Глава X "Побег в яму"

Обратный путь был не прогулкой — конвоированием. Ильфрид не отпустил его локоть. Его пальцы, унизанные перстнями, впились в мышцу сквозь дорогой шёлк, как клещи. Он тащил Элиана по ночным улицам Стоата, сбивая шаг, почти переходя на бег. Самураи у ворот Инабы лишь молча проводили их взглядами, в которых читалось ленивое ожидание приказа «фас». Элиан спотыкался. Мягкие туфли скользили по брусчатке. В голове билась одна мысль, паническая, рваная, как пульс в висках. Сейчас дворянин остановится и ударит. Или отдаст страже. Взгляд юноши метался. Рой мыслей атаковал голову Элиана. Окно купальни в особняке Ильфрида? Он помнил витраж. Если разбить стекло... — Быстрее! — прошипел Ильфрид, дернув его так, что плечо хрустнуло. Они влетели в ворота имения Жарнисов. Стража сомкнула копья за их спинами с лязгом, отрезавшим путь назад. Ильфрид протащил его по мраморной дорожке, мимо безмятежно журчащих фонтанов, вглубь сада, туда, где тень от пальм была густой и чёрной. Там он резко остановился. Инерция бросила Элиана вперёд. Он едва устоял, развернулся, вжимая голову в плечи. Спина уперлась в шершавый ствол пальмы. Ильфрид стоял к нему спиной, опустив голову. Его плечи под багровым халатом мелко тряслись. Дыхание было прерывистым, сиплым. Элиан перестал дышать. Он видел, как правая рука дворянина сжимается и разжимается. В тишине сада, нарушаемой лишь стрекотанием цикад, этот звук — шорох шёлка о кожу — казался оглушительным. Элиан зажмурился, ожидая крика, удара, приказа слугам принести плеть. И тут тишина лопнула. Ильфрид запрокинул голову и завыл. Это не был плач. Из его горла рвался смех — лающий, захлебывающийся, безумный. — Ты видел?! — взвизгнул он, разворачиваясь на каблуках. Его лицо было мокрым от пота, глаза горели лихорадочным, наркотическим блеском. В них не было гнева. В них плескался чистый, дистиллированный восторг. — Ты видел рожу Инабы?! — Ильфрид согнулся пополам, хлопая себя по бедрам. — Видел, как у него жир на шее пошел пятнами?! А эта старая тварь Джере? «Мой род... Мои деньги...» Ха-ха-ха! Он подскочил к Элиану, схватил его за лацканы халата и встряхнул, как старую куклу. — Мы их сделали! Мы сорвали этот проклятый цирк! Элиан стоял, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Его рот приоткрылся. Страх, сковавший внутренности льдом, сменился тошнотворным головокружением. Ильфрид отпустил его и начал мерить шагами дорожку, возбужденно жестикулируя. — Я думал, он нас казнит прямо там! Видел, как его самураи взялись за мечи? О, это было близко! Сладкая, сладкая грань! Он остановился перед кустом редких, привозных цветов. Сорвал бутон, смял его в кулаке, наслаждаясь уничтожением красоты, и швырнул под ноги. — Скучно... Как же там было скучно, пока мы не пришли, а, Архивариус? — Ильфрид повернулся к Элиану, и его улыбка стала ненормально широкой, хищной. — Ты был великолепен. Твоя дрожь перед Инабой... твоя лесть старухе... Это была идеальная приправа к моему блюду. Он подошёл вплотную. Запах дорогого вина и пота ударил Элиану в ноздри. — Ты думал, я злюсь? — прошептал Ильфрид, наклоняясь к самому лицу юноши. — Думал, я не знал, что Джере сцепится со мной? Я знал, что она придет. Я знал, что Инаба на взводе из-за новостей с фронта. Мне нужно было только... поднести спичку. Его палец ткнул Элиана в грудь. — И этой спичкой был ты. Элиан смотрел в эти ясные, серо-голубые глаза и видел в них бездну. Там не было человека. Там был скучающий бог, который сжигает муравейник просто, чтобы посмотреть, как бегают муравьи. — Ты... планировал это? — голос Элиана был сухим шелестом. — Я импровизировал, — Ильфрид подмигнул и лениво потянулся. Адреналин отступал, уступая место привычной, тягучей сытости. — План — это для торговцев. Искусство требует хаоса. Он щелкнул пальцами. Из тени тут же материализовался слуга с подносом. — Вина, — бросил Ильфрид, не глядя. — И моему гостю тоже. Он заслужил. Он сегодня отлично сыграл роль моей любимой игрушки. Элиан почувствовал, как холод расползается от желудка к конечностям. Он боялся гнева Инабы. Боялся жестокости самураев. Но сейчас, глядя на довольного, расслабленного Ильфрида, он понял: настоящий ужас не в том, что тебя могут убить. Ужас в том, что для таких, как Ильфрид, твоя жизнь, твой страх, твоя смерть — это не трагедия. Это просто способ развеять скуку очередным вечером. Элиан взял протянутый бокал. Металл дрожал в руке. — За искусство, — провозгласил Ильфрид, салютуя кубком ночному небу. — За искусство... — эхом отозвался Элиан. Голос прозвучал плоским, чужим, как будто его издал не он, а та гладкая маска, что прилипла к его лицу в купальне. Он поднёс бокал к губам. Холодное серебро, тёплое вино. Сладкая гуща застряла в горле. Он сглотнул, и вкус — медвяный, тягучий — расползся по рту, но вместо удовольствия вызвал спазм в желудке. Это не награда. Это причастие. Глоток яда из чаши, которую он теперь будет пить до дна, пока не сгорит изнутри или не научится любить этот вкус. Ильфрид, не глядя, разжал пальцы. Серебряный кубок упал в куст жасмина, смяв цветы. — Маркус! — крикнул он в темноту дома, не оборачиваясь. — Девку! Нет... двух! Он резко крутанулся на пятках к Элиану. Его лицо, только что сиявшее восторгом, теперь исказила пьяная, липкая похоть. — А тебе, книжник? — Он шагнул ближе, обдавая запахом вина. — Зеленоземку? Чтобы визжала? Или шечку? Любишь, когда костяные наросты царапают кожу? М? Элиан застыл. Воздух застрял в горле комом. Он открыл рот, но не нашел ни звука, ни подходящей гримасы, чтобы подыграть. Ильфрид ждал секунду. Две. Внезапно маска эйфории сползла с лица дворянина, как воск. Осталась лишь брезгливая скука. Он сморщил нос, будто Элиан был куском протухшего мяса. — Или ты... сломанный? — тихо, с ледяным презрением спросил он. — Твоя Леди отрезала тебе не только волю, но и яйца? Он не стал ждать ответа. Интерес погас мгновенно, как задутая свеча. — Ску-чно, — бросил Ильфрид и направился к дверям. На ходу он дернул пояс. Тяжелый багровый халат соскользнул с плеч, упав на мрамор бесформенной лужей. Элиан вздрогнул. Спина Ильфрида была картой боли. От шеи до поясницы, перечеркивая гладкую, ухоженную кожу, тянулись шрамы. Старые, белые, узловатые рубцы. Длинные, ровные линии. Следы дисциплинарного прута. Или плети. Многослойные, наложенные друг на друга годами. Элиан видел такие спины в карьере, у рабов. Но здесь, в мире господ, этот узор из боли означал не наказание, а посвящение. Это были не шрамы от плети — это была печать. Знак того, что Ильфрида не растили. Его выковывали. И теперь он, получивший удар, стал тем, кто раздает их миру Ильфрид замер на пороге, уже взявшись за ручку двери. Он не повернулся, но его голос, отразившись от каменных стен, прозвучал четко и трезво: — Халат оставь себе. Я не надеваю вещи дважды. Дверь приоткрылась, выпустив полоску света. — И передай Хагуну... — Ильфрид чуть повернул голову, так что Элиан увидел профиль и холодный глаз. — Скажи своему караванщику, что он отвечает за тебя головой. Если моя игрушка сломается раньше времени, я расстроюсь. А когда я расстраиваюсь...  – в последних словах проскользнула обнаженная хищная злость. Дверь захлопнулась. Элиан остался стоять в саду один. Холод ночи мгновенно пробрался под чужой шёлк. Его била мелкая дрожь. Ильфрид знал. Знал имя Хагуна. Знал, с кем он пришел. Весь этот вечер был не случайностью — Элиан танцевал на ладони у человека, который знал каждый его шаг еще до того, как они встретились в его имении. Он стоял, глядя на закрытую дверь, пока тишину не нарушил звук шагов — тихих, мягких. — Господин Элиан. Элиан резко обернулся. Маркус стоял в трех шагах. Лицо слуги было гладким и непроницаемым, как камень стен особняка. Рядом с ним, опустив глаза, стояла та самая служанка с ворохом чистой одежды — его одежды. В руках Маркуса блестел серебряный поднос. На нем лежали два плотных конверта из дорогой кремовой бумаги, запечатанные сургучом с гербом Жарнисов — кирками и кубом. — Прощальный дар господина Ильфрида, — голос Маркуса был лишен интонаций. Он протянул поднос. Элиан, всё ещё не отошедший от шока, протянул дрожащую руку. Пальцы коснулись бумаги. Она была плотной, шершавой. — Что это? — шепот вырвался сам собой. — Рекомендательные векселя Дома Жарнис. — Маркус чуть склонил голову. — Подпись господина открывает двери торговых гильдий, закрытые склады и… некоторые границы. Пользуйтесь мудро. И помните, кто вам их дал. Элиан сгреб конверты, судорожно запихивая их в портфель, висящий на плече поверх шелкового халата. Служанка тут же сунула ему в руки сверток с его старой робой и ботинками. — Я... — Элиан сглотнул, глядя на невозмутимого слугу. — Я могу идти? — Нужно, — поправил Маркус. Он сделал шаг назад, давая понять, что аудиенция окончена. Элиан попятился к воротам. Но вопрос, мучивший его, жег язык сильнее страха. Он остановился. — Маркус... Почему? Зачем ему это всё? Зачем... я? Слуга вздохнул. Впервые за вечер его маска дала трещину — в уголках глаз собрались морщины усталости. — Потому что вы были забавны, господин Элиан. Час назад. Маркус посмотрел на него взглядом, которым смотрят на пустую бутылку из-под дорогого вина. — Но вино выпито. Вкус забыт. Господин Ильфрид не хранит пустую тару. Мой вам совет: исчезните. Больше не попадайтесь ему на глаза. Растворитесь в Стоате, а лучше уезжайте.  Второй раз вы его не развлечете. А скучных гостей... у нас не любят. Маркус коротко кивнул служанке. Тяжелые створки дверей захлопнулись перед носом Элиана, отрезав его от света, воды и безумия Дома Жарнис. Он остался один в темноте улицы, сжимая в руках портфель с целым состоянием и чувствуя себя более голым, чем когда-либо. Ворота имения Жарнисов захлопнулись, отрезав свет и тепло. Элиан остался в темноте, сжимая в руках сверток со своим тряпьем. Ветер ударил в лицо, мгновенно выстужая тонкий шёлк халата. Он сделал быстрый шаг вниз по улице, прочь от этого места, но тут же замер, едва не споткнувшись о собственную тень. Впереди, в пятне света фонаря, лениво переговаривался патруль самураев. Элиан опустил взгляд на себя. Небесно-голубой шёлк сиял в темноте, как маяк. В руках — ком ветоши. Он метнулся в тень между высокой стеной и декоративным кустарником. Прижался спиной к холодному камню. Вариантов не было. Переодеться здесь? Патруль увидит полуголого человека, натягивающего лохмотья посреди элитного квартала — арест за бродяжничество. Идти так? До первых темных подворотен Нижнего города он дойдет, а там этот халат снимут вместе с кожей. Элиан стиснул зубы. Он расправил плечи, вздернул подбородок так, как это делал Ильфрид, и шагнул из тени прямо под фонарь. Походка — небрежная. Взгляд — сквозь людей. Сверток с тряпьем он небрежно перекинул через плечо, словно это был мешок с золотом, а не с дешевым бельем. Самураи проводили его взглядами. Один хмыкнул, увидев сверток, но лазурь халата и надменное выражение лица Элиана сработали как пропуск. Они не окликнули. Он прошел квартал насквозь. Витрины сменились глухими стенами, пальмы — чахлыми кустами в кадках. Вот и ворота, отделяющие Верхний город. Граница миров. Стражники здесь стояли плотнее, копья скрещены. — Стоять, — лениво бросил сержант, даже не глядя в лицо. — Ночь. Проход закрыт для... Элиан не остановился. Он шел прямо на скрещенные древки. — Ты ослеп, пёс? — голос Элиана не дрогнул. Он скопировал интонацию Ильфрида: тягучую, пропитанную ядом и скукой. — Или гербовые цвета Жарнисов теперь ничего не значат для городской стражи? Сержант моргнул. Его взгляд метнулся к дорогой ткани, к чисто выбритому лицу, к надменному изгибу брови. Он не узнал в этом юноше оборванца, проходившего здесь днем. Он видел только шёлк и наглость. Копья дрогнули и разошлись. — Прошу прощения, господин... — буркнул сержант, отступая. — Темно. Не признали. — Работать надо, а не спать, — бросил Элиан, проходя мимо. Лязгнул засов. Створка приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека. Элиан шагнул в темноту Нижнего города. — Ищи дурака, — донеслось ему в спину тихое, злобное ворчание стражника. — Труп найдут к утру, зато в шёлке. Элиан не обернулся. Он прошел десять метров, свернул за угол ближайшего барака и нырнул в глухой тупик, пахнущий помоями. Только здесь его ноги подогнулись. Он привалился плечом к шершавой глиняной стене, хватая ртом холодный воздух. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Времени не было. Пальцы рванули пояс халата. Шёлк соскользнул с плеч, упал в грязь. Элиан тут же подхватил его, отряхнул. В темноте тупика его голое тело светилось белым пятном — идеальная мишень. Он развязал узел на свертке служанки. Старые штаны. Грубые, жесткие, но чистые. Он влез в них, затянул веревку на поясе. Родное, шершавое ощущение ткани немного успокоило дрожь. Теперь верх. Элиан посмотрел на свою старую робу. Потом на свернутый шёлковый халат. Портфель был забит картами и новыми инструментами — туда объемная ткань не влезет. Нести халат в руках нельзя — увидят, отберут. Выбор был сделан за секунду. Он расстелил старую робу на земле. Положил в центр аккуратно свернутый, драгоценный халат Ильфрида и мягкие туфли. Завернул края, стянул рукава узлом, превращая одежду в плотный, неприметный узел. Верх надеть было нечего. Элиан сунул ноги в старые ботинки. Без обмоток. Грубая кожа тут же натерла голые щиколотки, песок впился в ступни. Он вышел из тупика полуголым. Ветер пустыни, гуляющий по широким проспектам Стоата, ударил в голую грудь ледяной плетью. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Песок сек лицо и плечи. Элиан прижал сверток к животу, сгорбился, стараясь сохранить крохи тепла, и пошел. Теперь на него не смотрели как на господина. Теперь он был частью ночного пейзажа — очередной нищий, проигравший последнюю рубаху, или раб, сбежавший от хозяина. Прохожие шарахались от него, брезгливо обходя стороной. Холод пробирал до костей, выдувая из головы остатки аристократической спеси. Каждый порыв ветра напоминал: ты никто. Ты мясо. Ты пыль. И это было почти облегчением. Эта боль была настоящей. Она принадлежала ему. В отличие от того сладкого вина, что было на вкус как кровь, и того восторга в глазах Ильфрида, который обесценивал всё. Двадцать минут унизительной, дрожащей пробежки. Впереди, сквозь пыльную мглу, проступил знакомый силуэт вывески — покосившийся шлем. Окна «Пьяного Самурая» светились теплым, желтым светом. Оттуда доносился гул голосов и запах дешевой еды. Элиан остановился перед дверью, переводя дыхание. Его зубы выбивали дробь. Он провел ладонью по гладкому, ледяному лицу, нащупывая отсутствие бороды. Он толкнул дверь. В зале «Пьяного Самурая» было тихо. Глубокий ночной час, когда пьяницы уже отключились, а работяги еще не встали. Только за дальним столом двое наемников лениво переругивались, перекидываясь в карты, да мухи жужжали над пятном пролитого эля. Бармен, протирающий глиняный стакан грязной тряпкой, поднял глаза. Его рука замерла. Он уставился на вошедшего: гладкая, как у младенца, кожа лица, аккуратная стрижка, голый торс, покрытый гусиной кожей, и измученный, но чистые штаны бродяги. На плече — дорогой кожаный портфель. Это было сочетание, которое в Стоате обычно означало одно: кого-то из благородных раздели и выкинули умирать. — Я из четвертой, — голос Элиана прозвучал хрипло, зубы стукнули друг о друга. — Есть что поесть? Жидкое. Горячее. Бармен медленно моргнул, оценивая степень угрозы. Потом кивнул на пустой стол у окна. — Сейчас соображу. Элиан не стал ждать. Он взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Комната встретила его темнотой и запахом пота. Кассия лежала на левых нарах, отвернувшись к стене. Дыхание ровное, глубокое. «Сказала, что ляжет на правую», — шепот растворился во мраке. Значит, оставила ему место у двери, подальше от сквозняка. Или просто вырубилась там, где упала. Элиан бросил сверток на свободную лежанку. Пальцы, окоченевшие от холода, с трудом развязали узел. Роба. Он натянул её на себя. Грубая ткань, пахнущая свежестью и зеленым садом, показалась теплее самого дорогого меха. Он застегнул пуговицы до самого горла, пряча дрожь. Ботинки. Он стянул их, поморщившись от боли в стертых щиколотках. Пощупал в темноте пол в поисках обмоток. Нашел. Попытался намотать на ощупь — ткань сбилась в ком, узел не затягивался. — Черт, — пробубнил он. В темноте он этого не сделает. А зажечь свет — разбудить Кассию. Элиан сунул босые ноги в ботинки, не шнуруя. Схватил обмотки и, шлепая подошвами, пошел вниз. В зале на столе уже стояли две глиняные миски, от которых поднимался пар. Запах вареных овощей и мясного бульона заставил желудок сжаться в предвкушающем спазме. Элиан замер на последней ступеньке. Две миски. Он вопросительно глянул на бармена. Тот лишь мотнул головой в сторону двери. — Со мной, — низкий, рокочущий голос ударил со стороны входа. Дверь распахнулась, впуская клуб холодного ночного воздуха. На пороге стоял Хагун. Он затягивал ремень на штанах, видимо, только что вернувшись с заднего двора. Взгляд шека впился в Элиана. Он скользнул по гладко выбритому подбородку, по чистой шее, торчащей из чистого воротника робы. Задержался на портфеле. Хагун медленно, с хрустом потянулся, расправляя плечи. Потом подошел к столу, отодвинул стул ногой и рухнул на него. — Садись, — он кивнул на стул напротив. — Кушать подано, господин. Слово «господин» он выплюнул так, словно это было ругательство, хуже, чем «раб». В его интонации не было ни иронии, ни шутки. Только холодное, липкое презрение человека, который видит перед собой не мужчину, а переодетую куклу. Элиан почувствовал, как краска стыда заливает его неестественно чистое лицо. Слово ударило больнее, чем холодный ветер на улице. Оно было точнее любой насмешки Ильфрида. Ильфрид презирал его как вещь. Хагун презирал его как предателя. Он молча подошел к столу, сел и положил обмотки рядом с миской. — Ешь, — приказал Хагун, ломая ложкой корку хлеба. — Тебе силы понадобятся. Игрушкам в Пустоши тяжело. Ломаются быстро. Элиан опустил ложку в мутную жижу. Есть не хотелось, но он заставлял себя глотать, механически разжимая и сжимая челюсти. Взгляд упёрся в столешницу, изрезанную ножами прошлых посетителей. — Ну, как там? — голос Хагуна был низким, вибрирующим, как рычание костепса перед броском. — В мире, где воду льют на пол, а не в глотку? Элиан медленно поднял глаза. Лицо шека было непроницаемым, только желваки ходили ходуном. Хагун сунул руку за пазуху и небрежно бросил на стол предмет. Тот скользнул по дереву и ударился о миску Элиана. Конверт. Кремовая бумага, теперь покрытая жирным пятном от чьего-то пальца. Сургучная печать — две кирки и куб. Герб Жарнисов. Точно такие же два конверта жгли Элиану бок сквозь ткань портфеля. Элиан перестал жевать. Хагун зачерпнул полную ложку похлебки, отправил в рот, громко хлюпнув. Откусил хлеб с сухим треском. — Принесли полчаса назад, — проговорил он с набитым ртом. — Какой-то напомаженный холуй. Разбудил меня, чтобы вручить эту бумажку. Шек проглотил, вытер губы тыльной стороной ладони и ткнул черенком ложки в конверт. — Некий Ильфрид Третий Жарнис... — Хагун скривился, будто произнёс ругательство, — ...выражает «глубокую обеспокоенность» твоим благополучием. Хагун наклонился ближе, нависая над столом. Запах чеснока и перегара смешался с ароматом дорогой бумаги. — Он «настоятельно рекомендует», — шек выделил эти слова ядовитой интонацией, — ...проследить, чтобы ты добрался до Хэна в «комфорте и безопасности». Как подобает... хм... «интеллигентному архивариусу» и слуге достопочтимой Леди Санды. Элиан сглотнул. Ком в горле не проходил. Хагун отложил ложку. — Знаешь, что я ненавижу больше, чем Рвачей? — тихо спросил он. — Политику. Я не хожу под Гильдией Торговцев, не лижу задницы дворянам. Я вожу грузы. Просто и честно. А ты... Его палец, грубый, с черным ногтем, ткнул в грудь Элиана. — ...ты втянул меня в свои игры. Ты сделал мой караван фигурой на доске этого выродка. А я этого не прощаю. Хагун откинулся на спинку стула, которая жалобно скрипнула под его весом. — «Комфорт», значит? Будет тебе комфорт. С завтрашнего дня правила меняются. Шек начал загибать пальцы: — Ты больше не пассажир. Пассажиры сидят и смотрят. Ты — работник. Твои «карты»? Теперь это твоя обязанность. Каждое утро ты сдаёшь маршрут Низифу. Ошибёшься в расчётах — пойдешь пешком на разведку. Второй палец согнулся. — Вос жалуется, что не успевает. Теперь ты — его помощник. Чистишь котлы. Режешь овощи. Собираешь топливо. Если каша подгорит — жрать её будешь ты. Третий палец. — Гарру после бури в песке и паразитах. Шёпот не справляется. Будешь помогать ему. Чистить копыта, вычесывать клещей из складок. Пусть дерьмо гарру перебьёт запах этих дворянских духов, которыми от тебя разит за километр. Хагун замолчал, глядя на гладко выбритое лицо Элиана. — А твоя сестра... Кассия. Она слишком хороша, чтобы просто охранять твою шкуру. Она встает в дозор. Наравне с Хрустом и Гоком. Если будет нападение — она в первой линии. — Она не нанималась... — начал было Элиан, но взгляд Хагуна заткнул его. — Она отрабатывает твой долг, книжник. Твой «билет в комфорт». Хагун поднялся. Тень от его массивной фигуры накрыла стол. — И последнее. Молчун с тебя глаз не спустит. Но бойся не его. Бойся Риззу. Шек криво ухмыльнулся. — Её семью в Грузе отправил на рудники такой же вот... гладкий, напомаженный ублюдок в шелках. Она дворян ненавидит больше, чем я политику. А ты теперь выглядишь как один из них. Так что не поворачивайся к ней спиной. У её арбалета иногда «случайно» срывается спуск. Хагун взял со стола мятый конверт с гербом Жарнисов. Скомкал его в кулаке, превращая в бумажный шарик. — А этим... — он швырнул комок в миску Элиана, прямо в остатки бульона. Жирная жижа тут же начала впитываться в дорогую бумагу. — ...можешь подтереться. Дворяне для меня — мешки с катами. Кошельки на ножках. А не командиры. Шек развернулся и тяжело зашагал к лестнице. — Подъём затемно! — бросил он, не оборачиваясь. — Опоздаешь на минуту — будешь драить горшки языком. Элиан остался сидеть в тишине пустого зала. Он смотрел, как расплывается печать на размокшем конверте в его тарелке. Две кирки и куб тонули в жирном бульоне. Он был сыт. По горло.

Запись одиннадцатая. Метаморфоза. В Архиве говорили, что человек подобен книге: содержание важнее обложки. Ложь. В Стоате обложка решает, проткнут тебя копьём или откроют ворота. Я сменил обложку. Смыл пыль, надел шёлк, выбрил лицо до блеска. И мир вокруг изменился. Самураи кланялись, двери открывались, вино лилось рекой. Я стал одним из них — хищником в саду камней. Но цена этой мимикрии оказалась выше, чем я думал. Хагун прав. Я вернулся не собой. Я вернулся меченным. На мне теперь клеймо Жарниса, невидимое, но смердящее. Для Риззы я теперь враг. Для Хагуна — проблема. Для Кассии — чужак, способный ударить. Я хотел использовать их систему, чтобы выжить. Но система использовала меня, чтобы развлечься. Теперь я буду счищать этот «шелк» потом и грязью гарру. Я буду резать овощи, сбивать ноги в кровь, чертить маршруты до рези в глазах. Не потому, что Хагун приказал. А чтобы содрать с себя эту вторую кожу. Ильфрид назвал меня игрушкой. Хагун — балластом. Они оба ошибаются. Я — наждак. Грубый, серый, незаметный. Я сотру себя до основания, до самого стержня. И если внутри останется хоть что-то настоящее — я донесу это до Родника. Завтра начинается настоящая работа. Прощай, Архивариус. Привет, чернорабочий. Карта ведет на Юг. Но мой путь теперь — внутрь.