Часть 4

Ночь была холодной и безлунной. Фары машины Шото выхватывали из тьмы узкую грунтовую дорогу, петляющую между соснами. Деревья стояли так плотно, что казалось, будто лес сам дышит им в затылок — тяжёлым, сырым дыханием хвои и гнили. Нацуо сидел рядом, сжав кулаки на коленях. Ни один из них не говорил с тех пор, как выехали из города. Только двигатель тихо урчал, да шины шуршали по гравию. Адрес, который дала Майя, был точным, но на карте его почти не существовало. Маленький домик на опушке, зарегистрированный на подставное имя. «Там никто не найдёт», — шептала она. Шото тогда кивнул, не задумываясь, что значит «никто». Теперь он думал. Машина остановилась у покосившегося забора. Фары осветили дом — одноэтажный, деревянный, с облупившейся краской. Окна тёмные. Дверь... Дверь была открыта настежь. Нацуо первым заметил это и выругался сквозь зубы. — Чёрт... Шото заглушил двигатель. Тишина леса обрушилась на них сразу — густая, вязкая, как смола. Ни сверчков, ни ветра. Только далёкий, едва слышный вой какой-то ночной птицы. Они вышли. Шото почувствовал, как лёд на правой стороне тела отозвался холодом ночи, а огонь на левой — вспыхнул тревогой. Нацуо пошёл первым, не дожидаясь. Его шаги хрустели по сухим листьям. На пороге они остановились. На деревянном крыльце — тёмные пятна. Много. Размазанные, уже подсохшие, но ещё не чёрные. Коричневые. Кровь. Шото присел, коснулся пальцами. Холодная. Липкая. Давно. — Сколько? — спросил Нацуо глухо. — Дней четыре, — ответил Шото. Голос его был ровным, но внутри всё сжалось. — Может, пять. Они переглянулись. Ни слова больше. Вошли. Внутри пахло смертью. Не просто кровью — смертью. Тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом, который проникает в лёгкие и остаётся там навсегда. Свет от фонарика Нацуо скользил по стенам: перевёрнутая мебель, разбитая посуда, следы борьбы. Кровь на полу — длинные полосы, будто кого-то волокли. Капли на стенах. Брызги на потолке. Шото почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. Он видел смерть раньше. Много. Но не так. Не в доме, где должен был быть ребёнок. — Кай! — позвал Нацуо, голос его дрогнул. — Малыш, ты здесь? Тишина. Они прошли в гостиную. Кухня. Спальня. Кроватка детская стояла в углу — пустая. Одеяльце смятое, но без крови. Это было хуже всего. Будто кто-то забрал ребёнка... или... Нацуо заглянул в ванную и тут же отвернулся. — Няня, — сказал он едва слышно. Шото подошёл. Женщина лежала на полу, лицом вниз. В спине — глубокие раны. Много. Будто резали не ножом, а чем-то... когтистым. Кровь давно свернулась, тело уже начало раздуваться. Глаза открыты, стеклянные. Рот в безмолвном крике. Шото отвернулся. Он не мог смотреть. Не хотел. — Четыре дня, — прошептал он. — Она мертва четыре дня. Нацуо сжал челюсти так, что послышался хруст. — Кто это сделал? Шото не ответил. Он не знал. Но в голове крутилась одна мысль: если няня мертва четыре дня, то где ребёнок всё это время? Один. Полгода. Без еды. Без воды. Без... Он не дал себе додумать. Они начали искать. Перевернули каждый ящик. Заглянули под кровати. В шкафы. В подвал — пусто. На чердак — пыль и паутина. Нигде. Нацуо уже рычал от злости и бессилия. Шото чувствовал, как лёд на его руке начинает подрагивать — не от холода, от ужаса. И вдруг. Тихо. Так тихо, что сначала они подумали — показалось. Трепыхание. Слабое. Под полом. И голос. Не плач даже. Хрип. Тонкий, еле слышный. Как писк котёнка. — Ма... Шото замер. Нацуо бросился на колени, прижёг ухо к половицам. — Здесь! Под полом! Они нашли люк — в углу спальни, под ковром. Замаскированный. Шото рванул его — доски скрипнули, открывая узкую лестницу вниз. Тьма внизу была абсолютной. Нацуо включил фонарик. Луч света упал на маленький комочек в углу. Ребёнок. Кай. Он лежал на боку, свёрнутый в комок, в тонком одеяльце. Лицо бледное, почти синее. Губы потрескавшиеся. Глаза полуоткрыты — огромные, голубые, как у Тойи. Волосы светлые, спутанные. Он едва дышал. Грудка поднималась слабо, прерывисто. Когда свет упал на него, он слабо пошевелился. Ручка дрогнула. Из горла вырвался тот же звук: — Ма... Нацуо спустился первым. Ноги его подкашивались. — Боже... он жив... Шото спустился следом. Воздух внизу был спёртый, холодный. Пахло пылью и... страхом. Нацуо осторожно взял ребёнка на руки. Кай был лёгким. Слишком лёгким. Кости проступали под кожей. Он не плакал — сил не было. Только слабо трепыхался, как птенец, упавший из гнезда. — Эй, малыш... мы здесь... мы заберём тебя... Голос Нацуо сорвался. Он прижал Кая к груди, будто боялся, что тот растворится. Шото стоял рядом. Он не мог пошевелиться. Он смотрел на племянника — на это крохотное существо, которое четыре дня провело в темноте, под полом, рядом с мёртвой женщиной наверху. Один. Голодный. Холодный. Ждущий мать, которая не придёт. И в этот момент что-то внутри Шото сломалось. Не лёд. Не огонь. Что-то глубже. Он протянул руку и коснулся щёки Кая — осторожно, будто боялся, что ребёнок рассыплется. Тёплый. Еле тёплый. Но живой. — Мы дома, — прошептал он. — Ты дома. Нацуо поднялся по лестнице, не отпуская ребёнка. Шото шёл следом. Они вышли из дома. Дверь осталась открытой — как и нашли. В машине Нацуо завернул Кая в свою куртку. Шото включил обогрев на максимум. Ребёнок всё ещё не плакал — только дышал. Слабо. Но дышал. Когда они выехали на трассу, Нацуо наконец заговорил — голос хриплый, как после крика. — Кто это сделал, Шото? Шото смотрел на дорогу. Глаза его были пустыми. — Не знаю. Но я найду. В зеркале заднего вида он увидел, как Кай слабо шевельнул ручкой — будто искал кого-то. И в этот момент Шото понял: война не закончилась. Она только началась. Для них. Для семьи. Для этого ребёнка с глазами Тойи.