Часть 3

Дом Тодороки встретил Шото тишиной — той особенной, давящей тишиной, которая появляется только поздним вечером, когда день уже умер, а ночь ещё не вступила в свои права. В прихожей горел лишь приглушённый свет, отбрасывая длинные тени на стены. Родителей не было: Энжи, как всегда, пропадал на бесконечных заседаниях геройской комиссии, где решались судьбы людей сухими, холодными словами, а Рей осталась в больнице, не желая оставлять Тойю одного дольше необходимого. Шото медленно закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал слишком громко — будто поставил точку в одном этапе его жизни и открыл другой. В гостиной потрескивал камин. Огонь был ровным, спокойным, почти домашним — совсем не таким, каким он вспоминал огонь Тойи. Фуюми сидела на диване с книгой, но её взгляд скользил по строкам, не задерживаясь на них. Нацуо прислонился к косяку, лениво листая телефон, делая вид, что ему всё равно. Оба подняли головы одновременно, когда услышали шаги. — Шото? — мягко позвала Фуюми. — Ты поздно… Как Майя? Шото не ответил. Он молча снял куртку, бросил её на стул — слишком резко, слишком небрежно — и направился к лестнице. Его шаги были быстрыми, неровными, словно он боялся, что если остановится хоть на секунду, то передумает. Это было настолько не похоже на него, что Нацуо мгновенно напрягся. — Эй, — окликнул он, убирая телефон. — Ты куда так рванул? Что-то случилось? Шото остановился на первой ступени. Спина прямая, плечи напряжены, словно он держал на них невидимый груз. — Ничего, — сказал он. — Мне нужно собраться. Голос звучал ровно, но Фуюми слишком хорошо знала брата, чтобы поверить в это. В словах чувствовалась натянутая струна — ещё немного, и она порвётся. Фуюми закрыла книгу и поднялась. В её глазах уже поселилась тревога. — Шото… — тихо сказала она. — Ты никогда так не убегаешь. И никогда не отворачиваешься, когда тебя спрашивают. Что произошло в больнице? Шото крепче сжал перила лестницы. Костяшки пальцев побелели. Нацуо подошёл ближе, скрестив руки на груди. — Ты был у Тойи? Или у той девушки… Майи? Ты весь день мотаешься туда-сюда. Если с братом что-то случилось — говори сразу. — Это… — голос Шото дрогнул на мгновение, прежде чем он взял себя в руки. — Это не только с братом. Он повернулся. Лицо оставалось спокойным, почти каменным, но в его разноцветных глазах плескалось что-то непривычное — тревога, решимость и страх, который он не умел скрывать. Фуюми и Нацуо переглянулись. Они знали Шото всю жизнь. Он не показывал эмоций. Он выживал, терпел, молчал. А сейчас выглядел так, будто внутри него рушился мир. Фуюми сделала шаг вперёд и осторожно коснулась его рукава — словно боялась спугнуть. — Скажи нам, — прошептала она. — Что бы это ни было… мы должны знать. Мы тоже семья. Шото опустил голову. Молчание растянулось, стало тяжёлым, почти невыносимым. Огонь в камине треснул, словно подчёркивая напряжение. Нацуо уже хотел сказать что-то резкое, но Фуюми остановила его одним взглядом. Наконец Шото глубоко выдохнул. — У Тойи… есть сын. Слова упали в комнату, как камень в неподвижную воду, пустив круги, от которых уже невозможно было избавиться. — Что?.. — выдохнула Фуюми. Она прижала ладонь ко рту, глаза мгновенно наполнились слезами. Нацуо замер. — Повтори, — глухо сказал он. — Я, кажется, ослышался. Шото поднял взгляд. В нём была только усталость — та самая, что приходит после принятия решения, от которого нельзя отступить. — Ему полгода. Его зовут Кай. Майя родила его за 4 месяца до финальной войны. Они скрывали это. Перед боем спрятали ребёнка с няней — в месте, которое считали безопасным. Никто не знал. Ни герои. Ни Лига. Ни мы. Фуюми пошатнулась и опустилась на диван. Слёзы текли по её щекам свободно, без попытки их остановить. — Племянник… — прошептала она. — У нас… у нас есть племянник… Нацуо сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Полгода… — повторил он хрипло. — 2 месяца он рос где-то один, пока мы… пока Тойя лежал между жизнью и смертью? Шото кивнул. — Майя попросила меня забрать его. Сегодня. Она боится, что если герои узнают… — он замолчал, подбирая слова, — его сделают оружием. Или рычагом давления. Или просто сломают ему жизнь, даже если назовут это «защитой». Он снова повернулся к лестнице. — Я еду за ним. Сейчас же. — Нет, — резко сказала Фуюми. Она вскочила и схватила его за руку. Слёзы блестели в её глазах, но голос стал твёрдым, почти материнским. — Ты не поедешь один. Это не только твоя ноша, Шото. Это наш племянник. Наш. Нацуо уже тянулся за курткой. — Даже не обсуждается, — буркнул он. — Я еду. Если кто-то рискнёт приблизиться к ребёнку Тойи… — он стиснул зубы. — Пусть попробует. Шото посмотрел на них — на Фуюми, такую хрупкую и в то же время сильную, и на Нацуо, злого, резкого, но бесконечно преданного. И впервые за долгое время внутри его груди появилось тепло. Не холод. Не пламя. Семья. — Спасибо, — тихо сказал он. Фуюми вытерла слёзы и улыбнулась — светло, по-домашнему. — Привези его домой, Шото. Мы всё подготовим. Кроватку. Одеяло. Всё. Он будет в безопасности. Здесь. С нами. Они вышли в ночь втроём. И дом Тодороки, переживший столько боли и молчания, впервые за многие годы стал ждать нового голоса — маленького, ещё не знающего, что такое вина, герои и злодеи. А в больнице, за стеклом палаты, Тойя Тодороки который всё ещё шептал одно имя. Майя. Однако никогда не забывал про ещё одно. Кай.