Глава VIII "Лестница в ад"

Кассия поднялась с колен сама. Молча отряхнула пыль с робы, прижала ладонь к горящей щеке. Она не смотрела на брата, но её молчание кричало громче любых упрёков. Она развернулась и пошла к окраине. Элиан двинулся следом. Его руки дрожали — не от страха, а от отходняка после адреналинового взрыва. Он догнал её, но не стал заглядывать в глаза, как побитый пёс. Он шёл рядом, глядя прямо перед собой, и его голос звучал хрипло, отрывисто, словно он диктовал запись в дневник. — Это Жарнисы, — бросил он в спину сестре. — Выскочки. Дворяне, которые сотню лет назад тесали камни, а теперь считают себя ровней с другими. А другие Дома презирают их за «свежую» кровь. Он говорил быстро, с пугающей чёткостью: — Они тщеславны. Комплексуют. Им нужно подтверждение их величия каждую секунду. Я увидел его взгляд, Кас. Скучающий. Он искал жертву. Мы были бы игрушками. Элиан обогнал её, резко развернулся и пошёл спиной вперёд, заставляя её смотреть на него. В его глазах горел нездоровый блеск. — У меня была секунда. Я просчитал варианты. Драка? Смерть. Побег? Смерть. Унижение? Жизнь. Он поднял свою ладонь — ту самую, которой ударил её. Посмотрел на неё, как на чужой инструмент. — Я ударил тебя, чтобы показать ему: я — свой. Я понимаю иерархию. Я тоже презираю «чернь». Это был единственный код, который он мог понять. И это сработало. Он опустил руку и посмотрел ей в глаза, ища не прощения, а признания его правоты. — Я не испугался, Кас. Я... я просто разыграл партию. Как в шахматах. Кассия остановилась. Её взгляд скользнул по его лицу — по блестящим глазам, по жёсткой складке у губ. — Разыграл партию... — тихо повторила она. — Именно, Элиан. Она обошла его, задев плечом. — Страшнее не то, что ты меня ударил. Страшнее то, как легко и естественно ты вжился в роль подонка. До самого бара они больше не проронили ни звука. Бар «Пьяный Самурай» встретил их полумраком и запахом пережаренного масла. За угловым столиком, в одиночестве, сидел Хагун. Он методично, как механизм, закидывал в рот ложку за ложкой бурой каши. Услышав шаги, он замер, не донеся ложку до рта. Тяжёлый взгляд скользнул по Элиану, перешёл на Кассию, задержался на её щеке, где расцветал багровый след. Шек ничего не спросил. Он опустил ложку в миску. — Завтра на рассвете грузим припасы. До жары уходим. — Его голос был ровным, как поверхность воды в колодце. — Если решили остаться здесь — карты на стол и проваливайте. Он снова зачерпнул кашу. — Договор был до Хэна, — буркнул Элиан, проходя мимо, в сторону лестницы и не поворачивая головы добавил. — Значит, идём до Хэна. В комнате пахло пылью и нагретым деревом. Элиан, едва переступив порог, бросил дзютте на нары и рухнул на колени у окна. Провел рукой, сметая крошки и мелкий камень под лежанку. Портфель щёлкнул. На пол полетели новые грифели, линейка, циркуль. Пергамент зашуршал, раскатываясь по глиняному полу. Он сразу ушёл в работу. Линия. Точка. Изгиб. Кассия не села. Она стояла у двери, скрестив руки на груди, и смотрела в его затылок. Тишина в комнате натягивалась, словно тонкая нить, готовая вот-вот лопнуть. — Ты пойдёшь? — наконец спросила она. Элиан провёл черту. — А у меня выбор есть? — бросил он, не отрываясь от бумаги. — Выбор есть всегда, — слова вырвались сами, рефлекторно. Рука Элиана дрогнула. Грифель с хрустом прочертил жирную, уродливую полосу поперёк карты. Он замер. — Скажи это фермеру, — прошипел он сквозь сжатые зубы. — И его голове, лежащей на песке. Элиан выдохнул, достал тонкий нож и принялся с хирургической точностью счищать графит. Шкряб. Шкряб. — Ты не ответил, — голос Кассии стал жёстким. Она прошла к нарам и села, доски скрипнули. — Что ты хочешь услышать? — Элиан сдул черную пыль с листа. — Хочу ли я идти в логово змей, где этот Жарнис будет милым удавчиком по сравнению с остальными? Да. Хочу. Он повернулся к ней вполоборота. В глазах не было страха — только холодный расчёт. — Это шанс. Кассия прищурилась, словно не узнавала человека перед собой. — Шанс? — переспросила она. — Там что, деньги раздают? — Там связями можно обрасти и деньгами, — Элиан вернулся к чертежу, воткнув иглу циркуля в карту. — Сколько у нас осталось? Три тысячи? Пять? Это пыль. А там — люди, которые владеют городами, карьерами, фермами. — Ты сам говорил, что он садист и урод, — в голосе Кассии прорезалось отвращение. — А теперь пойдёшь с ним под ручку пить вино и трепаться с такими же тварями? Ради чего? Ради подачки? Её ладонь сжалась в кулак, указательный палец дрожал. — Кассия, не тупи! — Элиан швырнул грифель в стену. Он вскочил на ноги, разворачиваясь к ней. Его лицо исказилось. — Ты что, не понимаешь?! Я не мог сказать «нет»! Такие предложения не отвергаются! Он сделал шаг к ней, размахивая руками. — Как только он посмотрел на нас там, у лавки — всё! Мы в игре. Мы на доске. Вспомни слова Хагуна в карьере: «Счёт за победу всегда выставляют проигравшему». Отказ — это проигрыш. Не приду — оскорбление. Не явлюсь на пир — вызов. И поверь мне, эти мрази с золотой ложечкой в заднице ничего не забывают! Они живут скукой и для них нет ничего веселее чем месть! Его трясло. Вся накопившаяся ненависть, страх и унижение выплёскивались наружу. — Я читал их хроники! Я знаю, как они уничтожают семьи за косой взгляд! У меня не было выбора тогда, и нет сейчас! — Не смей орать на меня! — Кассия вскочила. Её глаза вспыхнули. Она шагнула к нему вплотную, не отступая. — Я понимаю, что тебе страшно. Понимаю, что невыносимо. Но не смей делать меня врагом! Элиан осёкся. Он смотрел в её глаза — жёсткие, но полные боли за него. Плечи юноши опустились. Воздух вышел из него со свистом. — Прости, — процедил он, отводя взгляд. — Ставки сделаны. Никто не даст мне выйти из-за стола, пока игра не кончится. Он провёл ладонью по лицу, стирая пот. — Я просто... постараюсь обернуть это в нашу пользу. Может, найду кого-то, кто поможет с переходом до Грани. Или подкинет работу. Или... Голос его дрогнул и упал до шёпота: — ...или просто останусь жив. И ты тоже. Он постоял секунду, глядя в пол, потом медленно опустился обратно к своим картам. Взял новый грифель. — А теперь дай мне поработать. Мне нужно закончить сектор, у меня меньше двух часов. Кассия молча села на край нар. Она смотрела на его сгорбленную спину, на то, как уверенно и жестко его рука ведет линию по бумаге. И понимала, что эта уверенность пугает её больше, чем его истерика. Элиан провёл дугу, замыкая контур пересохшего озера в Дальних Землях. Грифель замер над бумагой, готовясь нанести штриховку рельефа. Вдруг его рука дёрнулась. Тишина. В комнате было слишком тихо. Свет из окна изменился — из жёлтого стал багровым. Он бросил карандаш на карту. Руки метнулись к кармашку портфеля. Пальцы запутались в застежке, ногти царапнули кожу. Часы легли в ладонь. Стекло под пальцем ощущалось иначе — трещина расползлась, стала глубже, зазубреннее. Он поднёс механизм к уху. Ни звука. Сердце Элиана пропустило удар. Он забыл. Впервые за годы он забыл их завести. Пальцы судорожно крутанули ребристую головку. Раз. Два. Три. Тик-так. Тик-так. Звук был слабым, но ровным. Элиан выдохнул, прижав холодный металл ко лбу. Живы. И он пока жив. Он не стал убирать карты. Просто сгрёб всё с пола в кучу, захлопнул портфель, перекинул через плечо и вылетел из комнаты. Лестница покорилась ему в три прыжка, он едва не подвернул ногу на последней ступени. В зале бара стоял гул. Вечерний наплыв посетителей — наёмники, караванщики, местные пьянчуги. Воздух был густым от дыма и сладковатого запаха жмыха и прокисшего эля. Элиан, лавируя между столами, бросил взгляд в угол. Там сидели Кассия и Ризза. Сестра сидела спиной к залу, сгорбившись над кружкой. Ризза, напротив, сидела прямо, чистя маленький нож куском ткани. В момент, когда Элиан проходил мимо, арбалетчица подняла голову. Их взгляды встретились. В глазах Риззы не было привычного равнодушия. Там был лёд. Презрительный, колючий лёд, от которого у Элиана по спине побежали мурашки. Она смотрела на него не как на товарища, а как на чужака. Кассия не шелохнулась. — Эй! — окрик бармена догнал его у середины зала. — За тобой пришли! Жердь за стойкой кивнул на столик у самого входа, в тени колонны. Там сидел человек, который выглядел так, словно ошибся зданием или районом. Жженоземец. Лысый череп блестел в свете масляной лампы. Седая борода была подстрижена идеальным треугольником. Чёрная жилетка сидела как влитая, ни единой складки. На груди золотом горела вышивка: две кирки и куб. Герб Жарнисов. Заметив Элиана, мужчина встал. Движение было плавным, текучим. Он был одет в брюки того же кремового цвета, что и сорочка. Взгляд Элиана невольно скользнул вниз. Туфли. Старомодные, сбитые на носах, но начищенные до зеркального блеска, в котором отражались ножки стула. Слуга не произнёс ни слова приветствия. Он лишь сделал приглашающий жест рукой в сторону двери — изящно. Элиан кивнул и прошагал в вечернюю прохладу улицы. — Господин Элиан, — голос слуги раздался из-за спины, низкий, шелестящий, как дорогой бархат. — Прошу вас, ускорим шаг. Мужчина обогнал его, не сбиваясь с ритма. — Господин Ильфрид Третий... — он сделал многозначительную паузу, не оборачиваясь, — ...крайне чувствителен к вопросам пунктуальности. Слуга пошел по проспекту широким, уверенным шагом, лавируя в толпе так, будто люди сами расступались перед его гербом. Элиан поправил лямку портфеля, глубоко вдохнул пыльный воздух Стоата и поспешил следом. Они шли быстро, но шаг слуги оставался безупречно плавным, словно он скользил, а не шёл. Пейзаж менялся рывками. Потрескавшаяся глина сменилась камнем. Одноэтажные лачуги выросли в двухэтажные лавки с витринами. Вот и оружейная, где пару часов назад ремесленник целовал пыль. Пятно крови на брусчатке уже занесло песком. Улица резко пошла вверх. Путь преградили четыре самурая. Дорогая броня, лак блестит в лучах заката, на шлемах — гербы городской стражи. Они сомкнули копья. — Проход только для... — К Господину Ильфриду, — не сбавляя шага, бросил слуга. Он даже не посмотрел на стражников. — Или желаете оспорить? В его бархатном голосе звякнула сталь. Самураи переглянулись. Копья дрогнули и разошлись. Стража отступила к стенам, освобождая центр дороги. Под подошвами Элиана захрустела крошка, но вскоре и она исчезла. Камень под ногами стал ровным, гладким, вычищенным до скрипа. Вдоль дороги выстроились столбы электрических фонарей, их лампы тускло мерцали, прогреваясь перед ночью. Дома росли. Три этажа. Балконы с витой решёткой. Витражи, ловящие последние лучи солнца и разбивающие их на цветные зайчики. Элиан почувствовал запах. Не пыли. Не навоза. Запах воды. Влажной земли. Слева, во дворе особняка, слуги суетились вокруг огромного медного чана. Из вёдер в него лилась вода — прозрачная, чистая. Под чаном весело трещал костёр. В Стоате, где за глоток воды убивали, здесь её грели для ванн. А потом он увидел их. Сначала кустарник в кадках. Жёсткие, мясистые листья. Потом — деревья с толстыми, узловатыми стволами. И, наконец, у самых ворот имения Жарнисов — пальмы. Высокие. С огромными, раскидистыми опахалами листьев, которые лениво шевелились на ветру. Элиан остановился. Его рука непроизвольно потянулась к шершавому стволу, но замерла в сантиметре. Он видел такие только на гравюрах в Архиве. И издалека, за высоким забором поместья Леди Санды. Здесь они были реальны. Живые памятники чудовищной трате ресурсов. — Господин Элиан, прошу, — голос слуги вывел его из оцепенения. Жженоземец стоял у высоких дверей из тёмного дерева, инкрустированного зелёным стеклом. Он слегка поклонился, указывая на дорожку из белоснежного мрамора. Элиан шагнул внутрь. Холл был огромен. Потолок терялся в полумраке, освещённом лишь бликами от витражей. Широкая лестница раздваивалась, обнимая пространство, и уходила на второй этаж. Элиан опустил глаза. Пол под его ногами сиял. Белый, с едва заметными серыми прожилками, отполированный до зеркального блеска. Камень был холодным даже через подошву ботинок. Элиан узнал этот рисунок. Узнал текстуру. — «Роса Небес», — прошептал он, и во рту появился привкус крови и каменной пыли. Он вспомнил хруст костей раба, которого забили за трещину в такой же плите. — О! Господин знаток! — раздался сзади голос слуги, в котором теперь звучало неподдельное одобрение. — Редкий гость отличает сорта мрамора с первого взгляда. Слуга быстро огляделся. — Господин Ильфрид ещё не вернулся. Прекрасно. У нас есть фора. Он хлопнул в ладоши. — Господин Элиан. Направо, четвёртая дверь. Купальня. Поторопитесь, умоляю. Каждая минута на счету. Элиан пошёл по коридору. Его пыльные ботинки оставляли на идеальном мраморе цепочку грязных следов. Он чувствовал себя вандалом, и это чувство было странно приятным. За спиной слуга уже раздавал команды шёпотом, похожим на шипение змеи: — Дира — грязь убрать, пол отполировать! Кора — вещи гостя в стирку, немедленно! Жуза — отмыть гостя! Вода, масла, бритва! Бегом-бегом-бегом! Элиан вошел в купальню и замер. Помещение было выложено плиткой цвета весеннего неба. Огромное витражное окно распахнуто в сад, впуская запахи жасмина и влажной земли. В центре стояла ванна. Не деревянная кадка, не таз. Медная ладья, сияющая в свете ламп. Она была наполнена водой. Водой, которой хватило бы Восу на два дня готовки. Водой, за которую Ликр вчера бы продал душу. — Господин, раздевайтесь! Элиан вздрогнул. Перед ним возникла совсем юная зеленоземка, протягивая руки с немым требованием: «Одежду». Следом вплыла плечистая жженоземка с двумя ведрами, от которых валил пар. — Господин! Маркус просит поторопиться! — её улыбка была такой же фальшивой, как вежливость Ильфрида. Она плеснула кипяток в ванну. Элиан сбросил портфель на крюк. Пальцы не слушались, путаясь в узлах робы. Едва он задрал ткань, как почувствовал прикосновение к ребрам. — Я сам! — он отшатнулся так резко, что едва не поскользнулся на мокром полу. Его голос сорвался на шипение. Девчонка отступила, поджав губы. Жженоземка лишь хмыкнула, помешивая воду деревянным веслом. Элиан сбросил одежду. Девчонка подхватила грязный ком и исчезла. Он остался голым перед медной чашей. Он ненавидел своё тело. Не за худобу. За то, как жадно оно хотело в это тепло. — Залезайте, — рутинно бросила жженоземка, намыливая жёсткую щетку. Элиан переступил борт. Вода приняла его. Теплая, мягкая. Мышцы, сведённые днями перехода и ночами на камнях, предательски расслабились. Элиан закрыл глаза, и на секунду ему показалось, что он снова в Архиве. — Потерпите, — голос служанки вернул его в Стоат. Жёсткая щётка прошлась по спине, сдирая не только грязь, но, казалось, и кожу. Вода вокруг него темнела, становясь серой, мутной. Элиан смотрел на эту муть и видел в ней не песок пустыни, а кровь того фермера. Он сжал кулаки под водой так, что ногти впились в ладони. — Маркус! — крикнула служанка, швыряя щётку в таз. Жженоземец появился мгновенно, неся поднос с блестящими инструментами. — Ну-с... — он окинул взглядом заросшую голову Элиана. — Приступим. Щелк. Щелк. Вжик. Ножницы летали. Бритва скользила по щекам, снимая щетину вместе с остатками загара. Элиан сидел неподвижно, глядя в своё отражение в медном боку ванны. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Чистый. Гладкий. Чужой. Вернулась жженоземка. — Жуза, слей! — скомандовал Маркус. Служанка сунула руку в грязную воду. Элиан инстинктивно поджал ноги. Хлюп. Он ожидал, что вода хлынет на пол, но она закрутилась воронкой и с чавканьем исчезла в невидимом стоке. Канализация. В городе, где нищие лизали конденсат со стен, здесь воду просто спускали в дыру. Элиан почувствовал тошноту. Его окатили чистой водой из ковша. Вытерли пушистым полотенцем, пахнущим чем-то свежим и сладким. Девчонка вбежала с ворохом одежды: бельё, шёлковый халат небесного цвета, расшитый белыми нитями, мягкие туфли. — Прошу, поторопитесь, — в её голосе звенела паника. — Господин уже вошёл в ворота! Элиан надел халат. Ткань ласкала кожу, но ему казалось, что он надевает саван. Маркус сунул ему под нос зеркало. — Идеально, – резюмировал слуга. Элиан взглянул. На него смотрел молодой аристократ. Высокомерный изгиб бровей, чистая кожа, холодный взгляд. Его губы сжались, превратившись в нить. — Идемте, — Маркус распахнул дверь. — Пир вот-вот начнется. Элиан шагнул в коридор, где хрустальные люстры заливали мрамор электрическим светом, ярким до боли в глазах. В тот же миг входные двери распахнулись. Вошёл Ильфрид. Он был не в настроении. — Маркус! Смена! — рявкнул он, не останавливаясь. Дворянин шагнул на шерстяной ковёр, расстеленный у порога, и, не сбавляя шага, сбросил с плеч халат. Ткань упала на пол зелёной лужей. Он остался совершенно голым. Ему было всё равно. Элиан отвёл взгляд, но успел заметить деталь. На правом предплечье Ильфрида, от локтя до плеча, тянулся шрам. Ровный, широкий, белый. Слишком аккуратный для случайной раны. Служанки метнулись к хозяину тенями. Одна подхватила одежду, другая уже держала поднос. Звякнуло золото — серьги полетели в бархатное нутро шкатулки. Щёлк — и в ушах дворянина уже сверкали изумруды. Маркус возник перед господином с новым халатом — багровым, как запекшаяся кровь. Ильфрид раскинул руки, позволяя одеть себя, как куклу. Узел пояса затянулся сам собой. На всё ушло десять секунд. Ильфрид повернулся к Элиану. Его взгляд скользнул по новому облику гостя, задержался на гладко выбритом лице. — Готов? Неплохо, — бросил он, поправляя манжет. — Идём. Разговор по пути. Он развернулся и пошёл к выходу. Элиан дёрнулся следом и замер. Рука хлопнула по боку. Пусто. В груди ёкнуло, как будто порвалась струна, державшая сердце на месте. Портфель. Карты. Часы. Он метнулся обратно в купальню. Схватил потёртую кожу, прижал к груди. На фоне шёлка старый портфель смотрелся уродливым наростом. Он выбежал в коридор, догоняя дворянина уже у ворот. На улице Ильфрид замедлил шаг. Его лицо вновь приняло выражение скучающего превосходства, но в голосе звенел холод. — Не забывай, кто ты, — произнёс он, глядя поверх голов прохожих. — Ты гость. Мой гость. Это щит, но это и ошейник. Он повернул голову, и его улыбка была острой, как бритва Маркуса. — Проявишь себя — я щедр. Подставишь меня... — слово вылетело, как плевок, — ...пожалеешь, что не остался в пыли у оружейной. Он снова отвернулся. — Впрочем, не будем о грустном. Они миновали три особняка. Воздух стал густым от ароматов жареного мяса, дорогих духов и вина. Гул голосов и смех перекрывали звуки живой музыки — где-то мягко пела флейта и били барабаны. Впереди распахнулись ворота самого большого поместья на холме. Игра началась. Запись девятая Они моются в воде, которой хватило бы, чтобы выжил десяток. Моют с себя запах людей, которых они за эту воду убили. Их роскошь — не изобилие. Это памятник украденному. Каждый лепесток пальмы полит кровью. Каждый глоток вина — дистиллят чьей-то жажды. Я стоял в этой медной утробе и чувствовал, как моя кожа, мои мышцы предают меня. Расслаблялись. Принимали тепло. Мое тело — голодное, измученное тело раба — благодарно лизало руку, которая его высекла. Я смотрю в зеркало и вижу одного из них. Гладкое, холодное лицо. Маску, сшитую из их шёлка и моей трусости. Но это не я. Это личина. Броня из их же яда. Я надену её. Буду улыбаться, буду кланяться. Буду ловить каждый намёк, как голодный пёс. Но я буду помнить запах грязи, хруст костей в карьере и вкус крови на губах. Не моей. Её. Я ударил самое дорогое, чтобы купить себе пропуск в эту яму уродов. И цена была принята. Пусть думают, что купили ещё одного лакея. Это не служба. Это разведка боем. Чтобы однажды, когда придёт время, знать, куда бить. Чтобы не просто украсть у них кусок — а сломать саму чашу, из которой они пьют нашу жизнь. А пока пусть эта маска прилипнет к лицу. Я буду носить её. Пока не настанет момент её сорвать — вместе с их кожей.