лицо Элиана. Он не вздрогнул. Просто замер. — Встал. Хорошо. Теперь главное — не думать. Делай. Смотри. Запоминай, — Кассия опустилась на корточки рядом. В её голосе не было привычной стали, только усталая хрипотца. Она протянула руки к съехавшему тюрбану на голове брата. Элиан уставился на свои колени. Челюсти свело. В ушах снова зазвучал её вчерашний голос, перекрывающий шум ветра: «Да, ты тепличный… Если ты снова подведёшь караван, он тебя убьёт…» Он не дал ей продолжить. Рывком поднялся на ноги. Песок посыпался с одежды. Движения были резкими, дёргаными. Схватить тюрбан. Намотать. Ткань легла криво, закрыв один глаз. Элиан сорвал её, стиснул зубы и начал заново. Медленнее. Жёстче. Вещмешок. Проверить лямку. Ещё раз. Дёрнуть так, чтобы плечо заныло. Он делал что угодно — поправлял складки на робе, вытряхивал песок из ботинок, снова и снова перематывая ноги, перевешивал дзюттэ на другой бок — лишь бы его глаза смотрели в сторону, в пустоту. Куда угодно, только не на неё. Кассия протянула Элиану палочку темно-бурого сухого мяса. — Весь завтрак, — её губы тронула тень усталой улыбки. — Сегодня без «чудесной» похлёбки Воса. Элиан потянулся было откусить кусок побольше, но сестра перехватила его запястье. Её тон изменился, стал сухим и деловым: — Воды почти нет. Не грызи. Отщипывай по волокну. Долго жуй, пока в кашу не превратится, иначе пить захочешь так, что песок жрать начнёшь. Её инструкцию оборвал хриплый окрик Хагуна: — Десять минут — и выдвигаемся! Ликр, Меза, статус груза! Безрогие тут же вытянулись в струнку у бока второго гарру. — Закреплён! — выпалил Меза, проглатывая окончания слов от спешки. — Баланс проверен, ремни перетянуты на два пальца! Хагун перевёл тяжёлый взгляд на тень под брюхом вожака. — Шёпот? Звери? Трутень вздрогнул и выполз на свет, комкая в тонких пальцах тряпку, пахнущую лекарственными травами. — В-вульк… — он указал дрожащим пальцем на гарру с мрамором. — Н-натёр спину. Слева. Я с-смазал. Мазью. Успокоил. Ему легче. Шёпот перебежал взглядом на замыкающего зверя: — А у В-варки… ноготь. Сбил о камни. Болит. Нервничает. Н-но идти может. Само заживёт. Пустыня лечит. Хагун коротко кивнул, принимая доклад. Сверху, с вершины валуна, беззвучно спрыгнула Ризза. Песок под её сапогами едва скрипнул. — Чисто до горизонта, — бросила она, поправляя арбалет на плече. — Но ветер меняется. Пора уходить. Элиан принял мясо. Пальцы коснулись сухой, шершавой поверхности — будто кусок коры. Он не кивнул. Не сказал спасибо. Просто отщипнул кусок и сунул за щеку, чувствуя, как соль тут же впилась в микротрещины на языке. — Выдвигаемся! —команда Хагуна утонула в скрипе поднимаемых вьюков. Караван тронулся. В этот раз Элиан не плёлся в хвосте, разглядывая свои ботинки. Он шёл, глядя в спину идущего перед ним гарру. Взгляд фиксировал детали: потёртость на левом боку зверя, ритмичное покачивание тюка с мрамором, облачко пыли, вылетающее из-под копыта. Раз-два. Вдох-выдох. Мясо во рту размокало медленно. Слюна была густой, как клей. Хотелось разжевать и проглотить, чтобы избавиться от соленого привкуса, но Элиан сдержался. Он катал волокнистый комок языком, заставляя организм вырабатывать влагу. Это было противно. Это было унизительно. Но это работало. Он выживет. Назло Хагуну. Назло своей «тепличности». Солнце поднялось в зенит, превращая плато в раскалённую сковороду. Тени исчезли, спрятавшись под подошвы. Вос, шагавший где-то сбоку, перестал ворчать и берег дыхание. Даже Хруст и Гок притихли, лишь изредка сплевывая вязкую слюну. Низиф вёл их строго по вешкам, видимым только ему одному. К трём часам пополудни марево на горизонте начало густеть. Сначала появились неясные, дрожащие вертикальные линии. Потом они обрели твёрдость. Стены. Стоат вырастал из песка не как убежище, а как крепость, построенная на костях. Высокие, покатые стены из жёлтого песчаника. Башни с узкими бойницами, смотрящими на пустошь. Но главное, что ударило по глазам Элиана — зелень. На верхних террасах города, там, где жили те, кто мог себе это позволить, виднелись верхушки пальм. Настоящих, живых деревьев. В мире, где Меза вчера не заслужил глотка воды, кто-то тратил бочки влаги, чтобы поливать декоративные кусты. Элиан перекатил остаток мяса на другую сторону рта и сглотнул. Теперь этот комок имел вкус желчи. — Подтягиваемся! — крикнул Хагун, оглядываясь. — Напоминаю! Оружие в ножны, языки в задницу. Говорю только я. Они подошли к Южным воротам. Очередь на вход растянулась метров на пятьдесят. Здесь пахло иначе, чем в карьере. Не только дерьмом и потом, но и жареным маслом, специями и дешёвым алкоголем. Вдоль дороги сидели нищие. Не те, что в Шо-Баттае, агрессивные и цепкие. Эти были похожи на высушенные мумии. Один из них, без обеих ног, просто лежал, прикрыв лицо дырявой шляпой. Рядом с ним в пыли стояла пустая миска. Мимо прошла группа самураев-стражников. Их лакированные доспехи блестели, широкие штаны-хакама были чистыми. Они шли, громко смеясь, и один из них небрежно пнул миску нищего. Та отлетела, звякнув о камень. Нищий даже не пошевелился. Самураи загоготали. Элиан почувствовал, как рука Кассии легла ему на плечо. Тяжёлая, предостерегающая. — Не вздумай, — её шепот был едва слышен. Элиан дернул плечом, сбрасывая её руку. — Я смотрю, — сухо ответил он, не поворачивая головы. — Просто смотрю. Очередь двигалась медленно. Впереди, у самой арки ворот, стражники досматривали повозку торговца тканью. Тюки летели на землю. Торговец, толстый зеленоземец, суетился вокруг сержанта, пытаясь сунуть ему в руку что-то блестящее. Сержант лениво отмахивался, требуя развернуть ещё один рулон. — Хагун! Бродяга пустынный! — Сержант, заметивший караванщика, вдруг расплылся в улыбке, обнажив ряд золотых зубов. Он забыл про торговца тканью. — А я думал, тебя рвачи сожрали! — и не подавились бы, — Хагун шагнул вперёд, его лицо мгновенно приняло выражение подобострастной радости. — Капитан Одо! Рад видеть, что ворота Стоата под надежной защитой! — Что везёшь? Опять хлам из руин? — Камень, капитан. Элитный мрамор для дворца Лорда Инабы. — Хагун понизил голос, но так, чтобы слышали все вокруг. — Сроки горят, разрешите мы без все этих формальностей… Упоминание Лорда Инабы сработало. Сержант Одо тут же подобрался. — А, ну раз для Лорда... Хорошо, в качестве исключения. Сбор стандартный. Плюс... — он окинул взглядом измотанных людей, задержавшись на Элиане, — ...налог на санитарию. Твои люди выглядят так, будто принесли на себе всех вшей Пустоши. Хагун молча отсчитал монеты. Ворота со скрипом отворились, впуская их в чрево Стоата. Город оглушил. После тишины пустыни здесь был хаос. Крики зазывал, звон кузниц, топот ног. Но Элиан видел другое. Слева, на помосте, шла распродажа рабов. — Здоровый самец! Зубы целые! Спина крепкая! Стартовая цена — семьсот! Справа, на террасе бара, сидел дворянин в шелках цвета лазури. Он лениво бросал кусочки еды вниз, в толпу оборванцев, и смеялся, глядя, как люди дерутся за объедки. — Идём на разгрузку, потом в бар «Пьяный Самурай», — скомандовал Хагун, не сбавляя шага. — И, Элиан... Юноша не обернулся. — Спрячь своё лицо. Твоя кислая рожа привлекает внимание. Здесь не любят тех, кто смотрит на господ как на дерьмо. Элиан натянул край тюрбана выше, оставляя лишь узкую щель для глаз. В этой щели горел холодный, злой огонь. Вереница гарру ползла вдоль юго-восточной стены Стоата, как старый, израненный змей. Животные, измотанные до предела, спотыкались, фырчали. Шёпот метался вдоль строя. Его руки, грязные и нежные, гладили жёсткие бока, касались морд, а губы беззвучно шевелились, заклиная зверей потерпеть ещё немного. В голове колонны Низиф и Хагун шли плечом к плечу, но смотрели в разные стороны. Их губы едва шевелились. — ...коэффициент риска был выше... — долетел до Элиана сухой стрекот Низифа. Хагун лишь сплюнул под ноги, не прерывая шага. За спиной Принца Улья две тени — Сигр и Хелеф — синхронно положили ладони на эфесы мечей. Они не смотрели на дорогу. Они смотрели в затылок шека. Позади Элиана гремел смех. — Разорву троих! За раз! — Гок хлопнул себя по ляжке так, что поднялась пыль. — Да я поставлю на себя в яме все бабки! Выйду, рыкну — и они сами обделаются! Куш будет такой, что я куплю себе… золотой зуб! — А я куплю бочонок рома. Нет, два! — перебил Хруст, облизывая пересохшие губы. — И найду себе бабу. Рогатую, здоровую такую, чтобы мяса было... — Он начал описывать, сколько именно мяса и в каких местах, с такими сальными подробностями, что Элиан невольно скривился и ускорил шаг, пытаясь сосредоточиться на трещинах в стенах домов и куске голубого неба над головой. Кассия шла рядом, но её шаги были шаркающими, неровными. Плечи опустились под весом вещмешка. Она больше не сканировала периметр — её взгляд упёрся в пятки Элиана. Вос, шагавший сбоку от Мезы, размахивал руками, как дирижёр. — ...и вот если добавить щепотку пыльника, понимаешь? Совсем чуть-чуть! Это раскроет вкус даже подошвы! — Он закатил глаза. — Эх, дали бы мне кухню Лорда Инабы... Я бы их всех заставил плакать от счастья! Меза кивал, но его глаза были стеклянными. Ликр, шедший рядом, вообще перестал реагировать на мир. Он просто переставлял ноги. Замыкал шествие Молчун. Его поза не изменилась ни на миллиметр с момента выхода из карьера. Напряжённая спина, чуть склонённая голова, рука у рукояти. Риззы в строю не было. Она исчезла тихо, как дым, ещё на подходе к воротам. На развилке Хагун поднял кулак. Караван встал. — Налево! — Он ткнул пальцем в сторону вывески с изображением покосившегося шлема. — Гок, Хруст, пассажиры, Вос — в «Пьяного Самурая». Вос, пробей нам крышу над головой. Не люкс, но, чтобы клопы пешком не ходили. И не вздумай спустить казну на деликатесы! — Понял, босс! — Вос козырнул черпаком, торчащим из-за пояса. — Остальные — за мной, на склады! — скомандовал Хагун и, дёрнув повод головного гарру, повёл остатки каравана направо, к промышленному району. Кассия, наконец, подняла голову. — Что делать думаешь? — спросила она. Голос был тусклым. — Работать, — Элиан поправил лямку портфеля. — Я отстал от графика. Зона «Грань — Чёрная Ссадина» — белое пятно. Без карты мы слепцы. Карандаши сломаны. Линейка треснула. Нужна лавка. Он сказал это ровно, не глядя на неё, словно зачитывал список покупок. «Пьяный Самурай» оказался братом-близнецом бара в Шо-Баттае, только чуть менее засиженным мухами. Та же стойка, та же скрипучая лестница. Разве что за столами сидело меньше народу, и жевали они молча, угрюмо уткнувшись в миски. Вос подлетел к бармену — тощему, как жердь, жженоземцу. Начался театр одного актёра: Вос махал руками, изображал страдания, перегибался через стойку, шепча что-то заговорщическое. Бармен лишь скупо кивал. Наконец, Вос развернулся, сияя. — Второй этаж! — Он ткнул пальцем в шеков. — Вторая слева. На двери цифра «два-а-а». — Сами знаем, не тупые, — фыркнул Гок, смачно сплюнув на пол, и, пихая Хруста плечом, рванул к лестнице. — Вы, — Вос перевёл палец на Элиана. — Четвёртая. Всё, свободны. Комната номер четыре встретила их запахом дешёвого мыла и старого дерева. Тесно. Узко. Но на нарах лежали тюфяки, набитые не трухой, а соломой, прикрытые шкурами. В изголовье — подушки из свалявшейся шерсти. И — чудо — простыни. Серые от стирок, но чистые. — Ты на какую? — спросил Элиан, глядя в стену. — На правую, — тихо ответила Кассия. Она стояла у порога, не решаясь пройти, наблюдая за его спиной. Элиан сбросил вещмешок на левые нары. Глухой стук. Он не стал разбирать вещи. Повернулся. Взгляд его скользнул мимо её лица, упёрся в стену над её плечом. — Каты у тебя? Мне нужно тысячи две. — У меня, — Кассия сделала шаг к нему. Её рука потянулась не к кошельку на поясе, а к его лицу, к щеке, перепачканной пылью. Жест был робким, просящим. Элиан отшатнулся. Резко. Как от удара. — Не надо... — выдохнул он. — Просто дай денег. Я пойду пройдусь. Мне надо... одному. Рука Кассии замерла в воздухе, потом медленно опустилась. Пальцы сжались в кулак, побелели костяшки. — Хочешь побыть один — сиди здесь, — её голос стал твёрдым, звенящим. — Один в город не пойдёшь. Это не Барк. — Тогда идём вместе, — меланхолично отозвался Элиан. Он обошёл её, не коснувшись, и вышел в коридор. На улице было людно. Широкий проспект разрезал Стоат надвое. Сначала шли ряды торговцев хламом — люди сидели на ящиках, предлагая ржавые детали и старую одежду. Но чем дальше они шли к центру, тем меньше становилось пыли и больше камня. Утрамбованная земля сменилась брусчаткой. Здания выросли, обзавелись вторыми этажами и балконами. Элиан шёл быстро, не глядя по сторонам. Кассия не отставала ни на шаг, держась чуть позади и справа — привычка телохранителя. Наконец, он замедлил шаг. Над входом в лавку, встроенную в первый этаж каменного дома, висела деревянная вывеска: перекрещённые перо и грифель. Краска облупилась, но символ был чёток. Элиан выдохнул и толкнул дверь. Колокольчик звякнул жалобно, натужно. Внутри пахло не пылью и потом, а старой бумагой, клеем и металлом. Полки, забитые свитками. Стеклянные витрины с инструментами. За прилавком, в очках с толстыми линзами, сидел пожилой зеленоземец. Его пальцы, тонкие и чистые, перебирали страницы каталога. Элиан подошёл, не сбавляя шага. Поставил локти на прилавок. Дерево было отполировано до блеска тысячами таких же локтей. — Мне грифели. Твёрдые. Линейку металлическую. Пергамент, не бумагу. И тушь чёрную. Без воды. Голос его был плоским, лишённым всяких "здравствуйте". Зеленоземец медленно поднял голову. Линзы увеличили его глаза до размеров монет. Взгляд скользнул по запылённой робе Элиана, по потрескавшимся губам, задержался на портфеле — дорогом, архивном, явно чуждом этому носителю. — Интересный набор, — голос старика был сухим, как шелест пергамента. — Для карт? Или для черчения механизмов? — Для работы, — отрезал Элиан. — Цену скажи. — Ах, работа... — зеленоземец снял очки, протёр их краем своего чистого халата. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — У нас не часто заходят такие... целеустремлённые клиенты из пустыни. Обычно приходят погонщики, просят гвозди или верёвку. Вы, молодой человек, смахиваете на... ученика. Из Барки, если не ошибаюсь? Узнаю почерк Леди Санды в выборе кожи для портфеля. Воздух в лавке застыл. Элиан не дрогнул. Но его рука, лежавшая на прилавке, медленно сжалась в кулак. — Цену, — повторил он. В голосе появилась та же сталь, что была у Хагуна, когда он торговался с Хагой. — Или мне найти лавку, где торгуют, а не болтают? За его спиной Кассия сделала едва заметный шаг в сторону, её рука скользнула к складке плаща. Её взгляд приковался к старику, выискивая скрытое оружие, намёк на охранника. Старик замер, потом медленно кивнул, будто поставил в уме какую-то галочку. Улыбка сползла с его лица, сменившись холодной деловой маской. — Как пожелаете. Грифели — по пятьдесят. Линейка — двести. Пергамент — триста за лист. Тушь — пятьсот. Итого... тысяча сто. Для столь ценного клиента — тысяча. Элиан не стал торговаться. Он кивнул Кассии. Та, не сводя глаз со старика, сунула руку в поясной мешок и швырнула на прилавок несколько увесистых монет. — Упакуй, — сказал Элиан. Пока старик возился, Элиан повернулся и уставился в витрину, но взгляд его был пустым. Он видел не инструменты, а отражение — своё собственное лицо, покрытое слоем городской грязи поверх пустынной пыли. И лицо Кассии за спиной — напряжённое, усталое, с тенью боли в глазах, которую она уже не пыталась скрыть. Его отражение не ответило. Оно просто смотрело. И ждало. -Пожалуйста – уже холодно произнес торговец, протягивая сверток юноше. Элиан повернулся, взял свёрток, убрал в портфель, и выходя кивнул: «Благодарю!», Кассия вышла следом. Элиан вышел из полумрака лавки, щурясь от яркого солнца. Новый набор карандашей в портфеле тянул плечо приятной, забытой тяжестью. За спиной шелестели шаги Кассии — тихие, но неотступные, как его собственная тень. Он остановился. Взгляд зацепился за сцену на другой стороне улицы, у входа в оружейную. Там, в тени навеса, стоял человек, который казался пятном чужеродной краски на сером холсте Стоата. Тёмно-зелёный шёлковый халат струился, как вода, переливаясь синевой на складках. Золотая нить вилась по подолу сложным, хищным узором, вспыхивая на солнце. У ног этой сияющей фигуры, уткнувшись коленями в пыль, стоял мужчина. Крепкие плечи, мозолистые руки, кожаный фартук поверх добротной рубахи — не раб, не нищий. Кузнец или бронник. Ремесленник бормотал что-то, не смея поднять глаз. Его руки дёргались вперёд, пытаясь коснуться края зелёного шёлка, но каждый раз замирали в воздухе. Стоило пальцам приблизиться, как лицо дворянина кривилось в брезгливой гримасе, словно к нему лезла муха. И в тот же миг тяжёлая рука самурая-телохранителя, стоящего рядом, с размаху опускалась на затылок просителя. Хлопок. Голова ремесленника дёрнулась вниз. Он покорно сглотнул, утёр разбитую губу и снова забормотал. — Извинения я принимаю, — голос дворянина был тягучим, пропитанным скукой, — только с искренним раскаянием в голосе. И в поклоне. Он зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони с ухоженными ногтями. Ремесленник согнулся пополам, коснувшись лбом занесённой песком плитки. Самурай, ухмыляясь, положил ладонь ему на затылок и надавил. Лицо мужчины вжалось в грязь. Он тихо заскулил, но руки остались лежать вдоль тела, не пытаясь защититься. Кассия напряглась. Её пальцы сомкнулись на запястье Элиана стальным кольцом. — Уходим, — выдохнула она, потянув его в тень между зданиями. — Эй, вы! — Окрик самурая ударил в спину. В голосе звенело предвкушение. — А ну стоять! Пальцы Кассии сжались сильнее, до боли. Она рванула брата на себя, спасаясь от нахлынувшей паники. Элиан не сдвинулся с места. Он стоял, вросший в камень. Рука сестры соскользнула с его потного запястья. Кассия развернулась, открыла рот, чтобы крикнуть, чтобы выдернуть его из ступора... Звонкий шлепок. Голова Кассии мотнулась в сторону. Она рухнула на колени, прижимая ладонь к горящей щеке. В глазах помутнело от боли и непонимания. Она подняла взгляд. Над ней стоял не самурай. Это был Элиан. Его рука всё ещё была занесена для удара. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к дворянину. В следующую секунду Элиан преобразился. Его колени подогнулись, спина согнулась в глубоком, театральном поклоне. Руки взлетели в стороны, ладонями вверх, как у танцора. — Искренне приветствую Дом Жарнис! — его голос, ещё минуту назад дрожавший от страха, теперь лился мягко и уверенно. Каждая интонация была выверена, как линия на чертеже. — Влиятельнейший и богатейший дом Великой Пустыни! Дворянин, уже собиравшийся отвернуться, замер. — Прошу проявить одно из ярчайших качеств вашего Дома — милосердие, господин! — продолжал Элиан, не поднимая головы. — И простить мою глупую служанку и меня, за то, что не научил её должному трепету перед сиянием истинной власти. Уголки губ дворянина дрогнули. Скука в глазах сменилась хищным интересом. — Мразь, ты думаешь этого... — начал было самурай, шагнув вперёд. — Заткнись! — лениво бросил дворянин и без замаха пнул телохранителя носком расшитого туфля в голень. — Тебя не спрашивали. Он поманил Элиана пальцем, унизанным перстнями. — Подойди. Элиан приблизился, семеня мелкими шажками, не разгибая спины. Дворянин обошёл его кругом, разглядывая грязную робу и пыльные ботинки. — Любопытно, — протянул он, постукивая пальцем по подбородку. — Твои тряпки вопят, что ты никто. Но манеры... эта стойка... знание геральдики... Тут пахнет породой. Или хорошей дрессировкой. Кто ты? — Архивариус Барка, господин, — пропел Элиан в пол. — Элиан моё имя. — Архивариус... — дворянин хмыкнул. — Не думал, что Леди Санда выпускает своих книжных червей на солнцепек. Подними голову. Элиан выпрямился. Они оказались одного роста. И одного возраста. Но дворянин был гладким, лоснящимся, с кожей цвета бронзы и ясными серо-голубыми глазами, в которых никогда не отражался голод. На фоне иссушенных лиц Стоата он выглядел как редкий, ядовитый цветок. — Ильфрид Третий Жарнис, — представился он, наслаждаясь произведённым эффектом. — Наследник. — Это великая честь... — Элиан снова согнулся в поклоне, ещё ниже прежнего. — Что ж... — Ильфрид раскрыл веер, расписанный золотыми журавлями. — Я прощаю твою служанку. И тебя. Ты прав, наш род славится справедливостью. Он уже сделал шаг прочь, но вдруг остановился, будто ему пришла в голову забавная мысль. — А знаешь что, Архивариус? — Ильфрид окинул его оценивающим взглядом. — Приходи через пару часов в моё имение. Верхняя терраса. Мы тебя отмоем, подстрижём, дадим одежду, которая не оскорбляет взор. Он улыбнулся, показав ряд безупречно белых зубов. — Пойдешь со мной на пир сегодня вечером. Как мой гость. Посмотришь, каков мир за стенами Барка. Заодно и гостей развлечешь. Мне нужны свежие лица. Элиан застыл. Его кадык дёрнулся. Он понимал, что это не приглашение. Это приказ, завёрнутый в шёлк. — С большой радостью, Ваше Сиятельство, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это честь для скромного меня. — Вот и славно. Жду. Ильфрид лениво махнул веером и поплыл вверх по улице, даже не взглянув на всё ещё лежащего в грязи ремесленника. Элиан медленно выпрямился. Его плечи опустились. Он повернулся к Кассии. Она всё ещё стояла на коленях, прижимая ладонь к краснеющей щеке. В её глазах не было злости. Только страх и немой вопрос. Элиан подошёл к ней, протягивая руку. Он смотрел на неё сверху вниз, и его губы сжались в тонкую линию. — Прости, — одними губами произнёс он. --- Запись Седьмая. Стоат. Город-крепость. Верхние террасы зеленеют, политые бочками воды. Нижние — задыхаются в пыли. Логика этого места проста и жестока. Она наглядно демонстрируется каждый час. Попали в поле зрения дворянина. Ильфрид Жарнис. Кассия потянула в тень — это слабость. В правилах его игры слабость наказывается. Применил знание геральдики, льстивые интонации. Для полного убеждения потребовался жертвенный жест. Четкий, недвусмысленный. Я его совершил. Она смотрела на меня, и в её взгляде не было гнева. Только ужас. От того, кого я ударил, и от того, кем я стал. Всё по правилам. Я получил приглашение на пир. Вывод: урок усвоен. Не будь твёрд как камень, будь жидким как ртуть. Адаптация — гибкость и готовность пачкать руки. Хотели научить выживать? Научили. Ненависть никуда не делась. Она сжалась. Из пламени стала лезвием — холодным, острым и спрятанным внутри.