Часть 2 - Глава 6 "Комиссия"

В поместье Тодороки этим вечером было удушающе жарко. Даже открытые настежь террасы не спасали: воздух на кухне застыл, перегретый до предела. Энджи занимал привычное место во главе стола — массивный, неподвижный, он не был покрыт пламенем, но казалось, что по стенам всё равно плясали невидимые сполохи его ярости. Тишину нарушал только нервный, прерывистый звон фарфора — это Фуюми, стараясь не поднимать глаз на отца, дрожащими руками расставляла чашки. Рядом с ней, подчеркнуто громко скрежеща вилкой по тарелке, уничтожал свой ужин Нацуо. Он ел жадно, зло, словно каждое движение челюстью было формой беззвучного спора, а его взгляд, направленный в одну точку, буквально сочился презрением. И лишь Шото оставался по-настоящему безучастным. Он медленно, почти механически помешивал еду в тарелке, существуя в этой комнате лишь физически — как ледяная статуя, которую забыли в самом центре пожара. — Что ты знаешь про эту... поломойку из Юэй? — голос Индевора прорезал тишину, как раскаленный нож. Шото замер. Он не сразу понял вопрос, на секунду задумавшись. Образ молодой женщины с холодным взглядом и шваброй, которая сегодня днем едва не размазала его достоинство парой фраз, возник перед глазами. — Она сильна, — спокойно ответил Шото, откладывая палочки. — Ты сам мог бы назвать её "ценным ресурсом". Для Шото Церис была загадкой. Холодный, рациональный человек и первоклассный боец, чьи слова о "плохом театре" до сих пор не выходили у него из головы. Он чувствовал в ней ту настоящую, не вычищенную школьными правилами силу, которой так не хватало многим героям. — Ценным?! — Индевор резко поднялся, и температура в комнате скакнула вверх. Фуюми вздрогнула, едва не выронив чашку. — Эта сумасшедшая дура ни на что, кроме мытья полов, не годится! У неё нет ни дисциплины, ни осознания своего места! Он бросил салфетку на стол и стремительно вышел, оставив семью в тяжелом недоумении. Нацуо лишь презрительно усмехнулся в спину отцу, а Шото остался сидеть, гадая, что же произошло в академии, раз отец так яростно расспрашивал про уборщицу из Юэй. В своем кабинете Энджи не стал зажигать свет, довольствуясь лишь холодным сиянием монитора. Ему нужно было разобрать внеплановые отчеты, но мысли постоянно возвращались к ужину и тому раздражающему спокойствию, с которым Шото произнес эти слова. Он открыл ноутбук, намереваясь погрузиться в дела агентства, но пальцы по привычке последних дней открыли вкладку с видео из USJ. Сначала мужчина хотел немедленно закрыть его — само лицо этой женщины теперь вызывало у него приступ глухой ярости и фантомное ощущение сырости на коже. Но взгляд зацепился за знакомые кадры, и он, вопреки себе, начал смотреть. Снова и снова. На экране Церис двигалась с пугающей, почти механической эффективностью. В её действиях не было ни грамма героического пафоса, только чистый, концентрированный прагматизм бойца, который привык выживать там, где другие ломаются. — Черт... эта женщина! — прорычал он, с силой сжимая край стола. Его бесило это противоречие. Как бы сильно его ни задело её хамство, как бы глубоко ни вонзился в его гордость её отказ, он не мог оспорить очевидное. Шото был прав. Она была "ценным ресурсом". И именно это осознание — что его личная обида заставила его поступить нерационально и лишиться такого бойца — злило его больше всего на свете. **** Церис опять снились кошмары. На этот раз они были еще хуже. Она видела, как город сметает огромное, неостановимое чудовище, стирая всё на своем пути. Хуже всего было знание: это случится. Это не просто игра воображения, а неизменное, осязаемое будущее, которое уже дышало ей в затылок. Церис не была героем — она была убийцей. Она не умела защищать, она умела лишь рвать горло врагам. Именно поэтому она так злилась на Аизаву во время той тренировки: её тело не знало "спарринга", оно знало только ликвидацию. Она не хотела убивать детей, но её рефлексы не признавали полумер. А сейчас она жила, даже не зная, вообще почему видит эти сны. За что мир наказывает её этим знанием? Это сводило с ума. Впервые за долгое время она остро, до боли в груди, захотела вернуться на "Арену крови" в Валенсию. Там было проще. Там она не думала — она была просто Усой. Там она не причиняла "вред" людям — она убивала их, а они пытались убить её. Без жалости, без мыслей, повинуясь одним инстинктам. Там была честность, которой не было здесь: кровь была настоящей, а враг — очевидным. Утро было паршивее некуда. Незу вызвал её в кабинет еще вчера, сразу после инцидента. Он не кричал. Напротив, он был пугающе вежлив, помешивая чай серебряной ложечкой, звук которой казался Церис ударами молота по наковальне. — Вы совершили прискорбную тактическую ошибку, Церис-сан, — сказал он тогда, глядя на неё своими черными глазами-бусинками, в которых не было ни капли тепла. — Выплеснуть столько силы на Героя Номер Два… это не просто импульсивность. Это политическое самоубийство. Вы дали Комиссии в руки рычаг, который они искали с самого USJ. Теперь они заберут вас, и боюсь, мои полномочия не позволят мне преградить им путь дважды. Она его почти не слышала тогда. А сегодня ей было всё равно. Сегодня Церис просто хотела, чтобы это всё закончилось. Лаборатория? Если там ей вырежут кусок мозга, отвечающий за эти проклятые сны и память об "Арене" — замечательно. Это была бы лучшая ампутация в её жизни. Тюрьма? Возможность окончательно заморить себя голодом в камере тоже подойдет. Тишина бывает разной, и тишина одиночной камеры казалась ей сейчас почти уютной. Она вышла в смену, но казалось, что по коридорам движется лишь призрак. К ней подошли Аизава и Мик. Они выглядели странно: Мик не шутил, его обычно яркие волосы казались поникшими, а Аизава выглядел так, будто не спал неделю. Они что-то говорили, их лица искажались от смеси вины и бессильного гнева, но их голоса доносились до неё словно из-под толщи воды. Она не слушала. Перед глазами снова и снова прокручивались кадры из USJ: кровь на лице Аизавы, его переломанные кости… Снова и снова, словно проклятый круг Сансары, который издевался над ней, заставляя переживать чужую боль как свою собственную. Церис подошла к окну и взглянула на небо. Почему оно сейчас было таким невинно-голубым? Почему оно не было тем небом Валенсии? Там небо было тяжелым, пропитанным запахом крови, гнилых овощей и дешевых масел, которыми мазались местные "красавицы", заманивая жертв в ловушки. Валенсия пахла смертью и честным боем. Там не было надежды, а значит, не было и разочарований. В глубине академии поднялся шум. Звук тяжелых ботинок, лязг снаряжения и специфический, сухой голос в рациях. Мик и Аизава мгновенно обернулись к дверям, напрягаясь всем телом. Они уже знали, что приближается. Это не был визит вежливости. Это была жатва. **** Утро в агентстве Индевора началось с тяжелого гула. Индевор приехал раньше обычного. Ночь была паршивой: гнев мешал сосредоточиться, а рациональные мысли постоянно перебивались образом женщины, которая смотрела на него свысока, сжимая в руках тряпку. Он пытался работать, но буквы в отчетах расплывались, превращаясь в серые пятна. Едва он вошел в холл, к нему поспешила секретарша с планшетом в руках. — Господин Индевор, доброе утро. Из Комиссии прислали уведомление. Они приняли во внимание ваши вчерашние комментарии и сегодня в девять утра приступают к изъятию объекта. Индевор замер на полуслове, так и не дойдя до лифта. — Что? — его голос прозвучал как низкий рокот. — "Объекта"? — Да, того потенциального стажера, о котором вы вчера доложили в рапорте, — секретарша заглянула в записи, не заметив, как потяжелел взгляд босса. — Они выражают глубокую благодарность за вашу оперативную оценку степени опасности. Сказали, что без вашего авторитетного мнения процедура заняла бы гораздо больше времени. Осознание прошибло его холодным током. Почему он не подумал об этом раньше? Вчера он отдавал распоряжение по рапорту вслепую, ослепленный яростью и желанием проучить наглую девчонку. Тогда, всё еще ощущая позорный холод на коже, он хотел лишь одного — раздавить её строптивость государственным катком, и его собственные слова о «психической нестабильности» казались ему идеальным оружием. Обычно бюрократическая машина Комиссии работала со скоростью улитки: бумаги могли неделями кочевать из отдела в отдел, прежде чем кто-то решился бы на захват. Но его имя... Имя Героя Номер Два послужило катализатором, который сорвал чеку. Он сам, желая наказать "мусор", превратил обычный отчет в приказ к немедленному действию. — Отложи утреннее совещание, — бросил он, резко разворачиваясь к выходу. — Мне нужно... отойти. Секретарша что-то крикнула вслед, но он уже не слышал. Оказавшись в машине, Индевор с силой хлопнул ладонями по рулю, так что кожаная оплетка жалобно скрипнула. Это был ценный ресурс. Строптивый? Да. Дерзкий? Безусловно. Но там была мощь и опыт — сочетание, которое стоит единицы. Он вспомнил их первую встречу в коридоре: звуки какой-то дурацкой песни, которую она напевала и которая теперь никак не выходила у него из головы. И тот взгляд... ту первобытную силу, которая потушила его пламя как спичку. Он вспомнил те пять минут позорного холода, когда его собственная причуда отказывалась повиноваться, подавленная её волей. Она не была "объектом". Она была стихией. И позволить Комиссии упрятать такую силу в подвалы лабораторий было не просто ошибкой — это было преступлением против его собственных амбиций. — Черт бы побрал эту женщину! — рыкнул он, выжимая газ до упора. **** Церис безэмоционально смотрела на приближающихся к ней людей в строгих костюмах. Они шли за Незу, чей шаг был непривычно тяжелым для его маленьких габаритов. Позади них, стараясь не шуметь, двигалась опергруппа захвата — люди в бронежилетах, с подавителями причуд наготове. — Я больше не могу подвергать школу опасности, — голос Незу прозвучал сухо, почти официально. Он не смотрел ей в глаза. — Я делал всё что мог, Церис, и я тебя предупреждал. Девушка была слишком уставшей. Гул в ушах заглушал слова директора, превращая их в бессмысленный шум. Она хотела только одного — покоя. Покоя от этих стен, от этих кошмарных снов, которые разрывали её на части своей неизбежностью. Она видела Мика и Аизаву в конце коридора. Рядом с ними застыла Полночь, прикрыв рот ладонью. Церис знала: они ничего не смогут сделать. Да и что они могли? Напасть на представителей закона? Развязать гражданскую войну ради одной уборщицы с темным прошлым? Это было бы глупо. Это были её ошибки, её вспышка гнева, её сила. Она сделала этот выбор еще тогда, в USJ, когда впервые вышла за пределы своей роли, и никогда не просила её спасать. Аизава сделал шаг вперед, его пальцы впились в собственные предплечья, раздирая кожу через ткань. Он выглядел так, будто сам готов был пойти под трибунал, лишь бы остановить это, но рука Мика, тяжело легшая ему на плечо, была стальной. Ямада не улыбался. Впервые его лицо казалось маской из застывшего гипса, а в глазах за стеклами очков плескалась такая беспомощная ярость, что Церис стало их жалко. — Субъект готов к транспортировке? — холодно спросил один из агентов, доставая тяжелые магнитные наручники. — Готов, — выдохнул Незу. Церис сделала шаг навстречу агенту, но мир вдруг начал крениться. Голубое небо в окне вспыхнуло ослепительно-белым, а затем стало стремительно чернеть. Сил держать спину прямо больше не осталось. Колени подогнулись, и она начала оседать на кафель, который так старательно драила каждое утро. Она не почувствовала удара об пол. Вместо этого её обдало волной сухого, обжигающего жара. — К черту транспортировку, — громовой голос заставил агентов вздрогнуть и отступить на шаг. Индевор подхватил её прежде, чем она коснулась пола. Он не был нежен — он просто перекинул её через плечо, как добытый на охоте трофей, фиксируя одной рукой. Его взгляд, полный ледяного превосходства, прожег командира группы захвата. — Индевор-сан? — агент опешил, проверяя бумаги. — Но согласно вашему же рапорту... — Мой рапорт был уведомлением о начале её аттестации, идиот, — отрезал Индевор, даже не удостаивая взглядом Аизаву и Мика, стоявших в паре метров. — Она её прошла. С этой секунды этот человек официально зачислен в штат моего агентства. Вопросы? — Но процедура... Комиссия требует изъятия для обследования... — заикнулся агент, пытаясь преградить дорогу. — Комиссия получит уточненные данные из моего офиса через пять минут, — отрезал Индевор. Он даже не замедлил шаг, вынуждая оперативников расступаться. — С этого момента она — моя ответственность. А теперь я занят. Мне некогда отвечать на ваши вопросы. Он развернулся и зашагал к выходу, не оборачиваясь. Тяжелые, властные шаги эхом разносились по холлу. Аизава еще несколько секунд сверлил взглядом закрывшуюся дверь. Его руки дрожали, а костяшки пальцев, сжимавших шарф, побелели. Он не чувствовал облегчения — он чувствовал ярость от собственного бессилия, которую перекрывал лишь один короткий факт: она жива. Шота резко выдохнул, словно из него выпустили воздух, и прикрыл глаза ладонью. — Проклятье... — прохрипел он, и в этом единственном слове было всё: и ненависть к методам Индевора, и тошнота от того, что им пришлось стоять и смотреть. Мик рядом с ним медленно опустил голову. Он не улыбался, просто его плечи наконец-то перестали быть каменными. Он поправил очки и как-то слишком тихо, без своего обычного драйва, произнес: — Он её забрал, Шота. Это... это лучше, чем то, что планировали эти в костюмах. Аизава ничего не ответил. Он лишь развернулся и пошел прочь по коридору, не желая смотреть на оперативников Комиссии, которые теперь в замешательстве переглядывались. А Церис... Церис наконец-то просто спала. Без кошмаров, без пророчеств — погрузившись в немую темноту. Впервые за долгое время ей было тепло.