Глава II. На Старом Тракте

      Второй день пути мало чем отличался от первого, как и третий, как и все последующие. Всё тот же Старый Тракт, воздух над которым дрожал от зноя, всё то же жестокое солнце, скрипящая на зубах пыль, тёплая вода из кувшина, липнущее к телу платье и всем недовольная Флея. А к вечеру — очередной постоялый двор для благородных, с цветущими вокруг садами, ни капли не страдавшими от недостатка воды, с зеркалами в холле, мибийскими коврами на лестницах и услужливыми лакеями, готовыми выполнить любой каприз. Очередные роскошные покои, медная ванна и хрустящие, накрахмаленные простыни. Даже думать не хотелось о том, во сколько все эти излишества обходились, но Мия и не интересовалась.       Но мало-помалу это неторопливое, если не сказать нудное путешествие выгнало из головы тревогу. Похожие друг на друга дни текли размеренно и предсказуемо, и, каким бы устрашающим ни казался дворец, тень его пока не виднелась над горизонтом. Дабы развеять дорожную скуку, Мия погрузилась в чтение всех этих книг по истории Тарсии и Серенгара, поучения девицам о том, как себя следует вести в обществе, трактаты, философские труды и даже вырезки из серенгарских газет, в которых так или иначе упоминалась либо сама Альна, либо её многочисленная родня. И так она выучила не только генеалогическое древо этой знатной вдовы, но и узнала, что та была набожной, истово верующей в Первоотца, — бога, которому поклонялись в Серенгаре, — занималась благотворительностью, щедро жертвовала на постройку сиротских домов и богаделен, в том числе заведений для помощи падшим женщинам. Скукота, разумеется, но такая истовая религиозность оказалась Мие на руку. И теперь всякий раз, останавливаясь на ночёвку, она смиренно заявляла, что держит пост. Какой именно, не уточняла, но и спрашивать никто не осмеливался. Кто знает эту знатную серенгарку, может, она до сих пор скорбит по усопшему супругу. Но после этих слов ей подавали исключительно скромную пищу, — лёгкий бульон, овощное рагу или кашу с печёной тыквой, хлеб, яблоки и воду. Так себе меню, но она не желала более наблюдать за тем, как перед ней сервируют десяток блюд, и вспоминать встреченных на Старом Тракте голодных путников.       Более ничего не происходило, ни дурного, ни хорошего. К счастью, Флея не горела желанием общаться, и по большей части оставляла при себе все придирки. Возможно, просто махнула рукой, окончательно разочаровавшись вылепить из грязной выскочки благородную госпожу. А возможно, Мие и без того удавалось неплохо играть эту роль. Она держалась скромно, ни с кем не разговаривала, скрывала лицо вуалью и, как ей казалось, вполне вжилась в шкурку Альны ваан Доорен.       Амулет она не снимала ни ночью, ни днём. Благо, платья Альны все как на подбор были с высокими воротниками и длинными рукавами, скрывавшими каждый участок её благородного тела. Так что висящего на шее на тонком кожаном шнурке амулета никто и не смог бы приметить. Гемагик так и покоился во взрезанной тулье, вместе с перстнем, и с того первого вечера Мия не то чтобы им не пользовалась — даже ни разу на него не взглянула. И старалась не думать ни о нём, ни о человеке, из крови которого он был сделан. Чтение занудных книг, для понимания которых приходилось производить над собой недюжинные усилия, несколько в том помогало.       Один день сменялся другим, народившийся в день отбытия из Портамера серп полумесяца наливался серебром, пока не дорос до полной луны, синяк на скуле сначала потемнел до синюшно-фиолетового с зеленоватым окаёмом, а потом стал стремительно светлеть, а они меж тем миновали немногим больше половины пути. Мия откровенно скучала, не находя для себя ни единого занятия, кроме книг и любования однообразными пейзажами за окном. Общаться с другими путниками, пусть даже благородными, теми, кто останавливался в тех же постоялых дворах, госпоже тоже не полагалось.       Правда, однажды ей всё же улыбнулась Дэйра. В тот вечер, в очередном роскошном особняке из розового мрамора, Мия заметила незапертую дверь какого-то служебного закутка. Улучив момент, когда стражников и Флеи не было поблизости, заглянула внутрь и, на счастье, нашла там поношенное женское платье из некрашеного льна, как видно, принадлежавшее одной из служанок. Шилось оно явно на девушку рослую и фигуристую, но выбирать не приходилось. Мия выкрала его, свернула и засунула на самое дно своего дорожного сундука. Конечно, этого недостаточно. Ей срочно нужно было разжиться оружием и удобной одеждой, но как это сделать, Мия даже представить не могла. Пока в один из вечеров не захромала коренная лошадь, в ближайшем гостевом доме для благородных не оказалось ни одной свободной комнаты, и им ничего не осталось, кроме как заночевать на обычном постоялом дворе.       — Омерзительно, — процедила Флея, выбираясь из экипажа.       Распрягавший лошадей кучер виновато отвёл глаза. Мия подхватила юбки и тоже спустилась на самую простую, утоптанную земляную площадку перед, на её вкус, вполне добротным двухэтажным зданием, сложенным из больших круглых брёвен. Над его пологой крышей шелестели листья раскидистого дуба, со стороны приземистой постройки по правую руку доносилось лошадиное ржание и стук кузнечного молота. Из труб поднимались струйки дыма, крепко сбитая женщина с платком на голове набирала в колодце воду, а паренёк в одних портках перекидывал сено из телеги в амбар. Мие место показалось неплохим, предназначенным скорее для зажиточных постояльцев, нежели для всякого сброда, и сама бы она, путешествуя по Старому Тракту, на него может серебра и пожалела бы. Но Флея, разумеется, была другого мнения.       — Омерзительно, — повторила она. — Добродетельной госпоже не следует даже смотреть на подобного рода… — она не нашла подходящих слов и вместо них картинно прижала к лицу носовой платок.       — Предположу, что ночевать в карете добродетельной госпоже также не следует, — ответила ей Мия.       Спутница цокнула языком и бросила в её сторону недовольный взгляд, но ничего не сказала. Махнула стражникам, те сразу же обступили Мию и Флею со всех сторон, один из них распахнул крепкую деревянную дверь, и их нехитрая процессия нырнула в утробу общего зала.       Солнце стояло ещё высоко, и путников набралось не слишком много. Пяток мужиков, на вид подручники какого-то купца, деловито стучали ложками, поглощая похлёбку. Седой старик дремал, прислонившись к бревенчатой стене, служанка ползала на карачках, вытирая полы, трое юнцов смеялись и пили пиво, а хозяин за стойкой наполнял для них очередную кружку. Но можно было не сомневаться, что с закатом зал до краёв заполнится посетителями, желающими сытно поесть, хорошо выпить, повеселиться и перекинуться последними сплетнями, а потом и переночевать, либо вповалку с другими путниками, либо, если в кошельке хватало на то монет, и в отдельной комнате. Впрочем, и без обилия посетителей здесь было шумно, с кухни доносился грохот посуды и шкворчание сковород, а воздух так крепко пропитался запахами еды, браги, дешёвого лампадного масла и потных тел, что казался вязким, как желе. И наверняка даже за пять минут пребывания эти запахи въедались в одежду так, что без стирки платье более нельзя было надеть. А может, его и стирка не спасла бы после такого.       Флея плотнее прижала платок к носу, промычала что-то невразумительное и направилась к стойке. Хозяин постоялого двора, как видно, редко, а может, и никогда не принимавший у себя благородных посетителей, что уж говорить о посетительницах, тем временем заметил их да так и замер с открытым ртом. Кружка в его руке дрогнула, из неё на стойку выплеснулось немного пива, и в стороны полетели клочья пены. Сидевшие за столиком юнцы вмиг притихли и тоже уставились на вошедших. Кто-то присвистнул, и до чутких ушей Мии даже долетела оброненная кем-то скабрёзность.       — Комнату. Лучшую, какую в этом хлеву можно найти, — произнесла Флея, так и не отрывая от лица платок.       — Две комнаты, — вставила Мия.       — Милости… Ой, любезные госпожи, — заикаясь, начал хозяин. — Был бы, это… Рад бы, так это вот… Заняты лучшие-то.       Он не успел закончить и сник, когда один из стражников сделал шаг в его сторону.       — Две комнаты, — повторила Флея, — свободные. Иначе я немедля поручу страже сделать свободным весь этот гадюшник.       Стук деревянных ложек сменился тихим ропотом, от которого у Мии по спине прошёлся холодок. Хозяин спал с лица, но сил противиться в себе не нашёл.       — Будет исполнено, госпо… любезная госпожа, — пролепетал он и заискивающе посмотрел на привязанный к поясу Флеи кошель. Но она лишь развернула перед ним грамоту, которая, насколько знала Мия, была заверена господином Ровентием и требовала подчиняться любому распоряжению того, кто эту грамоту предъявлял. Как видно, платить за постой в столь непрезентабельном заведение было выше достоинства её спутницы.       Совсем погрустневший хозяин растолкал дремавшего там же за стойкой вышибалу. Пока тот ходил выдворять каких-то неудачливых постояльцев, Флея делала вид, что и вовсе здесь отсутствует, а стражники настороженно осматривались по сторонам. Мия опустила голову и в который раз поправила вуаль. В том числе и для того, чтобы никому не смотреть в глаза. Она и на своей шкуре знала, какими напыщенными и жестокосердными бывают некоторые из благородных, но сейчас находиться на месте такой вот госпожи было невыносимо. И так совестно, что хотелось под землю провалиться.       Так что, когда хозяин самолично пошёл провожать их к наспех освобождённым комнатам, Мия незаметно протянула ему кошелёк с серебряными монетами, который прятала в складках дорожного платья.       — Любезные госпожи желают отужинать? — заикаясь, спросил хозяин, когда стражники осматривали выделенные им комнаты.       Флея начала что-то говорит про помои, но Мия её перебила:       — Благодарим за предложение, но мы воздержимся.       Он угодливо улыбнулся, поклонился и был таков. Флея проворчала что-то, что Мия уже привычно пропустила мимо ушей, и по-хозяйски обошла тесную, но всё же приличную на вкус Мии комнатёнку с окном и деревянной кроватью, на которой лежал набитый соломой тюфяк и тонкое одеяло.       — Мерзкий клоповник, — подытожила она, проверила, крепко ли держится засов на ставнях, и ушла.       Впрочем, не успела Мия насладиться своим уединением и хотя бы снять платье, как в дверь комнатушки негромко постучали.       — Войдите! — сказала она, только и успев вернуть на голову шляпку и поправить вуаль так, чтобы та скрыла подбитую скулу.       Дверь приоткрылась, и в образовавшийся проём просунулось лицо служанки, кажется, той же самой, что недавно драяла полы в общем зале. На плече у неё громоздился свежий тюфяк, в руке — метла и какие-то тряпки, а за спиной виднелась большая деревянная бадья, которую девица катила как тележное колесо. Мия без лишних слов отступила к шаткому на вид креслицу у окна, села в него и позволила ей заняться уборкой.       От нечего делать Мия наблюдала за тем, как девица сновала по комнате. Подхватила старый тюфяк и вынесла его за дверь, разложила новый, хорошенько взбила и даже накрыла какой-то холстиной, изображавшей из себя простыню, а сверху расстелила потрёпанное одеяло. Замела сор, затёрла с пола пятна, и даже расставила свечи в простеньких глиняных подсвечниках. Девица насвистывала себе под нос незамысловатую мелодию, работая ловко и сноровисто, так что было видно, что занимается этим не первый год. Разобравшись с уборкой, она обернулась к Мие, кивнула в сторону большой деревянной бадьи, ободы которой кое-где уже поела ржавчина, и спросила:       — Изволите вымыться, госпожа?       После того, как она целый день тряслась в душном экипаже, Мия этого бы точно хотела. Она ощущала тонкий слой пыли на лице, и её же скрип на зубах, и запах собственного пота, шедший от платья. Хорошо было бы поваляться в тёплой ванне с пеной из цветочного мыла, хорошенько промыть слипшиеся под шляпкой волосы, а потом завернуться в мягкое полотенце и рухнуть в постель. Но этот постоялый двор вместо ванны мог предложить лишь бадью, воду в которую придётся таскать всё той же девице, вместо полотенца — какую-нибудь ветхую тряпицу, да и даже на свежий тюфяк вряд ли стоило ложиться хотя бы без пары ночных платьев, могущих хоть как-то уберечь кожу от встречи с клопами.       — Я воздержусь, спасибо, — ответила Мия.       И тут же, спохватившись, что прозвучало это слишком пренебрежительно, добавила:       — Благодарю за хлопоты. Ты хорошо постаралась.       Девица пожала плечами, положила на прикроватную полочку стопку свечей, перевязанных бечёвкой, подхватила бадью и скрылась за дверью. Только когда она уже ушла, Мия опомнилась, что вместо этих глупых слов стоило дать ей немного серебра. Она с досады хлопнула себя по бедру и поднялась с кресла, но остановилась у самой двери. Чего-чего, а бегать вслед за служанкой благородной госпоже точно не следовало.       Мия заперлась на ржавый крюк, сняла шляпку и дорожное платье, распустила волосы и устроилась в кресле с книгой. Света от пары свечей, стоявших на полочке рядом, было маловато для чтения, но голубой кусочек неба, видневшийся сквозь щели в ставнях, уже начинал темнеть, и она не стала открывать окна. Просто лениво перелистывала страницы, не слишком погружаясь в написанное на них, и прислушивалась к доносившимся со двора звукам. То и дело ржали лошади, скрипели телеги и экипажи, орали коты и каркали вороны, возможно не поделившие объедки, и стоял ровный гул человеческих голосов. И чем темнее становилось небо, тем больше путников сворачивали со Старого Тракта, чтобы здесь заночевать.       А когда сумерки наконец сменились ночной тьмой, Мия отложила книгу и приоткрыла ставню. Ночь здесь пахла по-иному, не морской солью, как в особняке господина Роблера, и не обильно цветущими садами, как на постоялых дворах для благородных. Нет, запах здесь стоял простой и грубый, — лошадиный навоз, нечистоты из выгребной ямы, остатки протухшей еды, дым от кузницы и от труб кухонных печей. И для чувствительного носика благородной госпожи — вовсе непереносимый. Ко всему этому примешивался едва ощутимый болотистый запах стоячей воды. Мия прислушалась и различила тихий плеск. Где-то неподалёку располагалось озеро или пруд.       Мия высунулась из окна, ложась на подоконник животом. Наудачу комната ей досталась угловая, так что она смогла дотянуться до конца одного из круглых брёвен, крест-накрест сходящихся в углу постройки. Луна всходила где-то позади, за постоялым двором, и стена пока что оставалась в тени. Лучше и не придумаешь. Мия подтянула юбку, для надёжности завязав подол на талии, схватилась за бревно, оттолкнулась и повисла на нём. Нашла опору для ног и даже смогла одной рукой прикрыть ставню, чтобы никто не догадался, что серенгарская вдова мало того, что не в своих покоях, так ещё и выбралась из них способом, никоим образом не подходящим знатной госпоже. А потом, всё также цепляясь за брёвна, спустилась на землю. От здания постоялого двора ложилась густая тень, в которой легко можно было спрятаться, а потом завернуть за угол и как ни в чём ни бывало зайти в общий зал, прикинувшись обычной путницей, ищущей сытного ужина и ночёвки. Украденное ею платье простолюдинки она надела заранее.       Перед крепкой деревянной дверью она на миг замешкалась, оправила юбку, взбила копну волос, сделала несколько глубоких вздохов, чтобы немного унять беспокойство. И вошла внутрь.       Постоялый двор гудел осиным гнездом. Все лавки были забиты, на каждом столе стояли миски с едой, тарелки, кувшины и пивные кружки. По стенам и над головами чадили масляные светильники, воздух от висящих в нём запахов казался таким плотным, что легче в нём было плыть, чем идти. Хозяин за стойкой только и успевал наполнять одну кружку за другой, и отдавать их девушкам-подавальщицам, сновавшим между рядами. Сидевшие на лавках мужики хватали их за юбки, шлёпали по бёдрам и отпускали сальности, тонувшие в гомоне сотен голосов, приправленном нестройными звуками музыки.       На небольшом постаменте в углу разномастная компания музыкантов играла бойкую мелодию, а перед ними танцевала девушка в красных одеждах. Назвать это одеждами, конечно, можно было с большой натяжкой, — скорее множество прозрачных вуалей, легких как утренний туман над морем, которые трепетали вокруг гибкого тела танцовщицы. В руках у неё мелькали крохотные бубны, в смоляно-черных волосах позвякивали колокольчики, а на поясе в такт плавному покачиванию округлых бёдер мелодично звенели гроздья монеток. Алая дымка одежд совсем ничего не скрывала, — ни соблазнительных форм, ни налитых грудей с тёмными сосками, ни треугольника волос внизу живота. Судя по оливково-смуглой коже и чертам лица, девушка родом была из Каругии или Мибии, а может, и из земель, лежащих за пределами Внутреннего моря. Сидевшие ближе к ней мужики свистели, делали руками неприличные жесты, а один даже вытащил из штанов то, что точно не следовало вытаскивать на людях.       Мия поёжилась. И ощутила на себе взгляды сразу нескольких мужчин, оторвавшихся от своих кружек и мисок. Стало ещё хуже. Конечно, она была не единственной женщиной в этом зале, даже если не считать подавальщиц и девиц вполне определённого рода занятий, сидевших на коленях у некоторых мужчин. Но всё равно чувствовала себя неуютно. Она скрестила руки на груди, как бы в попытке защититься от этих взглядов, и быстро пошла вглубь зала. Не забывая при этом осматриваться по сторонам.       Ей крикнули с десяток сальностей, пару раз хлопнули по заду и один раз даже попытались схватить за руку прежде, чем она приметила того, кого искала. За одним из столов сидел парень, возрастом вряд ли старше Мии, с хитрым лисьим прищуром и лисьего же цвета шевелюрой. Судя по пузатой кружке, в которой пенилось щедро налитое пиво, блюду с горкой жареных в меду куриных крылышек, мисочке с солёными оливками и тарелкой с нарезанными сырами, монеты у него водились. А судя по притороченным к поясу ножнам с коротким кинжалом и вороватым повадкам, добывал он их не слишком честным путём. Мия хищно улыбнулась, рассматривая его исподлобья, и, проходя мимо, совершенно случайно задела бедром его локоть. Именно в тот момент, когда парень подносил ко рту полную кружку пива.       — Эй ты, смотри куда прёшь! — рявкнул он и обернулся к Мие.       Она тут же захлопала ресницами и жестом испуганной глупенькой девицы прижала ладонь к груди. А парень осклабился, осмотрев её с ног до головы.       — А ты ничего такая. Одна здесь, что ли? — спросил парень.       Мия пожала плечами и изобразила смущённую улыбку. И весело взвизгнула, когда парень обхватил её за талию и притянул к себе.       — Ну вот, теперь не одна, — ухмыльнулся он и протянул Мие кружку пива, — давай, угощайся.       Отказываться она не стала. Правда, от пива ощутимо несло тухлым яйцом, а на вкус оно оказалось больно кислым, но Мия и хуже пробовала. Она сделала пару глотков и облизнула верхнюю губу, на которой осталось немного пены. От этого нехитрого жеста глаза парня масляно заблестели, и он подвинул к ней тарелку с куриными крылышками. Ими Мия тоже не пренебрегла.       — И откуда ты такая красивая здесь взялась? — спросил он.       — Да так… От мужа сбежала, — с этими словами Мия отбросила от лица волосы и как бы невзначай повернулась так, чтобы ему лучше был виден синяк на её скуле. — Пятый день в пути уже. Столицу дюже посмотреть хочется.       Осознание того, что вряд ли где поблизости бродит разгневанный муж или отец, совсем распустило парню руки, он обхватил Мию за бедро и усадил к себе на колени. Сопротивляться этому она не стала и с довольным выражением лица прильнула к нему. Парень просиял и махнул проходившей мимо подавальщице, веля нести ещё пива.       — А ты куда путь держишь, красавчик? — спросила Мия, обсасывая куриную косточку.       — Я-то? Да так… — он замялся, словно бы не хотел углубляться в детали, но всё же не смог удержать перед тем, чтобы покрасоваться перед девушкой. Тем более перед девушкой, которая сейчас призывно прижималась к нему грудью.       — Ты уж не говори никому, — доверительно-лукавым тоном начал он, — но я этого… Как бы из Гильдии Воров.       — Гильдии Воров? — Мия округлила глаза и прижала ладонь ко рту, при этом немного поёрзав на его колене. Платье, бывшее ей великоватым, сползло с плеча. От такого парень совсем размяк и принялся заливаться соловьём:       — А то! Ты не думай, я там на этих, как их… Руководящих позициях, во! А не какой-то там мальчик на побегушках. Но тут эта, дело-то такое. Тут слушок прошёл, что нынешний… А теперь-то получается, и бывший глава портамерской Гильдии этого… Ну как его… Ну короче его это, — не найди среди известных ему слов подходящего, парень провёл куриной косточкой по своему горлу.       — А что с ним случилось? — Мия ещё активней захлопала ресницами.       — Да говорят, что он в заговоре против короля замазался, а может, что и сам тот заговор затеял. Вместе с этим… Как его… Абрагамом вроде, во!       — Абрахамом! — вдруг рявкнул сидевший рядом старик, до того казавшийся либо мертвецки пьяным, либо спящим.       — Может и Абрахамом, какая разница! Вот, говорят, он и задумал короля нашего свергнуть, ещё с какими-то чародеями сговорился, а те всяких добрых господ из Портамера околдовали, заставили это… Ну вот тоже в этом заговоре того, — как бы подкрепляя свои слова, парень чертил на столешнице куриной костью что-то, понятное только ему одному, — а чародеи-то все сплошь хаммаранопоклонники, говорят, этот, как его… Ритуал какой провели и едва самого его не призвали, — с этим словом он указал куда-то себе под ноги, как видно, побоявшись произнести имя Владыки вслух.       — И что же с теми чародеями стало? — уточнила Мия.       — Сбегли, говорят, — рассеянно пожал плечами парень и отхлебнул свежеподанного пива, — они же вроде того… Короля нашего славного хотят это… Не просто свергнуть, а в жертву их хозяину принести, во!       — Пожелаем им удачи! — с раскатистым хохотом в разговор вклинился грузного вида бородач в кузнечном фартуке и так резко поднял свою кружку, что во все стороны полетела пена. Впрочем, на него сразу же зашикали соседи.       Парень заозирался, как видно, испугавшись того, что говорил слишком громко и его слова о Гильдии долетели до лишних ушей, но на это как будто никто внимания не обратил. Кузнец в ответ на чьи-то причитания о том, что негоже так говорить о его величестве, принялся в весьма затейливых выражениях пояснять, где именно он видел и самого короля, и весь его двор. Седой старик рядом с ними зашамкал что-то невразумительное и хлебнул из стоявшей перед ним чарки то, что по запаху пивом точно не было.       — Ну таки вот, его за это и того, — продолжил парень и вновь провёл косточкой по своему горлу.       — Неужто казнили?       — Одни говорят, что вроде как и казнили. А другие говорят, что он вроде какого-то дурачка вместо себя подсунул, а сам убёг за Внутреннее море. Кабы то ни было, а место его в Портамере сейчас свободно, ну я и вот…       — Господина Абрахама не казнили! — вновь рявкнул старик, обдавая Мию бражным духом пополам с запахом гнилых зубов, и треснул пустой кружкой об стол.       — А что же с ним стало? — спросила она, но старик лишь злобно бросил ей:       — Со шлюхами бесед не вожу, — и вновь приложился к чарке.       А за соседним столом тем временем разгоралась жаркая дискуссия:       — Не тебе золото в королевской казне считать, иди коней куй, пока твои слова кто не услышал!       Кузнец в рифму ответил, куда следует пойти и что следует сделать возмутившемуся. В спор вступил ещё один мужик, в простой льняной рубахе, с грубыми, почерневшими от работы на земле ладонями и в соломенной шляпе, которую он отчего-то не удосужился снять:       — Отчего ж не нам? Чьи ж там монеты в казне, как не наши, с наших податей собранные?       — Не твои, а королевские! — взвился его оппонент, какой-то усатый мужчина в потрёпанном армейском мундире с давно споротыми знаками отличия. — И только его величеству решать, на что их пускать, да ведь он в своей милости на ваше благо их и тратит!       — На что тратит-то? На новый слой позолоты в белькурских нужниках?       — Как на что? На армию, на дороги…       — Срать мне на армию, — оборвал усача кузнец.       — Какие такие дороги! — вторила ему соломенная шляпа. — По весне мост над Лягушачьим ручьём подмыло — так хоть бы какая тварь почесалась его подлатать! Токма мы с мужиками с соседних сёл одни с ним и валандались.       — А говорят, что по осени опять налоги подымут! — выкрикнул кто-то из зала.       — Да куда уж подымать. Тем паче что засуха, пшеница на корню сохнет, по зиме одну кору жрать будем, — ответил ещё кто-то.       — Ещё раз сборщика податей увижу — сам в колодце утоплю, — хмуро сказала соломенная шляпа и приложилась к кружке.       — Э, в твоём колодце что ж, вода ещё есть? — ткнул его в бок сидевший рядом мужичок, наверняка тоже фермер.       — А кабы за пшеницей придут, — злобно добавила шляпа и сплюнула на пол, — в амбаре запрём и вместе с пшеницей и сожжём.       — За такие слова немудрено и на каторгу отправиться, — произнёс усач и поднялся со своего места, уперев кулаки в стол, — стоит только доложить, и…       — Ну попробуй, доложи, — сказал кузнец и тоже встал с лавки.       Драка завязалась так скоро, что Мия и глазом не успела моргнуть. Кузнец рванул к усачу, схватил того за мундир так, что ветхая ткань с треском разошлась, и занёс кулачище для удара. Его кто-то попытался схватить за руку, усач тоже просто так не стал дожидаться, пока ему лицо расквасят и сам приложил кузнеца. В тот же момент соломенная шляпа запустила в спину усача увесистую деревянную кружку. Пиво из неё полетело во все стороны. Мия пискнула, зажмурилась и втянула голову в плечи.       Но всё закончилось также быстро, как и началось. На соседний стол рухнуло тело усача, разметав похлёбку из глиняной миски, а сама миска упала на пол и разбилась на черепки. Парнишке, попытавшемуся встать на его сторону, выкрутили руку и тоже приложили башкой об стол. Подошедшему вышибале не пришлось утруждаться — усача и того парнишку ему вручили уже со связанными за спиной руками, и осталось лишь препроводить их до двери да отвесить по увесистому пинку под зад. Мия задумчиво проводила их взглядом. Она знала, что в случае драки обычно выставляют всех её участников, — и зачинщиков, и тех, кому прилетело, чтобы никому неповадно было. Но не в этот раз. Кузнецу наоборот, принесли ещё пива, а он, раздавив каблуком валявшийся на полу чей-то зуб, — уж точно не его, — схватил подавальщицу, которая принесла ему кружку, и принялся её лапать, одновременно пытаясь расстегнуть свои штаны. Мия на миг пересеклась с ней взглядом и узнала ту самую девушку, которая не так давно прибирала её комнату. Судя по тому, что девушка ничуть не сопротивлялась грубым рукам кузнеца, на этом постоялом дворе она совмещала сразу несколько должностей. А судя по обречённому выражению лица, делала это против своей воли. Мия отвернулась, чтобы не смотреть на эту неприглядную сцену.       Зато парня, на коленях которого она сидела, разворачивавшая перед глазами картина так увлекла, что он решил последовать примеру кузнеца и полез Мие под юбку.       — Эй, я тебе не девка трактирная, чтоб меня прямо за общим столом оприходовать, — запротестовала Мия и шлёпнула его по руке. Но прежде, чем он успел сказать ей какую грубость или, и того хуже, применить силу, потерлась об его бедро и томно спросила: — Может, в твою комнату пойдём?       Парень сразу как-то скис и принялся оправдываться, что, мол, комнаты на этом постоялом дворе столь убогие, что негоже вести в них такую красавицу. Но Мия не будь дурой смекнула, что будущему главе портамерской Гильдии Воров на отдельную комнату просто не хватает монет. Ну или же он слишком прижимистый, чтобы так расщедриться. Впрочем, так было даже лучше. Намного лучше.       — Не печалься, красавчик. Кажись, тут озеро поблизости? Пошли туда.       Глаза парня загорелись, и он торопливо влил в себя остатки пива и засунул в рот недоеденные крылышки, сразу все. Мия вскочила, взяла его за руку и потянула к выходу. За соседним столом кузнец уже справился со штанами и теперь, никого особо не стесняясь, насаживал ту девушку на свой член. Девушка постанывала в такт его движениям, но лицо её кривилось отнюдь не от удовольствия. Мия постаралась об этом не думать.       Назвать то, к чему они пришли озером можно было с большой натяжкой. Скорее уж за зданием постоялого двора располагалась большая заболоченная лужа. Берега заросли рогозом и камышами, в их зарослях квакали лягушки, а над ухом зудели комары. На поверхности плавали глянцевые листья кувшинок, под светом луны казавшиеся смазанными серебряным маслом. Пахло тиной и чем-то гнилостным. Дневная жара уже спала, но было ещё тепло, и лишь иногда ветерок шевелил растрёпанные волосы.       Парень притянул Мию к себе, как только она остановилась на берегу, и попытался поцеловать, но она уперлась в его грудь ладонями и легонько оттолкнула.       — Снимай-ка штаны, красавчик. Хочу на тебя посмотреть, — игриво сказала она и отступила на пару шагов. Поросшая мелкой травкой земля под ногами упруго пружинила.       Дважды его просить не пришлось, и парень едва ли не выпрыгнул из своей одежды и добротных на вид сапог. Мия отметила, что сложен он и впрямь хорошо. Пусть невысокий и худощавый, но с чётко прорисованными мускулами, рельеф которых любовно облизывала луна. Правда, размерами того, что поважнее мускулов будет, он особо похвастаться не мог.       Парень хлопнул себя по шее, сгоняя комара, и вновь потянул свои руки к Мие, но она хихикнула и увернулась. Развязно повела плечами, позволяя платью спасть ещё немного ниже, приподняла юбки, обнажая икры, и кивнула в сторону воды:       — Проверь, там дно хорошее? Не хочу ноги об камни сбить.       И задрала юбку ещё выше, позволяя лунному свету скользить по её бёдрам. Парень, не отрывая взгляда от открывшегося ему вида, попятился и зашёл в озеро. Под его ногами зачавкал донный ил, а пробежавшая по воде рябь разбила отражение луны на мелкие серебряные осколки.       — Давай, иди ко мне! — крикнул он, отмахиваясь от назойливых комаров.       — Зайди поглубже, красавчик! Не хочу, чтобы моей задницей любовались мужики, до ветру вышедшие.       Он повиновался, сделал ещё несколько шагов так, что вода теперь доходила ему до пупка.       — Уверен, там есть чем полюбоваться! Давай, снимай платье!       — Уже снимаю! — выкрикнула Мия, и в её руках зашуршала ткань.       Словно бы отвечая ей, в лесочке поодаль заухала сова, а в камышах раздался громкий плеск. Может, выпь схватила зазевавшуюся лягушку или поднялся с глубины потревоженный сом. Со стороны конюшен донеслось тихое ржание и бряцание сбруи.       — Эй! Ну ты где! — вновь послышался голос парня, звучавший почти обиженно.       Но Мия уже стремглав мчалась к тёмной громаде постоялого двора, прижимая к груди его скомканные вещи.       Трава шелестела под ногами и щекотала ступни. Над головой пролетела какая-то птица, так низко, что Мия ощутила на шее движение воздуха от её крыльев. Крики за спиной сменили свою тональность, и в них добавилось бранных слов. А Мия уже завернула за угол и как белка вскарабкалась по срубу к своему окну. Приоткрыла ставню и проскользнула внутрь, и рухнула на дощатый пол.       Кажется, весь путь от озерца до своей комнаты она проделала на одном дыхании. И теперь никак не получалось отдышаться. Грудь под платьем ходила ходуном, а сердце грохотало в ушах. Но Мия всё же взяла себя в руки, поднялась на трясущихся ногах и опустила засов на ставнях. Чтобы никто снаружи не заметил приоткрытого окна. Хотя, по существу, это было не так уж и важно. Этот наивный дурачок, вынужденный сейчас выбираться из вязкого ила и отбиваться от комаров, при всём желании не смог бы поспеть за ней и увидеть, где она укрылась. И тем более не мог предположить, что беспутная девка, до того вертевшаяся на его коленях и едва ли не лезшая к нему в штаны, спрячется в комнате знатной серенгарской вдовы. Или, что ещё более невообразимо, той самой вдовой и является. Мия позволила себе победный крик, заглушив его украденной рубашкой.       Зажжённые в комнате свечи ещё не успели догореть. С досадой отметив, что зеркала тут никакого нет и быть не может, и не то, что зеркала — даже начищенного медного таза не имеется, — Мия скинула с себя платье и влезла в добытые ею вещи. Рубашка, даже туго завязанная под горлом, в плечах оказалась широковатой, зато штаны, рассчитанные на узкие мужские бёдра, сели неплохо. Сапоги, конечно, болтались на ноге, но можно было подоткнуть что в их носки, чтобы они лучше сидели. Зато ремень и ножны были первостепенными, из крепкой кожи с травлёным узором, а сам кинжал — из хорошей стали с удобной рукоятью, которая легла в ладонь Мии, словно для неё и была выточена.       Закончив примерку, она засунула вещи туда же, где прятала платье простолюдинки, — на самое дно дорожного сундука. Сапоги, зная повадки многих гильдийцев, перед тем осмотрела повнимательней — и не зря. Кроме пары лёгких метательных ножей, которые она ещё перед примеркой вытащила из-за голенища, в подкладке оказалось зашито несколько золотых монет и побольше — серебряных. Мия усмехнулась. Интересно, успел ли этот претендент на место Вагана выкупиться, или это всё, что он смог насобирать? Раздумывая над этим, она сложила монетки в отдельный мешочек и не испытала ни капли угрызений совести по поводу того, как именно их раздобыла. В конце концов, этот её несостоявшийся любовник их тоже заработал нечестным трудом.       Мия юркнула в своё ночное платье, наспех умылась из стоявшего на столике кувшина, притушила все свечи, кроме одной, и забралась на пахнущий лежалым сеном тюфяк. Но даже не смогла закрыть глаза. Успокоиться всё никак не получалось, сердце продолжало рваться в галоп, словно она до сих пор спасалась бегством от обманутого паренька, руки и ноги мелко тряслись, а дыхание сбивалось. Конечно, это было далеко не самой опасной её затеей и рисковала она не столько своей головой, сколько другим местом, но всё равно, после стольких дней самого скучного в её жизни путешествия, она, похоже, расслабилась. Слишком уж вжилась в роль этой знатной серенгарки, которой, разумеется, не полагалось ни по стенам лазить, ни с сомнительными юнцами флиртовать, ни тем более оставлять их без штанов — во всех возможных смыслах. А теперь, после подобной встряски, она всё никак не могла прийти в себя.       Она ещё некоторое время полежала, уставившись в потолок и осознавая, что вряд ли сможет уснуть. Хоть ей этого и хотелось. А пуще того хотелось уснуть не одной. И наутро проснуться не в этой комнатёнке, а в покоях особняка на самом берегу моря. И чтобы снаружи пахло не лошадиным навозом, болотом и нечистотами, а солью и розами. Чтобы ветер парусами раздувал легчайшие занавески на окнах, чтобы за окнами шумели волны, а она бы просто лежала и вслушивалась в мерное дыханием спящего рядом с ней мужчины. Мия подтянула тонкое одеяло, обняла себя за плечи и постарался отогнать эти мысли. Но не удалось.       Тогда она встала, и в свете догорающей свечи почти наощупь нашла свою шляпку. И в этот раз достала не только гемагик, но и перстень. Надела его на безымянный палец, и ещё некоторое время сидела на кровати, поджав под себя ноги, и рассматривала его. Во тьме комнаты, которую едва ли могла рассеять единственная свеча, и камень, и само кольцо казались непроглядно чёрными, но всё же на гранях мелких бриллиантиков вспыхивали искорки, стоило лишь шевельнуть рукой. Мия тяжело вздохнула. Может, зря она? Может, стоит вернуть и кольцо, и гемагик на место, ну раз уж выбросить их рука не поднимается. И ни разу более не доставать. Откуда ей знать, может, теперь он и вовсе не желает о ней ничего знать? Или просто не ответит. Или ответит, но посмеется над ней, над её слабостью, и в который раз убедится, что она всего лишь глупенькая девочка, именно такая, какой он её и считает.       Устав бороться с собственными мыслями, Мия рухнула на тюфяк, и легла, завернувшись в одеяло. Сжала гемагик в кулаке и одновременно сосредоточилась на перстне. Она же помнила, что так будет легче. И мысленно произнесла его имя.       Он ответил почти сразу же. И, конечно, первым же делом принялся выспрашивать все эти глупости о том, как она и всё ли у неё хорошо. Мия не стала ничего отвечать, а вместо этого попросила:       Побудь со мной, пожалуйста.       В этот раз и впрямь было проще. Мысли не путались и не рассыпались, как горсть сухого песка в руках, голова не кружилась, лишь немного заложило уши. И колотящееся в груди сердце успокоилось, стоило Мие услышать его ответ:       Конечно, Ласточка. Я с тобой. Я всегда с тобой.       Она подтянула колени к груди, сворачиваясь клубочком, как кошка. Потерлась щекой об простыню, и грубая ткань показалась нежнее шёлка. А набитый соломой тюфяк — пуховой периной, мягче каждой из тех, на которых она спала во всех этих постоялых домах для благородных. Мия приблизила к себе руку с надетым на пальце кольцом, не отрывая от него взгляда, и попросила:       Расскажи мне что-нибудь. Я так устала от этой дороги, а нам ещё ехать и ехать.       Почему же так долго? От Портамера до столицы не больше десяти дней пути.       Слишком жарко. Лошади идут медленно. Да и синяк должен успеть сойти.       Какой синяк?       Мия прикусила язык, тут же пожалев о сказанном. Хоть на самом деле ничего и не говорила, а лишь складывала слова в своей голове. Но за тем, что она думает, ей следовало следить даже более пристально, чем за тем, что говорит. И кое о чём стоило умалчивать. Так что она поспешно ответила:       Я его сама себе поставила. Так надо было. Для дела.       Надеюсь, больше ни для каких дел тебе никакое членовредительство не понадобится? Ноги себе ломать или пальцы отрезать не будешь? У тебя такие милые маленькие пальчики, не хотелось бы, чтобы их количество уменьшилось.       Она смущённо захихикала. И развернула сжатый кулачок так, чтобы рассмотреть свои пальцы. Красивыми они точно не были — наоборот, всегда казались ей какими-то несуразными, слишком короткими и с маленькими, почти круглыми ногтями. Не то, что холёные ручки какой-нибудь благородной девицы, которым она не сказать что завидовала, — но нет-нет да и хотела хоть на миг оказаться не уличной воровкой, а дебютанткой на балу в королевском дворце. Наверное, как и любая другая девчонка низкого происхождения. Правда, оказавшись в шкуре Альны ваан Доорен, ещё на том самом приёме во дворце, некогда принадлежавшем мэтру Агиллану, поняла, что ничего особо приятного в этом нет. И что благородные мужчины на таких же благородных женщин и девиц смотрят ровно теми же взглядами, какими сегодня на неё смотрели мужики в общем зале. Как на кусок мяса. Ну, может, ещё оценивают положение её семьи и примеряются к приданому. Мия тихонько вздохнула, постаралась отогнать эти мысли и повторила свою просьбу:       Расскажи мне что-нибудь.       Всё, что пожелаешь. Что ты хочешь услышать, Ласточка? Да что угодно на самом деле. Она просто хотела почувствовать, что не одна. Почувствовать его поддержку, воскресить в памяти тот небывалый прилив сил и уверенности в себе, которые она ощущала, когда Гиллеар просто держал её за руку. Как будто она может всё на свете и ей всё по плечу, если он рядом. Но говорить этого, разумеется, не стала. Расскажи о твоём доме. О том месте… О том месте, куда ты хочешь вернуться. И он с готовностью принялся рассказывать, как будто только и ждал этого вопроса, а может, просто был рад хоть что-то для неё сделать, пусть и столь малое, но едва ли не единственное, что мог сделать сейчас, когда их разделяло так много дней пути. Его голос, вкрадчивый и бархатистый, звучал так, словно бы Гиллеар был здесь, совсем близко, и нашёптывал ей на ушко, и его дыхание щекотало шею и запускало по коже волны мурашек.       Сейчас там тепло. Но не так жарко и душно, как на юге. Ночи короткие, по утрам в низины спускается туман, а днём воздух чистый и прозрачный, так что видно далеко-далеко, и одна за другой над горизонтом встают синие пики гор с заснеженными вершинами, с которых никогда, даже летом, не сходит снег. А зимой они становятся белыми-белыми, от вершин до самых подножий. Небо затягивает низкими белыми облаками, из которых целый день идёт снег, и весь мир теряет свои цвета, становится похожим на набросок грифелем на белой бумаге. Ты когда-нибудь видела снег?       Пожалуй, что и нет. В Портамере он иногда выпадал, может, пару раз за зиму, не чаще. Но на следующий же день таял.       Тогда попробуй вообразить себе так много снега и такие глубокие сугробы, что ты можешь провалиться в них по самый носик.       Мия, конечно, попробовала, но у неё не получилось. Да, она видела заснеженные поля на картинах той же Саффи и слышала россказни про суровые оренские зимы, в которые солнце даже не поднимается над горизонтом, а у людей замерзает дыхание и пальцы на ногах отваливаются, и байки моряков про громадные горы льда, путешествующие по Великому океану, встреча с которыми грозит кораблям неминуемой гибелью. Но не только не видела своими глазами, — сомневалась в том, что правды в этих историях больше, чем лжи.       Да ладно? Разве могут быть эти сугробы такими высокими?       С тебя-то ростом? Конечно могут, но на самом деле они очень маленькие.       Мия возмущённо фыркнула и даже двинула рукой так, словно хотела ткнуть его локтем. Словно бы он и правда был здесь, с ней, в этой затрапезной комнатёнке, на этом соломенном тюфяке. И обнимал так, что она чувствовала себя полностью защищённой, укрытой от всех бед и забот мира.       Вообще-то я не люблю холод.       Не бойся, я не дам тебе замёрзнуть. У тебя будет самая тёплая шуба, и сапоги на меху, и беличьи рукавички, чтобы ты не обморозила свои пальчики. И мы будем возвращаться с прогулки по зимнему лесу к жарко растопленному камину и обжигающе-горячему питью.       И он говорил ещё и ещё, бархатистый голос обволакивал как мягчайшее одеяло из калантийской шерсти. Свеча догорела, и в комнате воцарилась тьма, но и тьма показалась мягкой и уютной, такой, в которую так и хотелось погрузиться и раствориться в ней, позволить пропитать всё тело, слиться и стать одним целым. Мия и сама не заметила, как смежились её веки и она нырнула в глубокий сон.       Ранним утром серенгарская вдова таар соорен Альна ваан Доорен, как всегда, в строгом дорожном платье и с плотной чёрной вуалью, скрывающей лицо, вместе с сопровождающей служанкой и стражниками спустилась из своих комнат. Кузнец уже успел перековать их коренного, и можно было продолжать путь. Самые стойкие из постояльцев только-только угомонились, и в общем зале стояла зыбкая утренняя тишина. Хозяин заведения дремал за стойкой, ещё несколько мужчин, как видно, не нашедших в себе сил добрести до спальной комнаты, храпели на лавках. В углу за столом сидел рыжий парень, на вид взъерошенный и чем-то крайне недовольный, и одетый отчего-то в одну лишь домотканую рубаху, причём, судя по тому, что та была ему велика и доходила до самых колен, — не в его собственную. Служанка с наспех заплетённой косой и покрасневшими от недосыпа глазами жесткой щёткой скребла столы. Таар соорен Альна ваан Доорен, — а точнее притворявшаяся ею Мия, замерла на полпути, внимательно её рассматривая.       Девушка была всё та же, — которая вчера вытирала здесь полы, прибирала её комнату, разносила пиво и была вынуждена обслуживать — во всех смыслах этого слова — посетителей. Мие она отчего-то напомнила одну её давнюю знакомицу, которая тоже работала в какой-то таверне на Старом Тракте, — да доработалась до того, что ей сначала зубы выбили, а потом и вовсе любящим кровавые развлечения уродам продали. Правда, у этой девушки зубы, пусть кривые и жёлтые, были на месте. Зато отсутствовала мочка левого уха, и судя по неровному краю шрама — её когда-то откусили. Не требовалось сильно напрягать воображение, чтобы догадаться, при каких обстоятельствах.       Мия сцепила перед собой руки и так сжала ладонь, что даже сквозь перчатку ногти впились в кожу. Ей в голову внезапно пришла очень простая, но оттого ещё более страшная мысль — а куда, как не в бордели, дома развлечений, трактиры и постоялые дворы продавали выкраденных и лишённых памяти калантийских девочек? Тех, в ком так и не пробудился чародейский дар, чтобы носить на себе кандалы Покорных, и кто не оказался достаточно ловкими и смышлёными для Гильдии Воров? Да и мать Лаккии говорила, что темнокожих девочек с её родных островов похищали именно для продажи в подобные заведения. Могло ли быть так, что эта усталая, уморённая постоянной работой и необходимостью отдаваться каждому, кто заплатит, девушка была её соотечественницей? Могло ли быть так, что они с ней делили одну горькую судьбу? А может, и больше. Мия ведь так не узнала, что случилось с её сёстрами. Она чудом не вскрикнула от боли — так сильно защипнула свою руку.       Флея тем временем уже стояла у ведущей наружу двери и в знак нетерпения хлопала себя по бедру сложенным веером. Но на людях торопить свою госпожу — и тем самым вести себя возмутительно неподобающе — разумеется не стала. Лишь пыталась одним недовольным выражением лица на неё воздействовать. Но к этому выражению Мия уже привыкла.       — Сколько стоит девушка? — спросила она громким и уверенным голосом, таким, каким принято у знатных господ обращаться ко всякой челяди.       — Пять серебрушек, — встрепенувшись ото сна, ответил хозяин и лишь после того понял, что спрашивает его не какой-то ранний или, наоборот, чересчур припозднившийся гуляка, а госпожа, которой таким интересоваться не полагалось. Глаза у него округлились, и он вытаращился на Мию, а со стороны входа ей послышалось шипение Флеи.       — То есть вы не скрываете, что кроме дешёвого пива и дурной еды торгуете здесь и плотскими пороками? — грозно уточнила Мия и сделала пару шагов в сторону стойки.       Обомлевший хозяин, который, похоже, не особо понимал, в чём заключаются претензии этой госпожи, так и замер с распахнутым ртом. Стражники тоже не знали, что им делать, неуверенно переглянулись, и один из них на всякий случай положил ладонь на эфес своей сабли. От хозяина этот жест не укрылся, и рот у него открылся шире.       — Знаете ли вы, сколько заповедей Первоотца тем самым нарушаете? — тем временем не умолкала Мия. — Губите душу несчастной девушки, и свою тоже, и каждого, кого тем самым вводите в блуд!       — Какой ещё Первоотец, ты двинутая что… — впрочем, тут хозяин опомнился, кому это говорит, и поперхнулся. Но быстро нашёл, как лучше отмазаться от подобных обвинений: — Да она сама! Я ж не заставляю, она сама вот это вот. Вот этим вот занимается!       — А вы всего лишь потворствуете тому, что под крышей вашего заведения еженощно свершается мерзейший грех прелюбодеяния? — тут же парировала Мия.       На лбу хозяина засверкали капельки пота. От шума кое-кто из спящих на лавках приподнялись и теперь осоловелыми глазами взирали на эту сцену. Рыжий парнишка в одной рубахе тоже обернулся, но, конечно, он бы и в жизни не смог вообразить, что устроившая этот скандал чопорная аристократка этой самой ночью вертелась у него на коленях, позволяла щупать себя да ко всему ещё и украла все его вещи. Мия тем временем, гордо подняв голову, впрочем, всё также надёжно укрытую вуалью, прошествовала к той самой девушке и обратилась к ней:       — Скажи, дитя, по собственной ли воле ты предаёшься здесь блуду и позволяешь мужчинам за серебро осквернять твоё тело и губить бессмертную душу?       Девица пару раз хлопнула глазами и прижала к груди метлу, которой заметала сор. Опустила голову, упирая взгляд себе под ноги. Но ничего не сказала.       — Не бойся, говори. Я приказываю.       Мия, хоть и была ниже этой девицы на полголовы, повелительным жестом коснулась её подбородка, понуждая посмотреть ей в глаза, пусть и укрытые вуалью. Та повиновалась, ещё крепче сжала метлу, шмыгнула носом и тихо ответила:       — Я ему должна.       — Конечно должна! — взвился хозяин, восприняв это как возможность отделаться от претензий сумасбродной вдовы. — Она же сызмальства здесь при дворе живёт! Я её кормил, одевал, угол ей выделил, она ж тут сколько лет. Мне ж её совсем мелкой привели, да и заплатил я…       Тут он умолк, скорее всего догадавшись, что сболтнул лишнего. А Мия вцепилась в его слова, как клещ, сделала ещё шаг вперед и тихим, но полным опасности голосом спросила:       — Вы что же, хотите сказать, что не просто принуждаете её к прелюбодеянию, но и купили, — это слово она выделила особенно, — эту рабу Божью, заблудшую дщерь Первоотца как овцу бессловесную? И что в наш просвещённый век, здесь, в цивилизованном государстве, а не в каких-то диких племенах, процветает работорговля?       Хозяин замотал головой и аж присел с испуга, схватившись за стойку, чтобы не упасть. Пот с его лба стекал уже ручьями.       — Что же вы молчите? — наседала на него Мия, вплотную подойдя к стойке, за которой хозяин уже почти что прятался. — Или думаете, что можете пренебречь моими словами? Так вы ошибаетесь, коли меня недооцениваете. Я — Альна ваан Доорен, дочь Алина ваан дер Коола, серенгарского посла в Тарсии, и меня ждут в Белькуре, во дворце самого короля. Но я не пожалею времени для того, чтобы найти местного управителя и доложить о том, какое беззаконие здесь творится. И непременно обращусь в церковный суд с тем, что вы нарушаете заповеди ваших богов!       — Какие ещё заповеди, — промямлил хозяин трясущимися губами.       — А я найду, какие! — тут она оперлась руками об стойку и подалась вперёд, нависая над бедолагой, который, пусть и был человеком высоким и крупным, сейчас сжался так, что казался ниже и мельче самой Мии. И негромко, так, чтобы кроме мужчины её никто более не услышал, добавила: — А может, мне стоит сообщить кому нужно о том, что под этой крышей дозволяется вести крамольные речи и очернять его величество короля? И что вы тем разговорам потворствуете, а может, и вовсе какое коварство замышляете?       — Хорошо-хорошо! — в знак согласия хозяин даже поднял руки так, будто в его сторону чарострел направили. — Сдалась мне эта девка! Пусть катится на все четыре стороны, я её не держу!       — И она ничего вам не должна и вы не будете предпринимать никаких действий, чтобы её вернуть.       — Не должна. Не буду, — повторил он за Мией и стёр со лба пот рукавом рубахи. Но когда она уже повернулась к всё также застывшей в обнимку с метлой девушке, добавил: — Но пусть только попробует потом обратно проситься, не приму, пусть хоть в ногах валяется!       Мия этой реплики и не заметила, подошла к девушке и покровительственно коснулась пальцами её лба.       — Благословляю тебя именем Первоотца и вверяю тебя в руки его, — сказала она, — Собирай свои вещи, девочка, мы уезжаем.       Противиться та не стала, неловко поклонилась, отставила метлу и ушла в каморку под лестницей. Мия поправила вуаль. Раньше храпевшие по лавкам мужики все уже проснулись и теперь тихо, но для её ушей вполне различимо переговаривались, в основном обсуждая то, зачем вдове-самодуре могла понадобиться трактирная шлюха. Предположения были одно другого гаже. Впрочем, беспокоиться не стоило, — ничем, кроме подобных пошлостей, навредить ей, знатной серенгарке с личной стражей, эти люди не могли. На так и застывшую у дверей Флею она старалась не смотреть.       Много времени на сборы девушке не понадобилось, да вещей у неё никаких особо не оказалось, только-то один узелок, который она прижимала к себе и комкала пальцами. Мия кивнула ей в сторону выхода, один из стражников отворил дверь, и они вышли на залитый солнцем двор. Экипаж уже стоял наготове, лошади нетерпеливо качали головами, кучер на козлах нервно дёргал ногой, как видно, недовольный внезапной заминкой. Девушка, имени которой Мия так и не узнала, зажмурилась от яркого света и крепче прижала к себе узелок. Мия поманила её за собой, и та смиренно пошла следом, туда, где их мало кто мог увидеть и ещё меньше — услышать. Стражникам она велела оставаться на месте, а Флею даже взглядом не удостоила.       — Я не буду читать тебе наставления, — сказала она девушке, когда они оказались в тени экипажа, — и все слова, что я говорила там, можешь забыть. Грех, блуд, заповеди и гневливые боги — ерунда всё это. А вот жизнь у тебя одна. И я тебя не от греха спасаю, а даю шанс изменить эту самую жизнь. Понимаешь?       Девушка ещё сильнее стиснула узелок и прижала его к груди, как будто кто хотел его отнять. Взгляд её блуждал по земле под её стоптанными башмаками. Мия, не слишком уверенная в том, что её усилия принесут хоть какие-то плоды, тронула девушку за руку и та вздрогнула, как испуганное животное.       — Такой шанс один раз в жизни даётся, да и то не каждому. Вот только ты сама на то решиться должна. Никто другой, ни я, ни ещё кто-то, изменить этого не сможет. А вот ты можешь. Продолжишь заниматься тем, чем тут занималась — не только без уха останешься, но и без жизни. Попробуешь всё изменить — может, и до старости доживёшь. И никто тебя колотить и насиловать за пару серебрушек, которые даже не тебе достаются, не будет. Понимаешь?       Девушка немного поводила взглядом по сторонам, всё так же не смотря на Мию, и кивнула. Трудно было сказать, понимает ли она на самом деле, что ей говорят, или просто хочет побыстрее отделаться от этой госпожи, которую возможно считала чокнутой фанатичкой или ещё кем. Но Мия не могла решить за неё, не могла взять за руку и увести за собой, не могла сделать больше, чем делала сейчас.       — Ты девушка работящая и расторопная, это я видела, — продолжила она, — и умеешь не только ноги раздвигать, но и трудиться. Отправляйся в любой большой город и найди там подходящую работу. Если поедешь в Портамер, то поспрашивай там Летту, ранее бывшую горничной у мэйтресс Саффантиэль. Скажи ей, что служила под началом Милли в особняке картийского князя Эргона эр’Грейнара, и что Милли тебя рекомендует. И попроси подыскать для тебя место. В личные горничные тебя, конечно, не возьмут, но убирать комнаты или на кухне работать — вполне. Повтори, — приказала Мия.       Девушка пусть сбивчиво и коверкая имена, но всё же повторила. Мия удовлетворенно кивнула, достала из складок платья мешочек с теми самыми монетами, которые вчера украла у своего несостоявшегося любовника, и протянула его девушке.       — Возьми. Распорядись ими с умом. Золотые спрячь до лучших времён, на серебро справь себе одежду и туфли поприличнее. На проезд до города тебе тоже хватит, да и на комнатёнку на первое время. Только не связывайся с подобными, — она кивнула в сторону постоялого двора, — заведениями и мужчинами.       Девушка с минуту стояла, уставившись на кошель, как будто не веря в то, что он настоящий, но потом всё же взяла его в руки и засунула в свой узелок. И, словно бы опомнившись, поклонилась и даже хотела на колени бухнуться, но Мия подхватила её под локоть, не давая этого сделать.       — Глупостей не делай. Благодарности я от тебя не жду и не требую. А теперь ступай, — кивнула она в сторону Старого Тракта.       На стоянку перед постоялым двором как раз заворачивал дилижанс, судя по всему направлявшийся в Портамер. Девушка посмотрела на него, и как-то неуверенно, словно ноги у неё одеревенели и вовсе перестали гнуться в коленях, направилась к его кучеру. Мия проводила её взглядом, и дождалась, пока девушка не расплатится с кучером и не залезет внутрь. Она ни разу не обернулась и не посмотрела на Мию, и, скорее всего, до сих пор не осознала всего того, что с ней произошло. Оставалось надеяться, что когда осознает, сможет правильно распорядиться свалившейся ей на голову свободой. А большего для неё Мия сделать сейчас и не могла и не собиралась от того мучаться угрызениями совести. Она поправила вуаль и пошла к ожидавшей её страже и позеленевшей от гнева пополам с отвращением Флее.       — Если вы не знали, то Альна ваан Доорен известна тем, что печётся о судьбах падших женщин. Так что я поступаю ровно так, как поступила бы она. И не вам судить об этом, — оборвала Мия все возможные возражения спутницу, когда они остались наедине в экипаже. Та хоть и поскрипела зубами, но так ничего и не высказала.       Когда экипаж уже выехал на Старый Тракт, Мию накрыло удушающей волной бессилия от мыслей о том, что эта девушка — всего лишь капля в море, песчинка на пляже, крохотная звезда в бескрайнем ночном небе, в котором, со слов профессора, звёзд так много, что все и не сосчитаешь. И что даже если у неё получилось, даже если Мия эту девушку спасла, то всех остальных, всех, кого похитили и лишили памяти, всех, кого продали и купили, на кого надели зачарованные кандалы и какое ещё зверство совершили, она спасти не сможет. Но хоть кого-то всё же спасёт. Хоть кого-то.