Глава IV. Ночь в Цветочном павильоне. Часть I

      На следующий же день после прибытия Мия заявила Флее, что более в её услугах не нуждается. И намерена тотчас подобрать себе парочку более расторопных и услужливых горничных. А не таких, которые непосредственным обязанностям предпочитают крепкий сон, так ещё и позволяют пренебрегать своей госпожой. Чему были свидетелями и сопровождавшие их стражники, и многочисленная обслуга всех тех постоялых дворов, на которых они останавливались. Флея тому, конечно, возмутилась, но выразить свои возмущения побоялась, так как Мия завела этот разговор в присутствии подававшего чай лакея и распорядителя, которому она как раз указывала, что именно желает изменить в своих покоях.       Распорядитель от таких слов заахал, затряс своими короткими ручками и поспешил подать Мие тарелочку с пирожными. А она принялась сетовать, как страдала без подобающего ей обращения всю дорогу от Портамера. И как теперь надеется, что столь угодливый господин поможет ей подобрать подходящую обслугу и обустроить её жизнь в Белькуре в соответствие с тем, что подобает по её положению. Распорядитель совсем растаял, к пирожным присовокупил вазочку с конфетами, подлил Мие чаю и бросил на Флею испепеляющий взгляд.       Та подтянула свои и без того малокровные губы так, что рот превратился в тонкую линию, пробурчала что-то о том, что непременно будет жаловаться, и удалилась. Угроза её была вполне понятна, но Мия в неё не верила. Кем бы себя эта Флея ни считала, на самом деле она не занимала никакого серьезного положения, дозволявшего пожаловаться господину Ровентию на его ставленницу. Тем более на то, что эта самая ставленница, пока никоим образом себя не скомпрометировавшая, всего-то не сошлась с нею характером.       Когда за Флеей захлопнулась дверь, Мия позволила себе ещё несколько жалоб на нерадивую прислугу, на нянюшку, по недосмотру которой её малолетний сын упал с лестницы и выжил лишь милостью и волей Первоотца, и на служанку, которая уронила графин с вином и попортила тем самым обивку дивана и роскошный мибийский ковёр. Чем чуть не довела распорядителя до слёз.       Так что он поспешил в тот же день устроить для несчастной, натерпевшейся лишений серенгарки отбор прислуги.       К счастью, в этом ничего сложного не было. У служебных ворот, через которые в Белькур тянулись вереницы повозок с провиантом, каждый день толпились мечтавшие попасть в услужение к местным дамам девушки из Виллакорна и сопредельных деревень. Да и в Дальнем павильоне хватало бесхозной прислуги. Так что стоило распорядителю пару раз хлопнуть своими пухлыми ладонями, — и перед Мией выстроился целый ряд девушек в служаночьих платьях разной степени поношенности. Она неторопливо прошлась, внимательно их рассматривая, и в конце концов выбрала для себя двоих. Сестёр-близняшек, которых звали Эмми и Ивви. Обе с пепельно-русыми волосами, убранными в тонкие косы с зелёными ленточками, обе с родинкой на кончике носа и со щербинкой между верхними зубами. Обе в серых платьях и накрахмаленных белых фартуках и обе, как оказалось, проворные, сообразительные и умеющие держать язык за зубами. То, что ей и требовалось.       Следующие несколько дней Мия осваивалась на новом месте и пыталась приноровиться к царившим во дворце порядкам.       Дни здесь текли лениво и медленно, как время в жаркий летний полдень. Обитатели Белькура имели привычку просыпаться не ранее полудня и завтракали зачастую в своих постелях, время до заката коротали в прогулках по парку и визитах друг к другу, а после едва ли не до самого рассвета предавались развлечениям в Закатном, Театральном, Волшебном и прочих павильонах, для того предназначенных.       Распорядитель не обманул — в Белькуре и правда каждый день был праздником! Что только не устраивалось для местной публики — представления актёров, музыкантов, певцов и фокусников, танцы, магические дуэли и потешные бои, гонки по каналам на лодках и лошадиные скачки на выстроенном для того ипподроме. Что уж говорить о грандиозных ужинах, на которых столы ломились от деликатесов, а стулья — от переевших и перепивших гостей. Ни один из вечеров не походил на другие, многочисленная обслуга из сил выбивалась, лишь бы чем-нибудь удивить пресыщенную публику во главе с самим королём.       К счастью, правила местного этикета не требовали присутствовать на каждом мероприятии, и Мия, прикрываясь личиной чопорной и набожной вдовы, ограничивалась дневными прогулками, короткими беседами со встреченными на них дамами и скромной трапезой в своих покоях. Распорядитель уверял, что он похлопочет о скорейшей церемонии официального представления перед королём, но Мия уверила его, что с этим можно не торопиться. Тем более, что многие годами жили в Белькуре, будучи так королю и не представленными. И это ничуть не мешало им развлекаться и вовсю прожигать жизнь.       Но даже такой почти затворнический образ жизни не помешал ей обзавестись несколькими знакомыми, в основном среди замужних дам среднего возраста, вдов и старых дев, которые не упускали возможности выразить своё возмущение местными весьма фривольными нравами. И этим утром она даже получила приглашение на следующий день составить компанию за завтраком гостившей в Белькуре лоранской принцессе Сатаринн. А после узнала о том, что король вместе с узким кругом приближённых отправился на трёхдневную охоту.       — Этого достаточно, — сказала Мия, ещё раз осматривая себя в зеркало, и обернулась к стоящим за спиной близняшкам.       Поначалу она пыталась научиться их различать, но всякий раз, обращаясь по именам, ошибалась, и в какой-то момент прекратила эти попытки. Впрочем, девушки к тому, скорее всего, давно привыкли.       — Итак, что я желаю сегодня вечером… — произнесла она, прохаживаясь по своей гардеробной. — Для начала расслабляющая ванна с молоком, медовые притирки для тела, а для волос — сначала цветочное мыло, потом бальзам и полоскание розовой водой, а в конце, — мибийское масло. Потом обязательно массаж, подпилить ногти, смягчить и удалить ороговевшую кожу. Ещё раз расчесать волосы и убрать их для сна.       — Да, госпожа, — в один голос ответили девушки и учтиво склонили головы, делая это тоже одновременно, как две зачарованные магией куколки.       — На всё это уйдёт сколько? Часа два, не меньше?       — Скорее три, госпожа, — также в унисон ответили они.       — Отлично, — протянула Мия и заправила под чепчик выбившуюся прядь, — И если я не вернусь к тому времени, к которому вам следует закончить с моим вечерним туалетом, то ступайте в свои комнаты в Дальнем павильоне, меня не ждите.       — Нам запереть покои?       — А разве кто-то осмелится побеспокоить госпожу ночью?       Девушки молча переглянулись и покачали головами. Разумеется, одновременно. Мия поправила рукава серого служаночьего платья, одолженного у Ивви, — а может, и у Эмми, разгладила белый фартук, взяла в руки стопку чистого, заранее подготовленного для того белья, и, напоследок подмигнув служанкам, вышла из своих покоев.       Солнце уже закатилось, и на белькурские сады опустилось покрывало летней ночи. Над головой мерцали звёзды, в подсвеченной магическими фонариками траве стрекотали кузнечики, в кустах слышались щебет и курлыканье, а по дорожкам степенно вышагивали фазаны, павлины и ещё какие-то птицы, названия которых Мия не знала. Как оказалось, птиц здесь водилось превеликое множество, причём самых разных видов, в том числе экзотических и редких, которых во дворец везли со всего мира. Так что дворцовые сады пели птичьим голосами круглые сутки и пестрели оперениями всех возможных и невозможных цветов. При дворе даже учредили должность Первого королевского птичника, весьма почётную, и этот самый птичник командовал целой армией лакеев, занимавшихся лишь кормлением и уходом за птицами. И ещё уборкой их дерьма. А сам король любил в сопровождении свиты гулять по аллеям и любоваться своими птичками.       Разумеется, для того, чтобы эти самые птички не лишали короля подобного удовольствия и не разлетелись кто куда, им предусмотрительно подрезали крылья, и цепляли на лапки зачарованные магией кольца, которые не позволяли им выбраться за пределы Белькура. А чтобы никто из них не посмел клюнуть его величество туда, куда дотянется, им ещё и клювы подпиливали. Весьма и весьма благоразумно и дальновидно.       Мия свернула на широкую аллею, по обе стороны от которой стояли мраморные статуи, и немного ускорила шаг. Вдалеке слышались весёлые крики, смех и плеск воды. Возможно, какая-то подвыпившая компания решила слегка охладиться и полезла в канал или бассейн одного из фонтанов. И, пожалуй, с подобной компанией ей не стоило встречаться. Нет, Мия не думала, что кто-то узнает в неприметной служанке серенгарскую вдову и что кому-то вообще придёт в голову эту служанку разглядывать, но мало ли каким образом захотят развлечься эти благородные юнцы. Конечно, для удовлетворения их нужд в Белькуре хватало девиц соответствующей профессии, но рисковать не хотелось. Пусть и после личины Альны ваан Доорен вернуться в шкуру служанки казалось столь же приятным, как после целого вечера на каблуках влезть в мягкие, растоптанные домашние туфли.       Свернув с аллеи на узкую тропинку, Мия нырнула в тень живой изгороди и пошла вдоль неё. Ещё раз поправила чепец, скорее для собственного успокоения, и коснулась рукава платья, к которому с внутренней стороны Эмми — ну, или же Ивви — предусмотрительно пришила потайной кармашек. Что она там прячет, Мия девушкам не показывала, как и старалась скрывать от них амулет, который носила на шее. Да и особо не распространялась, кто она и что здесь делает, хотя девушки, кажется, догадывались, что никакая она не серенгарская вдова. Ясное дело, что доверяться случайным служанкам было бы верхом неосмотрительности, но случайными они и не были.       Погружённая в свои мысли, Мия чуть не пропустила нужный поворот и наконец вышла к Цветочному павильону, дорогу к которому выучила во время одной из дневных прогулок. Пожалуй, он ничем и не отличался от прочих павильонов, в которых располагались жилые покои. Вот только окна в нём были тёмными, все, за исключением ряда на первом этаже. Запомнив их расположение, Мия взбежала по ступеням крыльца и зашла внутрь.       Тут и впрямь было тихо и пустынно, так тихо, как в заброшенном, всеми покинутом месте. Только на входе по стойке смирно стояло два охранника. Даже в длинном коридоре нигде не горели свечи, и Мия шла почти на ощупь, ориентируясь лишь на бледное пятно окна в противоположном конце. Права была та фарфоровая кукла, с которой Мия разговаривала на маскараде, — никто более не желал здесь селиться. Никто, кроме нынешней любовницы короля.       Сквозь щели вокруг одной из дверей пробивались тонкие полосы света. И вот к ней Мия и направилась.       Ей потребовалось трижды постучать, прежде чем по ту сторону послышался приглушённый шорох шагов, металлически звякнул замок, и дверь отворилась.       — В чём де… Мышонок!       Булочка тут же зажала рот ладонью, услышав, как гулко её возглас раскатился под сводами коридора. Другой рукой хватила Мию за платье и с такой силой рванула на себя, что та еле-еле удержалась на ногах и проехалась по отполированному паркету.       Дверь за спиной захлопнулась, и подруга тут же заключила Мию в объятия, обвила руками её плечи и прижала к себе. Мия глухо пискнула, уткнувшись носом в пышную грудь, скрытую шёлковым пеньюаром. И ощутила, как вся та тяжесть, лежавшая на плечах с самого дня отбытия из Портамера, хоть на миг, но потеряла свой вес. И сейчас она была не засланной во дворец шпионкой, вынужденной вести двойную игру, врать, изворачиваться и притворяться той, кем не является. А самой обычной девчонкой, которая улучила минутку для того, чтобы забежать к подружке посплетничать или поплакаться, или обсудить какую-нибудь ерунду, имеющую значение лишь для маленьких глупых девочек. Не заговор против короля, не судьбу её захваченной и разграбленной родины, не закованных в магические кандалы соотечественников и не угрозу, нависшую над всеми неблагородными по рождению чародеями, а то, какой парень и как именно ей улыбнулся или подмигнул и с кем она хочет посидеть на крыше под звёздами.       — Я предположила, что сегодня вечером ты вряд ли будешь занята, — пробормотала Мия, выбираясь наконец из объятий подруги.       Булочка ей ничего не ответила, лишь потрепала по щеке и накрутила на палец завязку чепчика. И ещё посмотрела с какой-то щемяще-печальной теплотой во взгляде, от которой вниз по шее поползли мурашки. Словно она хотела сказать что-то важное, но никак не решалась. Или даже попрощаться. Мысль эта возникла в голове ни с того ни с сего, но тут же обдала нутро холодом, так что Мия вздрогнула. И стремясь скрыть это внезапное, но ничем не обоснованное прозрение, обхватила себя за плечи и прошла внутрь комнаты, осматриваясь по сторонам.       Покои королевской любовницы представляли собой анфиладу из едва ли не десяти комнат, соединённых арками, с высокими потолками над головой и лаковым паркетом под ногами. Но при этом они разительно отличались от всего, что до сих пор Мия видела в Белькуре. Здесь не было той помпезной, тяжёлой роскоши, на которую она уже насмотрелась. Скорее, наоборот, — однотонные стены цвета сливочного десерта будто бы расширяли пространство и приподнимали потолок, не тронутый ни росписью, ни позолоченной лепниной и никакими иными излишествами. Высокие, скруглённые поверху окна вместо портьер из пыльного бархата прикрывали вуали тонких белых занавесок, и днём комнаты наверняка купались в лучах солнечного света. По углам стояла мебель белёного дерева, кресла и диванчики с обивкой из кремового шёлка, столики на гнутых ножках и этажерки с книгами и безделушками. И нигде ни капли позолоты, от которой у Мии уже рябило в глазах, ни мазка ярких красок, всё сдержанное и приглушённое, выдержанное в тёплых светлых тонах.       Конечно, здесь имелись и вещи, призванные украшать весьма скромные интерьеры, но и они были необычными и не слишком свойственными для утопавшего в излишествах Белькура. Две напольные вазы из тёмной меди, судя по орнаменту привезённые из Мибии или Сак-Атарии. Резное деревянное панно. Пейзаж в простой раме, написанный крупными и будто бы грубоватыми мазками, в котором очертания неба, деревьев и цветочной поляны скорее угадывались, и то если хорошенько присмотреться. Вещи, которые лишь на первый взгляд выглядели скромными, но, вне всякого сомнения, были ценными и очень дорогими.       — А ты неплохо тут устроилась. Живёшь как настоящая королева, — осмотревшись, сказала Мия.       — Могу хоть все комнаты в этом павильоне занять, но мне и этих многовато.       Булочка подошла к столику с парой стеклянных графинов и приподняла один, наполненный, по виду, персиковым вином.       — Налить тебе? — спросила она. — Или послать за служанкой, чтобы чая сделала? Если хочешь, могу и съестного попросить, я-то уже отужинала, но…       Тут Мия глянула на её халат, наспех накинутый поверх ночного платья, на лицо без капли краски и волосы, убранные для сна, и ей стало неловко.       — Прости, я не подумала, что ты уже легла.       — Хотела хоть немного выспаться, — рассеянно ответила она, и от скрытого смысла этих слов Мие стало совсем стыдно.       — Прости, — сдавленно повторила она и поспешила в сторону выхода, но Булочка тут же её поймала, обхватила за плечи и шепнула на ухо:       — Ну уж нет! Никуда я тебя не отпущу, Мышонок.       А потом взяла за руку и потянула за собой в одну из комнат, в центре которой стояла кровать орехового дерева, с высокой периной, мягким одеялом и пышными подушками. Эта кровать казалась песочным пирожным, увенчанным шапкой взбитых сливок. Так и тянуло, раскинув руки, рухнуть в её объятия.       — Совсем как раньше, — сказала Булочка и направилась к стоящему в углу комоду, — как в старые добрые времена. Когда ты тайком забиралась ко мне в постель и мы секретничали до самого рассвета.       — Тогда о такой постели мы даже мечтать не могли.       — О да! Приходилось довольствоваться набитым соломой матрацем и колючим шерстяным одеялом. А вместо этого, — сказав это, Булочка бросила ей прямо в руки ночное платье из белого муслина, — мешок из-под муки с дырками!       Мия рассмеялась. И не стала противиться. В конце концов, даже если она вернётся под утро, этого никто не заметит. А Эмми и Ивви, обзавестись которыми ей помогла княгиня Мэгдари эс’Гадарр и которые ранее самой княгине и служили, надёжно сохранят её секрет. Конечно, Мия не слишком доверяла мерзкой картийке, более того, она не сомневалась, что та способна всадить кинжал в спину даже родной матери. Но при этом не сомневалась она и в том, что её-то княгиня сдавать не станет. В первую очередь потому, что и Мия могла её сдать с потрохами, да так, что её мерзкая голова моментально слетит с плеч за участие в заговоре против короны.       Мия сбросила с головы чепец и вытащила шпильки, позволяя кудрям рассыпаться по спине. Стянула через голову платье и нижнюю сорочку, бросила их на кресло. Путаясь в рукавах, кое-как влезла в ночное платье, для неё оказавшееся слишком широким и длинным. И замерла перед разобранной постелью.       — Не думай, Мышонок, его величество сюда не захаживает.       От упоминания о короле Мию передёрнуло, и она обняла себя за плечи, будто пытаясь спастись от пробравшегося в комнату холода.       — И как ты только его терпишь…       — Я привыкла и не таких терпеть, — пожав плечами, ответила Булочка.       И произнесла это так буднично, что комок подступил к горлу. За этими равнодушными словами лежало слишком много боли, слишком много мерзостей и унижений, которыми подруга никогда не делилась. И Мия никогда на том не настаивала. Это было их негласное соглашение, заключенное давно, как раз когда Гильдия поняла, что воровки никакой из Булочки не выйдет и продала её в бордель. И когда Мия из крысят попала в услужение Вагану.       Не спрашивать. Не жалеть. И не сравнивать, кому тяжелее.       И всё же то, с каким смирением подруга принимала и сносила всё, что ей подкидывала Дэйра, резало сильнее ножа.       Мия мотнула головой, отгоняя горькие мысли, откинула одеяло и с ногами забралась в постель, на прохладные, хрустящие простыни. Булочка уже было подошла к кровати с другой стороны, но тут остановилась.       — Кстати! — сказав это, она поспешила к широкому комоду, покопалась в нижнем ящике и вынула оттуда кобуру с чарострелом, — Я его сохранила.       — Оставь себе. Мало ли что…       Подруга покачала головой и ответила:       — Я ведь и стрелять не умею. И заряжать его тоже.       — Да чего там сложного! — воскликнула Мия и подскочила на постели, — Я тебе сейчас покажу!       Она выхватила у подошедшей Булочки из рук чарострел и подсумок, вытащила пулю и магический заряд и, делая всё плавно и медленно, и проговаривая каждое своё действие, зарядила их.       — Вот видишь! Тут нет ничего сложного.       Булочка мягко улыбнулась и покачала головой.       — Мышонок, мне такого лучше при себе не держать.       Тут Мия прикусила губу и потупилась. Ну да, об этом она не подумала. О том, что если кто найдёт у королевской любовницы оружие, которое она может и против короля применить, — вряд ли такое чем хорошим закончится. Она покрутила чарострел в руках, делая вид, что рассматривает гравировку на стволе, которую и без того прекрасно знала, и положила его на прикроватный столик.       Булочка один за другим погасила магические светильники и тоже забралась в кровать. Места здесь хватало на двоих с запасом, но Мия тут же подобралась к ней под бочок, и натянула одеяло до подбородка. Свежевыстиранное бельё пахло крахмалом и цветочной отдушкой.       — У тебя ноги холодные, — проворчала Мия.       — А у тебя коленки острые, — получила она в ответ щипок за бедро.       Мия хихикнула и замерла, приткнувшись к тёплому телу подруги. Булочка приобняла её за плечи и, понизив голос до шёпота, словно они вновь оказались в общей спальне приюта, где чуть что — и кого-нибудь обязательно разбудишь, произнесла:       — Ну рассказывай, Мышонок.       — Что рассказывать? — так же тихо спросила Мия.       — Всё, — Булочка легонько ткнула её в бок. — Всё, что я пропустила.       — Да нечего особо рассказывать…       — Как это нечего? Я же вижу, что в твоей жизни определённо появился тот, о ком стоит мне рассказать.       Тут Булочка ущипнула её за нос, а Мия в ответ пихнула её коленом. Но одновременно с этим облегчённо выдохнула и ощутила, как что-то, сжавшее нутро от самого первого вопроса, ослабило свою хватку. Похоже, Булочку не особо интересовало, с какой именно целью она прибыла в Белькур и не придётся врать, юлить и изворачиваться в попытке скрыть свои истинные намерения и не выдать себя.       — Ты от меня так легко не отделаешься, — продолжала допытываться подруга. — Говори, кто он такой? Как зовут? Где познакомились? И как давно у вас…       — Ну хватит! — шикнула Мия. — Всё не так просто, как тебе кажется.       — И в чём сложность? Он что, женат?       — Фу-у-у! Нет, конечно.       — Очередной дурачок с ветром в кармане?       — Не то и не то.       — Старый и уродливый?       Вместо ответа Мия громко фыркнула, а Булочка серьёзным голосом подытожила:       — Итак, он молодой, умный, неженатый, богатенький красавчик. И что тебе не…       — Ой тоже мне красавчик! — возмущённо перебила её Мия.       — То есть всё-таки урод?       — Ну не то, что бы урод…       Мия повела плечами, выворачиваясь из рук Булочки, и заёрзала на месте, пытаясь устроиться поудобнее. От этого допроса ей становилось всё неуютнее, пуховая перина под спиной будто бы наполнялась колючим сеном, а гладкие простыни превращались в дерюгу, и всё сильнее хотелось это прекратить. А Булочка того, как видно, и не ощущала и никак не могла уняться:       — Ну и пусть не красавчик, с лица-то воду не пить. Но молодой, умный, свободный и богатый.       — Вот послушать, как ты всё это говоришь, так прямо какой-то мудак первостатейный вырисовывается!       — А-а-а, так он ещё и не мудак? И где же ты такой куш сорвать умудрилась? Неужели и правда на том приёме?       — Да не, раньше. Получается, уже почти с год, как…       — Врёшь, Мышонок, я бы заметила.       Мия тяжело вздохнула, пытаясь придумать, как всё объяснить Булочке, но делать этого не пришлось. Подруга поправила сбившееся одеяло и сказала:       — А, поняла. Познакомились вы с год назад, а всерьёз вот недавно закрутилось?       — Ну вроде того, — с некоторым облегчением промямлила Мия.       — И что же тогда не так?       Подходящих слов для ответа никак не находилось, так что Мия бессильно откинулась на подушки и уставилась куда-то в потолок.       — А… Вот в чём дело, — с внезапной грустью в голосе произнесла Булочка. — При всех его достоинствах он обладает самым главным недостатком — благородством и родовитостью? И сможет перечислить всех своих предков аж до самого Чумного столетия?       Слова, резонируя с бесконечно терзавшими её мыслями, отозвались в груди тянущей болью, и во рту проявился едкий привкус. Мия шмыгнула носом. Если бы она только знала. Если бы она знала, знала с самого начала, она ни за что не позволила бы себе… Она ведь всегда была благоразумной и прекрасно знала, что нет большей глупости, чем связаться с благородным. Что даже если такой и взглянет на безродную девку, ко всему ещё и уличную воровку, что уже казалось редкостной чушью, ничем хорошим подобное не кончится. Такого даже в сказках, которые рассказывали маленьким девочкам, никогда не случалось. Даже в той, где простушка, которую гнобят мачеха и сводные сёстры, с помощью тетушки-чародейки преображается в прекрасную принцессу и на балу очаровывает принца, даже в той сказке счастливица не из семьи фермеров, и уж тем более не с улицы, а пусть и из обедневшего и провинциального, но всё же знатного рода. Сказок, в которых принц влюблялся в девчонку, от которой несло навозом или которая промышляла тёмными делишками, не существовало. И даже если кто такие сказочки и придумывал, то Мия в них никогда не верила. В отличии от той же Булочки.       Это она всегда жила мечтами и любила поболтать о том, как в будущем обязательно станет женой знатного господина и сама будет именоваться любезной госпожой. По крайней мере до того, как оказалась в Доме Цветов. И Мие постоянно рассказывала, что она, когда вырастет, обязательно выйдет замуж за знатного юношу, или прекрасного принца, или даже за чародея… Хотя последнего Булочка, может, и не говорила. Разумеется, Мия всерьёз подобные разговоры никогда не воспринимала. Где благородные господа, а где она, оборванка голозадая.       Последнее она видимо произнесла вслух, потому что Булочка тут же обхватила Мию за талию и, ущипнув за упомянутое место, укоризненно отметила:       — И ничего не голозадая. Вон, всё прикрыто!       Мия ответила тем же, и на некоторое время эти расспросы, от которых становилось всё более неловко, сменились шутливой вознёй, щипками и щекоткой. Как будто им вновь по десять лет и они просто дурачатся. И ещё не знают, что ждёт впереди. Нет ни кнута в руках дядюшки Герина, ни борделя, нет Вагана и господина Ровентия. И им не грозит ни плаха, ни виселица, ни смерть или мучения от чьих-то жестоких рук. Если только нагоняй от надзирательницы приюта или, в худшем случае, порка.       Вскоре они затихли, поправили сбившееся одеяло и улеглись обратно, Мия пристроила голову на плечо Булочки, а та запустила руку в её кудри и начала неторопливо перебирать их, то и дело накручивая на палец.       — А он на этот счёт что говорит? — тихо спросила она.       — Что это ничего не значит и ничего не меняет, — со вздохом ответила Мия, в который раз думая о том, что как бы ни хотелось, поверить в эти слова ей никак не получается.       — Он тебя любит?       После этого вопроса Мия чуть не подавилась собственным вздохом и резко отпрянула. Пальцы Булочки запутались в её кудрях, и она взвизгнула от боли.       — Откуда ж я знаю! — вскрикнула Мия, садясь на постели. — Он не говорил.       — Мышонок, так кто же о таком говорит? — Булочка взяла её за плечо и потянула назад. — То есть любителей языком потрепать много, конечно. Но от таких кроме болтовни ничего и не дождёшься. А когда любят по-настоящему, то и без лишних слов понятно.       Мия с приглушённым стоном улеглась обратно, но руки Булочки с себя скинула, заворочалась и уткнулась лицом в подушку. От всех этих расспросов, этих разговоров и этих слов, которые растравляли сердце, хотелось из собственное шкуры выпрыгнуть. И как можно быстрее всё прекратить, пока слова подруги не пробили брешь в её броне и не добрались до каких-то таких мест, которые Мия скрывала даже от самой себя.       — Я пойду, наверно, — неуверенно произнесла она и вновь попыталась подняться, но подруга ей того не позволила.       — Никуда ты не пойдёшь, — отрезала Булочка.       Она опять уложила Мию на подушки, не обращая внимания на вялые попытки тому воспротивиться. Пригладила её разметавшиеся кудри, подоткнула одеяло и натянула его на самый нос. А сама устроилась рядом, опираясь на свой локоть.       — Никакой ты не мышонок. Ты ежонок, — очень серьёзным голосом, словно поверяя ей какую-то сакральную тайну, произнесла она. — С вот этими твоими колючками, которые ты во все стороны растопыриваешь, чтобы к тебе никто не приближался.       — Ну что за глупости…       — Никакие это не глупости! Просто у тебя вот здесь, — рука подруги пробралась под одеяло, и она легонько ущипнула Мию чуть выше пупка, — нежное ежиное пузико. И ты боишься, что кто-то до этого пузика может добраться и ранить тебя. И сама стремишься первой ранить, уколоть, отпугнуть. И делаешь вид, что тебе никакая любовь не нужна. Хотя больше всего именно в ней и нуждаешься.       — Я этого не делаю! Я просто… Я…       Но внезапно подступившие слёзы не позволили продолжить. Она хотела, правда, хотела как-то оспорить слова подруги, которые, конечно же, все были ошибочными, но никак не получалось. И оттого они жалили как полчище муравьев, пробирались под кожу, разливались по венам едкой кислотой. Неверные, жестокие слова, в которых не имелось ни капли правды. Мия всхлипнула, закрыла лицо ладонями и затряслась в беззвучных рыданиях. И она даже сама не смогла бы объяснить, отчего именно плачет, если бы её о том спросили. Ведь ложь, которой и были эти слова, не может так сильно уязвить.       Благо, подруга ничего и не спрашивала, и не говорила, лишь легонько гладила её по голове до тех пор, пока Мия не выплакалась. А потом пристроилась рядышком, прижала её к себе и зашептала на ушко:       — Я не могу тебе пообещать, что он тебя не обидит. И что у вас всё сложится. Но если ты не дашь ему шанса, если сама не рискнешь и не доверишься, то тогда точно ничего не получится. Потому что на самом деле любовь — это доверие. Это не бояться упасть. И верить, что тебя всегда поймают, если ты упадёшь.       Голос подруги был тихим, мягким и убаюкивающим. Он осушил слёзы, да так, что Мия не смогла бы объяснить, отчего вообще расплакалась. Стёр все тревоги и страхи, на краткий миг и впрямь вернул её в детство, причём в то самое, которого она не помнила. В то, где её любили, в отеческий дом, в жизнь без забот и треволнений. Где не было ни войны, ни Гильдии, и где самым дурным событием могла стать расцарапанная коленка или порванное платье.       — Но ты не можешь только принимать любовь как данность, — продолжала Булочка. — Просто позволять себя любить. Этого мало, Мышонок. Пора научиться самой проявлять свои чувства. Не только колючки прятать и ждать, что тебя за то на руках будут носить, но и самой что-то делать. Иначе даже самый любящий и терпеливый мужчина в конце концов охладеет, если не почувствует от тебя никакой отдачи.       Мия только открыла рот, чтобы что-то сказать, но Булочка, словно прочитав её мысли, не дала ответить:       — И нет, Мышонок, я не про то, о чём ты подумала. Одним раздвиганием ножек тут не отделаешься! Хоть я и не сомневаюсь, что с этим ты отлично справляешься.       В ответ на подобное стоило бы пихнуть её в бок или высказать что-нибудь, но Мия лишь недовольно проворчала:       — Пусть только попробует кому пожаловаться, что от меня отдачи мало.       — Вот ты нас познакомь, пусть мне жалуется.       — Вот ещё! — возмутилась Мия, и тут же с досадой осознала, что вряд ли подобное знакомство когда-либо случится.       Но думать об этом не хотелось. Как и о словах Булочки, как и о том, что ночь пройдёт быстро, а завтра утром ей вновь придётся цеплять личину серенгарской вдовы и участвовать во всём этом фарсе, остерегаться разоблачения, так ещё и к этой лоранской принцессе на завтрак наведаться придётся. Хотелось лишь длить и длить это ощущение уюта и покоя, в которое Мие не слишком часто удавалось погрузиться. Как в детстве, которое у неё с такой жестокостью когда-то отняли. И тут её царапнула мысль, которая давно уже поселилась в дальнем уголке сознания.       — Булочка… — немного поёрзав в попытке побороть внезапное смущение, спросила Мия. — Я давно спросить хотела. А ты… Ты как в Гильдию попала?       Подруга не ответила. Заполнявшую комнату тишину нарушало лишь их дыхание и тихое, едва различимое пение птиц за окнами.       — Ладно. Если не хочешь, не говори, — не дождавшись ответа, сказала Мия и хотела уже было повернуться, чтобы лечь поудобнее, подмяв под себя подушку, но тут подруга нарушила молчание.       — Отчего же не сказать. Я ребёнком в Арленском лесу жила, вместе с Эммой-Улыбкой и её разбойниками.       — Арленский лес? Это ведь на востоке где-то?       — Да, близ Лорнара.       — А эта Эмма… Твоя матушка?       — Нет, — со смешком ответила Булочка, — она… Ну, приютила меня, получается. Она женой главаря той шайки была, да по большей части всем и заправляла. Говорили, что деток сильно любила и своих хотела, да только ни одного так доносить до срока и не смогла. А я маленькой ещё была, вот она меня и взяла себе.       В голосе Булочки чувствовалось тепло, при этом странно сплетавшееся с какой-то глубокой, затаённой печалью. Такой, что и у Мии защемило в груди, и она потянулась обнять подругу, которой, похоже, тяжело давались эти воспоминания.       — Наверно, она была доброй, раз её звали Улыбкой?       — Мышонок, её Улыбкой звали за то, что любила она горло резать от уха до уха, так что как бы на улыбку походило, понимаешь?       От таких откровений Мия, пусть и много всего в жизни повидавшая, закашлялась.       — Но она была доброй женщиной, — продолжила Булочка, — и обо мне заботилась. Оберегала от всего, в разбойничье ремесло не посвящала, говорила, что то не для такой, как я. Обещала, что вырастит и лучшего мужа мне найдёт, а после того уйдёт на покой и будет внуков нянчить. И всякий раз, как какую повозку грабили, так самые красивые вещи мне в сундук для приданого складывала. А потом…       Она замолчала, прервавшись на то, чтобы взбить свою подушку и перевернуть её другой стороной, а потом ещё и одеяло поправлять стала и даже потратила время на то, чтобы покрепче завязать тесёмки на вороте своего ночного платья. И лишь после всех этих действий нехотя, через силу вернулась к своему рассказу:       — А потом они карету Монетного двора ограбили, и корона того не стерпела. Крепко за них тогда взялись, хоть до этого никого в столице не беспокоило, что в глуши творится. Мужа Эммы поймали и повесили вместе с другими главарями, и так шайка и распалась, кто куда, лишь бы шкуру свою спасти. Тут уж я Эмме обузой стала. Приехала она в Портамер, отвела меня к приятелям из Гильдии, а сама вроде как за Внутреннее море подалась вместе с пиратами. Вот я и… Ну, дальше ты всё знаешь.       Наверно, на подобную исповедь стоило как-то ответить, но Мия не нашла подходящих слов, а говорить банальщину вроде “Мне жаль” казалось глупым, жестоким, и абсолютно недостаточным. Она лишь нашла под одеялом ладонь подруги и несильно её сжала. И в который раз с горечью подумала, что у всех, кого она знала, путь в Гильдию был разным, да вот только ни один из них нельзя было назвать счастливым.       — Ладно, Мышонок. Давай-ка спать, а то что-то мы с тобой заболтались.       С этими словами Булочка ещё раз поправила подушку и повернулась на бок, а Мия так и осталась лежать, рассматривая потолок. В окно заглядывала растущая, но ещё не полная луна, и комната вместо тьмы наполнялась густо-синими тенями. Тонкие белые занавески приобрели льдисто-голубой оттенок, стены и потолок тоже окрасились синевой, а на тёмный паркетный пол лужицей ртути ложилось пятно лунного света. И если хорошенько прислушаться, удавалось кроме ровного дыхания подруги и далёкого пения ночных птиц, различить шелест травы под окнами и шёпот ночного ветерка в листве. И можно было представить, как сама ночь, тёплая и ласковая, как материнские объятия, поёт этими голосами свою колыбельную.       Мия тоже повернулась на бок, спиной к уже спящей подруге, и подмяла под себя подушку. Сонливость овладевала ею всё сильнее, тело наливалось тяжестью, а веки сами собой слипались. И она почти утонула в пучине сна, когда её вырвало оттуда что-то едва уловимое. Незнакомый шорох, которому не было места в этих покоях, или лёгкое движение воздуха, или что угодно ещё. Но при этом определённо опасное.       Она насторожилась, и прислушалась. В гармонии звуков летней ночи более не слышалось ни одной чужеродной ноты. За окнами всё также шелестели листья, тени от веток шевелились на полу. Разве что все звуки стали на четверть тона громче, словно в одной из комнат распахнулось окно.       Сонливость как рукой сняло. Мия хотела было повернуться обратно на спину, или даже сесть на кровати, чтобы осмотреться, но тут что-то странное, какое-то звериное предчувствие, холодок между лопаток, вставшие на затылке волоски, заставили замереть на месте.       В соседней комнате скрипнула половица. Тихо, слишком тихо для того, чтобы разбудить спящего. Слишком тихо для всех, кроме Мии с её очень чуткими ушами. Холодок на спине обернулся ледяной волной. Её бросило в пот, а рука сама собой потянулась к так кстати лежащему на прикроватном столике чарострелу.       В проёме арки появилась тень.       Мия задержала дыхание, вперившись взглядом в чью-то тёмную фигуру. На вид принадлежавшую худощавому мужчине, одетому во всё чёрное, и с покрытой чёрным капюшоном головой. Медленно, очевидно прилагая недюжинные усилия к тому, чтобы не выдать себя ни одним звуком, он сделал шаг. Потом ещё один. Мия ощутила, как напрягаются всё её мышцы, а пальцы сжимаются на рукоятке чарострела.       Мужчина остановился. Лунного света не хватало для того, чтобы хорошенько осмотреться, и трудно было сказать, понял ли он, что в постели перед ним вместо одной женщины лежат две. Но и времени задаваться этим вопросом не было. Как и думать о том, зачем этот мужчина пробрался в апартаменты королевской любовницы посреди ночи. Вопрос этот отпал окончательно, когда в его руке что-то блеснуло.       Мия не стала ждать, чтобы он выстрелил первым, в мгновение ока выбросила в его сторону руку с зажатым в ней чарострелом и нажала на спусковой крючок.