Медведь и Прекрасная Дева
3 февраля 2026, 21:17***
Ланниспорт, 289 г. от З.Э. Дженна Ланнистер Её брат намеревался устроить самый крупный и самый престижный турнир, какой Вестерос не видел со времён Харренхолла. Даже более пышный, чем те, что проводились в честь коронации Роберта Баратеона или рождения её внучатого племянника Джоффри. Это означало, что задействованы были все. Тигетт, Герион и Киван должны были подготовить Ланниспорт, а Дженне надлежало проследить, чтобы Утёс Кастерли блистал великолепием, а продовольственные склады ломились от припасов. Вино везли из Арбора и Дорна, а экзотические напитки доставляли кораблями из Браавоса и Пентоса. Тайвин не жалел средств, и хотя Дженна считала это пустой тратой золота, не в её власти было перечить старшему брату. Будь её воля, она бы напомнила ему, что Роберту Баратеону плевать, что налито в его кубок, лишь бы это привело к опьянению. Или, быть может, она бы призвала его к сдержанности в вопросе баснословных призов, которые её брат выставил на кон. В конце концов она, как и всегда, оставила свое мнение при себе и исполнила то, что от неё требовалось. Утёс был готов принять всю знать и элиту королевства. Были наняты дополнительные слуги, а некоторым из самых хорошеньких молодых служанок даже заплатили за то, чтобы они не прислуживали во время предстоящего турнира. Её старший брат мог об этом и не упоминать, но у Гериона и Тигетта не было таких угрызений совести, когда речь заходила о том, как позорно король обращается со своей женой. Будь этой женой кто-то другой, а не её племянница, Дженне было бы всё равно. Но поскольку это была Серсея, и ей вместе с мужем предстояло гостить под крышей её отца, Дженна поступила так, как, она знала, велел бы ей Тайвин. — Это бесполезно, сестра моя, — сказал ей Герион, поняв, что она сделала. — Этот человек — похотливый кобель, и когда он напьётся, ему будет всё равно, красива женщина или нет. — Возможно, и так. Но, по крайней мере, к тому моменту он уже будет мертвецки пьян. Дженна понимала, что это палка о двух концах. Держать рядом с таким человеком, как Роберт Баратеон, самых юных и красивых девушек означало поднести искушение слишком близко. Да, если бы король делил ложе с женщинами, не одарёнными красотой, это тоже стало бы унижением для Серсеи, в чём-то даже большим. Но выхода всё равно не было. Гостей нужно было обслуживать, и среди слуг неизбежно должны были быть женщины. Даже шутка Тириона о том, что со стороны может показаться, будто в Утёсе Кастерли и на всём Западе самые невзрачные женщины, не смогла вызвать у Дженны улыбку. Она не стала бы лгать, утверждая, что её не посещали куда более мрачные мысли. Идея обратиться к лесной ведьме и попросить что-нибудь подсыпать в кубок или в тарелку короля мелькнула у неё в голове, но была тут же отброшена. Дженна не желала отравить Роберта Баратеона, ей нужно было лишь слегка умерить его похоть. Однако будь она или кто-либо ещё уличены в подобном, наградой стала бы секира палача. И ни положение её брата, ни корона племянницы не смогли бы этому помешать. Тогда мысли Дженны обратились к другим знатным дамам Западных земель. Была ли среди них хоть одна, кто рискнул бы навлечь на себя гнев Тайвина, вообразив, что сумела охмурить короля? Решилась бы какая-нибудь из них искать благосклонности Роберта, не страшась возмездия со стороны её брата? Нашлась бы среди них ещё одна Делена Флорент, или большинство уже знало, что лоно той леди послужило лишь сосудом для семени Роберта — и ничего более? Пока что у неё не было ответов на эти вопросы. Но к тому моменту, когда турнир начнется, Дженна Ланнистер позаботится о том, чтобы они у неё были.***
— Помедленнее, племянник. Твоя кузина слишком юна, чтобы ты носился с ней верхом у себя на спине, — сказала Дженна; вид Дейрона и Джой отвлёк её мысли и внимание от турнира, ради безупречного проведения которого она сделала всё возможное. — Прошу прощения, тётя, — вежливо ответил Дейрон. Джой же, напротив, дёрнула его за серебристо-светлые волосы и велела бежать дальше. Вид их двоих всегда согревал ей сердце. Дочерью Гериона часто пренебрегали, но Дейрон — какие бы обязанности на него ни возлагали и как бы сильно это ни раздражало его деда — никогда не позволял себе подобного. Её внучатый племянник всегда находил время для малышки, и Джой смеялась громче всего именно тогда, когда они были вместе. Будь то подарки, которые он привозил ей, возвращаясь из путешествий с сиром Аддамом; истории, которые он рассказывал ей за завтраком или обедом; или вот как сейчас — когда он носился по Утёсу, а девочка крепко держалась за его плечи. — Разве у тебя нет занятий, племянник? — спросила она, и Дейрон покачал головой. — Сир Аддам ужинает со своей семьёй, а дед пожелал, чтобы я насладился этим днём, тётя. Он полагает, что какое-то время он будет для меня последним свободным. — Значит, ты снова нас покидаешь? — спросила она, надеясь ошибиться: ей очень нравилось, что внучатый племянник провёл столько времени в Утёсе в течение прошедшего года. — Когда турнир закончится, тётя. Дед желает, чтобы мы с сиром Аддамом отправились в путешествие по Западу, а я узнал о землях столько, сколько позволят эти странствия. — Зачем? — с любопытством спросила она. — Чтобы они не оставались для меня лишь точками на карте, тётя, — ответил Дейрон; слова эти, без сомнения, были заимствованы прямо из уст её брата, и Дженна ясно видела в них мудрость. — Катай, Дей-он! — нетерпеливо потребовала Джой, и Дженна спрятала усмешку. — Только медленно, Джой, — отозвался Дейрон, и Дженна знала: стоит им скрыться из её поля зрения, как о «медленно» не останется и речи, и с прежней поспешностью внучатую племянницу вновь будут носить по Утёсу. Пожелав им обоим быть осторожнее, Дженна приготовилась к одной из самых нелюбимых обязанностей дня — встрече с роднёй мужа. Слишком многие из родичей Эммона съехались, чтобы принять участие в турнире и последующих торжествах, и Дженна уже сполна насытилась обществом дома Фреев. И всё же она терпела. Это было всё, на что её хватало, и каждый из братьев её супруга прекрасно знал: требовать от неё большего — себе дороже. Одного лишь упоминания Тайвина оказалось достаточно, чтобы они это усвоили.***
К позднему полудню Дженна уже вымоталась и была совсем не в настроении идти с докладом к брату. И всё же каждый из них служил по воле Тайвина. Его воля — и только его — вершилась в Утёсе, в Ланниспорте и во всём Западе. «Да и во всём королевстве тоже, держу пари». И всё же она направилась в его солярий — и как раз застала момент, когда оттуда с грозными выражениями лиц выходили Тигетт и Герион. Оба достаточно понимали, чтобы не озвучивать своё недовольство вслух, но Дженна не сомневалась: уже к завтрашнему дню она о нём услышит. Ожидая своей очереди, она удивилась, когда появился сир Аддам, а ещё больше — когда именно его провели внутрь прежде неё. На миг Дженна задумалась, не сделала ли она сама чего-нибудь, что навлекло на неё недовольство брата; однако, когда сир Аддам вышел спустя несколько мгновений, стало ясно — провинился именно он. Любопытство взяло верх над осторожностью, и Дженна подошла к рыцарю Марбрандов, прося его рассказать о настроении её брата. — Похоже, не следовало давать моему оруженосцу выходной, леди Дженна. — Тогда и моему брату не стоило делать того же, сир Аддам. — Мой сюзерен лишь напомнил мне о моих клятвенных обязанностях, миледи. И хотя его слова были суровы, они не были незаслуженными. — Нет… но, возможно, излишними, — произнесла она с мягкой улыбкой. Сир Аддам кивнул и оставил её одну. Войдя в солярий, когда её пригласили, Дженна подумывала заступиться за рыцаря — и тем более за внучатого племянника. Но сделай она это, сир Аддам лишь ещё сильнее пал бы в глазах её брата. Потому она прикусила язык и не стала поднимать эту тему. По правде говоря, в этом и не было нужды: она без труда могла представить, какой повод Тайвин нашёл, чтобы отчитать рыцаря её внучатого племянника, и какое зрелище заставило его пожалеть о том, что он позволил Дейрону провести целый день вольно. Это раздражало её и глубоко тревожило. И всё же ни одно её слово не смогло бы изменить мнение брата. И ни одно из действий Тайвина не изменит Дейрона, — улыбнулась она про себя. — Наши братья прохлаждаются, потому я поручил Кивану проследить, чтобы ристалище было подготовлено как следует. — Они слишком хорошо знают тебя, брат, чтобы подвести, — ответила она. Как и все мы, — осталось недосказанным. — И всё же король прибудет послезавтра, и хотя он не заботится о по-настоящему важных вещах, кое-что от его внимания не ускользает. — Киван проследит, чтобы всё было в порядке. — Проследит, — кивнул Тайвин и лишь теперь посмотрел на неё по-настоящему. — Как и ты, сестра. Не то чтобы я когда-либо сомневался в обратном. Это признание ее заслуг было почти самым искренним из всех, что ей когда-либо доводилось слышать. Впрочем, это было не совсем так. Ее другие братья, ее муж-дурак, племянница и племянники — все они говорили об этом, и о том, насколько легче им жилось после смерти матери именно благодаря ей. Но Тайвин хвалил редко, а потому Дженна почти упивалась его словами — и чуть не рассмеялась, когда он упомянул служанок. — Прилежные и невзрачные — не те качества, которые наш король ищет, когда жаждет развлечений. — Будем молиться, чтобы он не искал их здесь. — Молитва тут, без сомнения, не помешает, — пошутил Тайвин. По крайней мере, Дженна сочла это шуткой — пусть даже куда вероятнее было, что брат просто сказал правду. На следующее утро, после совместного завтрака, Дженна заметила, что Дейрон направился прямиком во двор для тренировок. В течение всего дня, когда он не находился подле сира Аддама, внучатого племянника можно было найти рядом с дедом. Позже, когда они сели за ужин, Дженна видела, насколько Дейрон изнурен, и всё же он ни разу не дрогнул, когда дед подвергал его проверкам. Не ускользнуло от её внимания и то, что перед тем, как отправиться спать, Дейрон подошел к Джой и начал рассказывать ей какую-то историю, от которой на лице девочки расцвела сияющая улыбка. Поступок, который заставил её брата по-настоящему нахмуриться. «В этом ты его не изменишь, братец. В этой битве ты всегда будешь проигравшей стороной, — с гордостью подумала Дженна.»***
Утёс Кастерли, 289 г. от З.Э. Серсея Ланнистер Почти семь лет прошло с тех пор, как она видела своего прекрасного мальчика. Отец не взял Дейрона с собой, когда отправился в Королевскую Гавань, и Серсея ненавидела его за это. Она понимала причины, конечно, но всё равно ненавидела. Джейме говорил ей, что Дейрон превращается в статного юношу, и Серсея старалась не завидовать брату-близнецу. Ему доводилось видеть мальчика, которого он считал своим, несколько раз за эти годы, и это было в высшей степени несправедливо — ведь Дейрон не был его сыном и никогда не будет. Так что Серсее оставалось лишь наблюдать за тем, как растет её сын, через письма, которыми они обменивались. Она была благодарна за то, что их было так много, и за то, что каждый раз, когда письмо приходило для Джейме, рядом лежало послание и для неё. Серсея читала их в одиночестве, чтобы никто не видел, сколько слёз она над ними пролила. Она отвечала на каждое из них, и это стало чем-то сокровенным, понятным только ей и Дейрону. В то время как Джейме отвечал лишь на некоторые, она писала ответы на все, и за эти годы получила в два, а то и в три раза больше писем, чем её брат. Это стало заметно, но, к счастью, Роберт просто считал женщин «слабым полом», иначе это могло бы вызвать подозрения. Серсея каждый год посылала сыну подарки. На именины, а иногда и просто тогда, когда чувствовала вину за то, что не может обнять его и подарить материнское тепло, или когда видела вещь, которая, по её мнению, могла ему понравиться. Она была королевой Семи Королевств и дочерью самого богатого дома в Вестеросе — если не ей баловать своего драгоценного мальчика, то кому? Теперь она сможет побаловать его по-настоящему, ведь она привезла с собой столько даров, чтобы сложить их к его ногам. Подарков было столько, что могло хватить почти на целую жизнь. Ибо никто не заслуживает этого больше, чем ты, сын мой. Они покинули Королевскую Гавань почти луну назад. Серсея была даже рада, что Роберт искал себе развлечений везде, где только мог, пока они ехали по Золотому тракту. Служанки, горничные, дочери трактирщиков — её мужу-олуху было совершенно неважно, в кого совать свой член. Что до неё самой, Серсея была просто счастлива, что он изливает свою похоть на стороне; и пусть ей претило быть беременной, передышку от супружеских «ласк» она принимала с благодарностью. Семеро свидетели, я натерпелась их сполна с тех пор, как он вернулся с Железных островов. Роберт вернулся, одержимый желанием плодиться. Им нужен еще один ребёнок, заявлял он. «Запасной» в придачу к наследнику, которого она ему родила — он едва ли не требовал этого. Война часто пробуждает в мужчинах зверя, и её муж был груб и небрежен, когда они ложились в постель. Серсея до сих пор содрогалась при мысли о том, как этот олух совокуплялся с ней, словно скотина, изливаясь внутрь. Вкус лунного чая, который она пила каждое утро, чтобы не дай Семеро не родить ему ребенка его крови, она до сих пор отчетливо помнила, стоило лишь закрыть глаза. По правде говоря, она больше не желала детей. Джоффри всякий раз вызывал у неё разочарование, когда она смотрела на него непредвзято. Она любила своего второго сына, и когда-нибудь именно он наденет корону и будет наречен королем, и всё же в глазах Серсеи он был «меньшим». Каждая его черта меркла в сравнении с памятью о первенце, и, возможно, из-за этого она никогда не сможет полюбить его по-настоящему. У неё не было желания рожать еще одного посредственного ребенка, и если бы не слова Джейме, её желание могло бы исполниться. Брат впервые заговорил о политике, и сделал это весьма искусно, наполнив её тоской, о которой она прежде и не помышляла. — Если ты не родишь ещё одного ребёнка, Серсея, тебе начнут задавать вопросы. — И какое мне дело до дураков с их вопросами? — Твой муж. Джон Аррен. Другие... — Все они дураки, — отрезала она. Она называла их так каждый раз, стоило лишь бросить на них взгляд. Джон Аррен совершенно не подходил на роль Десницы, и Серсея верила, что её отец справился бы куда лучше. Роберта же волновало только то, что тешило его самого, и он ни разу не заикался о нужде в еще одном ребенке — до этого самого момента. — Дочь, Серсея. Дочь в придачу к нашим сыновьям. Разве ты не хотела бы девочку — твое точное подобие? Ту, что на твоих глазах превратится в такую же гордую и умную женщину, как её мать? Идея пустила корни, а вместе с ней и осознание необходимости еще одного ребенка. Роберт уже прижил двоих бастардов, о которых ей было известно. И хотя его, возможно, не особо волновало, что ей потребовалось три года, чтобы родить ему того, кого он считал своим законным наследником, или что с тех пор прошло еще три, Серсея начала беспокоиться. Учитывая его внезапное желание снова увидеть плод её чрева, дальнейшие задержки были нежелательны и могли привести к вопросам. Вопросам, на которые у неё всегда должны быть наготове правильные ответы. Составив план, Серсея позаботилась о том, чтобы семя Роберта изливалось куда угодно, только не в неё. Она спаивала его, часто завлекала в постель — не то чтобы у неё был большой выбор — и притворялась предельно покорной, когда они ложились вместе. Но с Джейме она ложилась втрое чаще, и его семя принимала с куда большей искренностью. Растущий живот стал достаточным доказательством как её плодовитости, так и мужской силы её брата. Следующие две луны её воображение рисовали образ маленькой девочки, похожей на Дейрона, чью улыбку она будет видеть каждый день. Но теперь эти образы сменились предвкушением настоящей улыбки на лице сына, когда к концу недели они достигнут Утёса Кастерли. Когда замок показался на виду, Серсея преисполнилась благодарности. Она ненавидела путешествия и собиралась настоять на том, чтобы обратно в Королевскую Гавань они отправились морем — по крайней мере, она сама. Пусть Роберт делает что хочет, лишь бы убрать его с глаз долой; ей не было дела до этого дурака, и его отсутствие стало бы для неё передышкой. Вид выстроившихся для встречи родственников помог ей отогнать часть мрачных мыслей. Однако стоило ей заметить злобное создание — своего брата-карлика, как эти мысли вернулись с новой силой. Но и они исчезли в мгновение ока, когда она встретилась взглядом с парой изумрудных глаз и увидела юношу, который мог быть только её первенцем. Дейрон был уже почти мужчиной, и ей стоило огромных усилий не разрыдаться. Его улыбка, обращенная к ней, пронзила сердце, словно стрела, и Серсея почти не замечала остальных членов семьи, приветствуя их. Она не почувствовала, как Джоффри схватил её за руку; а если бы почувствовала, то, возможно, сбросила бы его ладонь. Лишь кашель Джейме заставил её осознать, где она находится и что её поведение может вызвать вопросы. Тогда Серсея нацепила маску величественной королевы и не снимала её до тех пор, пока не оказалась лицом к лицу с сыном. Даже все Семеро богов не смогли бы стереть улыбку с её лица, когда Дейрон поприветствовал её. И хотя это было непозволительно, она ответила на это приветствие как мать, а не как королева или любящая тетушка. — Боги, как же ты вырос, — выдохнула Серсея, чувствуя, что сын обнимает её так же крепко и искренне, как и она его. — Да… ваша милость. — Тётя, — мягко поправила она. — В тебе течет моя кровь, Дейрон, и тебе незачем величать меня королевой. — Тётя. И всё же в своих мыслях она слышала, как он назвал её «мамой», и никогда прежде сердце Серсеи не трепетало так сильно, как в это мгновение. Позже той ночью и отец, и тётя отчитали её. Упрекали за устроенную сцену и за то, какое внимание она привлекла к себе и к Дейрону. Ей было всё равно — и слушала она вполуха. Те времена, когда отец властвовал над ней, а тётя могла указывать, что делать, остались в прошлом. Она была королевой. И хотя Серсея понимала, что не может быть матерью своему сыну, никто не в силах был помешать ей быть для Дейрона самой лучшей тётей на свете. На пиру в тот вечер Серсея отыскала глазами сына: он сидел с остальными членами семьи, на местах не хуже тех, что занимали дети Кивана или Дженны. Это был не Высокий стол, где Дейрону было самое место, но он был еще ребенком, и единственным из детей, кто сидел там, где положено, был Джоффри. С точки зрения королевства, разница между её мальчиками заключалась лишь в статусе — мнимом, но ложном. Однако, глядя на них обоих и сравнивая их в уме, Серсея видела куда более глубокое различие, которое выдавало в них братьев лишь по матери, а не единокровных братьев. Когда пир подошел к концу и её муж отправился совокупляться с какой-то несчастной служанкой, Серсея направилась к комнате Дейрона, предварительно заглянув к Джоффри. Она прекрасно понимала, что не может пойти к одному, не навестив сперва другого, а ей так отчаянно хотелось попасть в комнату Дейрона этой ночью. Вернее сказать — ей это было необходимо. Воспоминания о давно минувших днях, о том, как она прокрадывалась в его детскую, а затем и в его спальню, наводнили её разум, хотя на этот раз она шла к нему с гордо поднятой головой и уверенной походкой. — Мой племянник уже в постели? — спросила она стражника у двери Дейрона. — Да, ваша милость. — И крепко ли он спит? — Да… — Я предпочту убедиться сама. Открой дверь. Дейрон не спал. Её сын сидел в постели, читая книгу, которая казалась слишком тяжелой для его юных рук и слишком сложной для детского ума. Однако Джейме говорил ей, что Даэрон — прилежный ученик. И хотя он блистал на тренировочном дворе, науками он тоже не пренебрегал. Его отец тоже был прилежным учеником, если то, что я о нем помню — правда. — Да… Ваша милость? — Что я тебе говорила, Дейрон? — пожурила она его с искренней улыбкой на лице. — Тётя, — ответил он, и его улыбка тут же стала зеркальным отражением её собственной. — Я пришла, чтобы кое-что тебе отдать, Дейрон. Подарок, который сделали специально для тебя. — Тётя, вы и так подарили мне больше, чем я заслуживаю, — начал было Дейрон, но Серсея приложила палец к его губам. — Для меня будет много значить, если ты будешь носить это, Дейрон. Правда, — сказала она, поднимая тонкую золотую цепочку с маленьким медальоном. — Тогда я никогда его не сниму, тётя. Клянусь. Серсея хотела подарить ему что-то со своим изображением — выгравированным или спрятанным внутри. Но она понимала, что, по крайней мере сейчас, не может этого сделать. Поэтому она остановилась на чем-то более простом, и надпись на медальоне гласила: «Дейрону. От твоей всегда любящей тёти.»***
Турнир в Ланниспорте, 289 год от З.Э. Тирион Ланнистер Хотя Дейрон был оруженосцем сира Аддама, на время конных состязаний он должен был прислуживать Джейме. Тирион не знал, решил ли так отец, поставив сира Аддама перед фактом, или же — что более вероятно — Аддам и Джейме договорились об этом сами. Он знал лишь то, что Аддам Марбранд был самым близким другом Джейме, и что его племянник пришел в восторг, узнав, что его рыцарь примет участие только в общей схватке. Что до самого Тириона, то он собирался состязаться лишь в ставках на исходы турнира. На таких празднествах карликам обычно отводилась роль шутов, и хотя отец, пожалуй, всегда считал любое его действие кривлянием, Тирион находил свою долю куда более завидной, чем у тех, кто разделял его недуг. К его облегчению, на этом турнире даже краткого сравнения не потребовалось бы, ибо на всё время празднований в Ланниспорте и на Утёсе Кастерли карликам вход был заказан. К досаде Тириона, это было делом рук его дяди Гериона, а не отца. Тем не менее он изрядно заработал на состязаниях лучников и теперь сидел на трибунах в ожидании начала общей схватки. Его племянник занял свое место почти сразу после начала, поскольку до этого помогал сиру Аддаму подготовиться. Глядя на Дейрона, Тирион поймал себя на мысли: найдется ли во всех землях еще один бастард, сопоставимый с ним — так же, как он сам не имел равных среди карликов? Он знал некоторых незаконнорожденных, которых растили вместе с законными родичами, и некоторых даже принимали в семьях радушно. Но мало кто из них — если таковые вообще были — пользовались столь искренней любовью семьи, как Дейрон. Даже его сестра-чудовище выказала свои чувства в том, как встретила его, и в том, как вела себя с момента приезда. Порой Тириону казалось, что в глазах Серсеи сияет больше радости, когда она смотрит на Дейрона, чем когда её взор обращен на собственного сына, Джоффри. — Дядя, ты снова витаешь в облаках? — спросил Дейрон, наполовину с беспокойством, наполовину в шутку. — Убеждаюсь, что поставил монету на того, кого нужно, племянник. — Зачем ты вообще занимаешься ставками, дядя? Вроде бы золота тебе и так хватает, — усмехнулся Даэрон. — Верно. И всё же — заработать что-то самому... Скажем так: делать это исключительно благодаря собственному уму — мой единственный способ состязаться здесь сегодня. Дейрон посмотрел на него с любопытством и слегка кивнул — возможно, он разглядел истинный смысл слов Тириона яснее, чем тому бы хотелось. Тирион готов был поставить всё своё золото на то, что в один прекрасный день его племянник добудет себе славу на ристалище. Снова и снова он будет приносить почет и признание дому Ланнистеров, и Дейрона будут осыпать цветочными гирляндами и кошелями с призовыми деньгами. Тириону ничего из этого не светило, и потому он искал свои победы в другом месте. — Так на кого же ты поставил, дядя? — с нетерпением спросил Даэрон. — На Джона Ройса. Немногие в Семи Королевствах сравнятся с ним в общей схватке, — ответил Тирион. — Сир Аддам... — Он может быть твоим рыцарем сколько угодно, но боюсь, сегодня силы слишком не равны. — Мне кажется, ты недооцениваешь его, дядя. Сир Аддам не просто так решил проявить себя именно в схватке, а не в конном поединке. Тирион посмотрел на племянника и каким-то образом сумел скрыть то, о чём думал на самом деле. Он считал, что Дейрон понимает, почему в поединке будет оруженосцем у своего отца, а в пешей схватке — у своего рыцаря. Что он видит: либо это воля отца, либо договорённость между друзьями — и именно поэтому Аддам Марбранд отказался от участия в поединках. Какая-то часть Тириона теперь хотела всё ему объяснить, поправить — и всё же он не сделал этого. Некоторым мгновениям невинности ещё стоило оставаться нетронутыми, а некоторые уроки лучше усваивать позже, когда Дейрон станет старше. Так что Тирион солгал — и не испытал за это ни капли стыда. — Возможно, ты прав, племянник, — Тирион придвинулся ближе к Дейрону. — Но я надеюсь, что ты ошибаешься, иначе к концу дня я стану куда беднее. — Тогда ради тебя и твоего кошелька, дядя, я тоже надеюсь, что ошибаюсь. — Молодец, — сказал Тирион и легонько толкнул Дейрона плечом. Тот в ответ искренне рассмеялся. Пешая схватка в итоге подтвердила его правоту. Сир Аддам сражался храбро и благородно, но пал под натиском Скачущей Горы, и ему еще повезло подняться на ноги невредимым. Также в состязании участвовали четверо гвардейцев Королевской Гавани, и каждый из них потерпел неудачу: двое пали от руки Джона Ройса, так как сир Престон Гринфилд и сир Борос Блаунт оказались не в силах противостоять его булаве. Сир Мерин Трант проиграл Сандору Клигану и после этого еще несколько дней ходил с большой осторожностью, а последнего из сражавшихся гвардейцев одолел Лайл Крейкхолл — Тирион знал, что отец будет рад это видеть. В конце концов на поле остались лишь Джон Ройс и Гора, и в тот день победу Бронзовому Лорду принесли мастерство наездника и опыт. Сидя рядом, Тирион услышал смешок Дейрона, когда Гору выбили из седла; и хотя бой мог бы продолжиться в пешем строю, Клиган по какой-то причине передумал и не стал его затягивать. Племянник повернулся к нему и склонил голову; Тирион рассмеялся, ведь этот жест был так похож на салют истинного рыцаря достойному противнику, которому он проиграл, — и Тирион знал, что именно это Дейрон и имел в виду. — Ну а теперь я намерен изрядно напиться и заработать еще больше золота на конных поединках. — И на кого же ты поставишь, дядя? — с живым любопытством спросил Дейрон, ожидая ответа. — О, я никогда не ставлю против Джейме, какими бы ни были шансы, — ответил Тирион. — Даже если мой брат в аутсайдер у букмекеров. — Тогда я поставлю рядом с твоими и свои монеты, дядя. Похоже, мы думаем одинаково. — Ну а теперь ступай: наверняка твой рыцарь или твой лорд-дед найдут тебе какие-нибудь обязанности. — Не сомневаюсь, — Дейрон улыбнулся. Той ночью он оказался в борделе, ради чего ему пришлось ускользнуть от собственной стражи. К его удивлению, он был там не один: Тирион и его дядя Герион едва не лишились дара речи, увидев друг друга. Оба прекрасно понимали, что, узнай об этом отец, они навлекут на себя весь гнев Тайвина Ланнистера. Но ни один из них не проронил бы и слова, а потому они делили один стол, спорили о том, с кем из шлюх лягут в постель, и в конце концов разошлись, отправившись искать удовольствия каждый по-своему. На следующее утро он проснулся с тяжелой головой и абсолютно удовлетворенной похотью. Он опоздал к завтраку, и его появление в Большом чертоге не осталось незамеченным. Отец смерил его свирепым взглядом, когда Тирион занимал свое место, но тому было всё равно. Тирион поискал глазами Джейме и нашел его за столом в окружении сира Аддама и других знакомых им обоим рыцарей и вассалов. Он ожидал увидеть племянника за столом Джейме, но Дейрон сидел вместе со своим кузеном-принцем и венценосной тётей. Не совсем Высокий стол, но достаточно близко, чтобы это не имело никакого значения, — подумал он с легкой горечью. Тириону до сих пор не позволяли сидеть за Высоким столом ни на одном из пиров. Чаще всего он сидел с дядями, кузенами и племянником. Дженна и Киван представляли свой Дом наравне с отцом, и Тирион готов был биться об заклад, что никто другой даже не рассматривался на эту роль. Его отец был крайне скуп на знаки расположения, но Тайвин Ланнистер всегда давал ясно понять, кто их удостоился, а кто — нет. Глядя на Дейрона, заставившего Серсею рассмеяться над какой-то шуткой, Тирион гадал: чью же именно милость снискал племянник — тётки или всё же деда? А вот расположение юного принца он, похоже, не завоевал: Джоффри выглядел далеко не в восторге от того, каким вниманием мать осыпала его кузена. Когда трапеза закончилась и король милостиво разрешил им разойтись, весь двор вместе с его семьей отправился в Ланниспорт. Дейрон ехал верхом рядом с Джейме и сиром Аддамом, а Тирион делил карету с тёткой и её мужем. Эммон изо всех сил пытался вовлечь его в разговор, но этот человек был редкостным тугодумом, так что беседовал Тирион в основном с тётей. Дженна пожурила его за утреннее опоздание и предупредила, что отец всё видит и порой бывает крайне злопамятен. — Я живу ради того, чтобы разочаровывать отца, тетя. Я думал, уж тебе-то это известно лучше, чем кому-либо, — отшутился он. Тирион чуть виновато склонил голову, кивнул, а затем посмотрел тете прямо в глаза. Она была настолько близка к образу матери, насколько ему вообще суждено было узнать в этой жизни, и ни разу в жизни она не посмотрела на него свысока. По крайней мере, в переносном смысле. — Я буду очень стараться никогда этого не делать, тетя. — Это всё, о чем я прошу, племянник. Это было обещание, которое он будет изо всех сил стараться сдержать на протяжении всего турнира и в течение последующих нескольких лет. И которое много лет спустя он разнесет вдребезги.***
Джейме Ланнистер Отец не просил его об этом, и на сей раз это не было даже предложением Серсеи — Джейме просто пришел к Аддаму и попросил его отказаться от участия в конных поединках. Его друг согласился почти мгновенно, в шутку заметив, что рад это сделать, так как прекрасно помнит их последнюю сшибку на копьях. Затем Джейме поговорил с Дейроном, предложив ему стать своим оруженосцем, но сын лишь напомнил, что у него уже есть рыцарь. На лице мальчика появилось выражение печали и почти отчаяния — оно показалось Джейме знакомым, но он так отчаянно хотел стереть этот взгляд с лица сына, что не стал на нем задерживаться. Вместо этого он просто сказал Дейрону, что Аддам участвует в общей схватке, так что никакого конфликта интересов нет, и что он очень хочет видеть его рядом с собой. — Тогда в этом мире нет ничего, что помешало бы мне быть там, отец. — Ты разбираешься в копьях, Дейрон? — Я тренировался с ними и не раз помогал сиру Аддаму подбирать его собственные. — А лошади? — Я ухаживал за своим конем и за конем сира Аддама с того самого мгновения, как дед объявил, что я буду его оруженосцем. — В таком случае, я вверяю Честь в твои надежные руки. — Я не подведу тебя, отец. Клянусь. — Я в этом не сомневаюсь, Дейрон. Когда Джон Ройс победил в схватке, Джейме заметил, что Дейрон был слегка раздосадован. Он не стал поправлять сына, когда тот заявил, что, если бы не Гора, сир Аддам точно вошел бы в двойку финалистов; Джейме был рад уже тому, что Дейрон не взялся утверждать, будто Аддам способен одолеть Бронзового Лорда. Его верный друг был отличным мечником и неплохим турнирным бойцом, однако он не входил в число лучших ни в том, ни в другом. Чего нельзя было сказать о Джоне Ройсе. Именно Дейрон заметил знак благосклонности на доспехах лорда Джораха Мормонта. Сын указал на девушку на трибунах, которая подарила Рыцарю-Медведю это право на благоскловенние. Когда Джейме рассказал ему, как Джорах Мормонт заслужил рыцарство и что он владеет валирийской сталью, сын стал смотреть на этого человека с еще большим любопытством. Джейме даже прислушался к словам Дейрона о том, что человек, чье мужество не подлежит сомнению и кто сражается ради дамы, может оказаться грозным противником. Даже тот, у кого, насколько знал Джейме, опыта в обращении с копьем было мало или не было вовсе. И всё же Джейме не боялся Рыцаря-Медведя; своими истинными соперниками он считал Гору и Джона Ройса. — Лайл Крейкхолл, отец, — произнес Дейрон, почти затаив дыхание. — Значит, ставка на силу, — кивнул Джейме, пока они пробирались к стойлам, где стоял Честь. — Сила пугает больше, чем мастерство? — спросил Дейрон на ходу. — Лишь изредка. Но вот когда они сочетаются — это действительно повод для беспокойства. — А у Горы есть и то, и другое? — Гора — это пятно на чести Запада и всего королевства; он не более чем животное. Грубая сила — единственное, на что полагаются такие звери, и их легко одолеть. Даже тех, кто мнит себя несокрушимым. — Ты бы мог победить Гору, отец. В пешем бою или в седле — я в этом ни капли не сомневаюсь. — Как же я теперь могу проиграть ему? Мой сын во мне не сомневается — и нет более ценного комплимента или истины, когда-либо произнесённой. К концу дня Джейме доказал, что Дейрон был прав, так безоговорочно веря в него. Он выбил из седла Лайла Крейкхолла на третьем копье, Джейсона Маллистера — на втором, а Лина Корбрея — на первом. Когда настала очередь встретиться с Горой, толпа притихла — и всё же Клиган пал на четвёртом. И хотя на миг показалось, будто дело дойдёт до мечей, этого не случилось. Джейме и сам не был уверен, что послужило причиной такой нерешительности гиганта. Был ли тому причиной свирепый взгляд отца, направленный на Гору? Или же Клиган проявил благоразумие, о наличии которого никто и не подозревал, и не рискнул напасть на сына своего сюзерена?***
В конечном счете, это было неважно. Джейме одолел Гору, и на пиру в ту ночь все говорили только об этом. Никто не воспевал его подвиг громче и искреннее, чем Дейрон, и Джейме ловил себя на том, что буквально купается в этом героическом поклонении сына. Немногие в королевстве знали правду о том, что он совершил в тот роковой день в Королевской Гавани, и еще меньше было тех, кто видел в нем не просто злодея в белом плаще. От того, что сын видел его истинную суть — пусть даже не зная всей глубины этой правды, — Джейме редко когда чувствовал себя более гордым. Они с Серсеей провели вместе несколько украденных мгновений, прежде чем он отправился спать, а проснувшись следующим утром, он обнаружил сына у своей двери. Дейрон с готовностью присоединился к нему по пути в Большой чертог на завтрак, но в выражении его лица сквозили угрюмость и гнев. С этим же выражением Дейрон просидел и всю трапезу. Оно лишь усилилось и грозило перерасти в ярость, когда появился король, и Джейме потребовалось несколько мгновений, чтобы понять причину негодования сына. Дождавшись, когда они останутся наедине, Джейме велел Дейрону объяснить, чем Роберт Баратеон так заслужил его гнев. Слова хлынули таким потоком эмоций, что Джейме почувствовал облегчение от того, что его сыну всего восемь именин. Будь он постарше — и увидь он впервые, как Роберт ведёт себя подобно неотёсанному чурбану и позорит этим Серсею, — возможно, не один лишь Джейме носил бы прозвище Цареубийцы как клеймо стыда, а не гордости. Хотя, как и в случае с Эйрисом, если бы его сын выпотрошил Оленя, это был бы поступок, куда более достойный последнего. — Он опозорил её. — Перед всем двором. — Перед всем Западом. — Под крышей её собственного отца! — Этот человек — не король! И не мужчина! — Сын, успокойся, — сказал Джейме, назвав Дейрона тем, кем тот был для него, а не по имени, как он обычно и делал. Взгляд, который он бросил в ответ, был из тех, перед которыми большинство мужчин будут отводить глаза в страхе, когда Дейрон станет старше. Его изумрудно-зеленые глаза вспыхнули чистой яростью, и если бы Джейме не положил руку ему на плечо, чтобы успокоить, — кто знает, на что бы он решился. — Мы терпим. Твоя тётя терпит, — тихо сказал он и почувствовал, как Дейрон почти оседает под его ладонью. Плечи сына поникли, и он взглянул на Джейме уже иначе — взглядом куда менее желанным, детским и ранимым. — Она не должна этого делать. — Не должна, и всё же твоя тётя — самая сильная женщина из всех, кого я знаю. И однажды именно твой кузен займет Железный Трон. — А король? — выплюнул Дейрон. — Несомненно, он продолжит пить и распутничать, пока не загонит себя в могилу раньше срока, и никто не станет его оплакивать. — Хотел бы я, чтобы случилась еще одна война, где он мог бы пасть, или нашелся конь, с которого он бы свалился и сломал свою чертову шею. — Если бы только... — произнес Джейме, подхватив Дейрона за подбородок и заставил сына посмотреть в свои собственные изумрудные глаза. — Ты не должен выказывать свое презрение так открыто, Дейрон. Как бы трудно это ни было, ты должен прятать его глубоко внутри. Я поговорю с твоей тётей — не сомневаюсь, её утешит тот факт, что ты так искренне хочешь защитить её от позора. Но помни, кто носит корону и каков твой статус. Помня это ты должен сдерживаться. — Я буду, отец, — решительно пообещал Дейрон. Джейме обнял его и сам удивился тому, как приятно было это сделать. — А теперь идем. Нам нужно выиграть турнир, не так ли? — Верно. Он обязательно расскажет об этом Серсее, ведь он знал, как сильно она это оценит; возможно, она и сама поговорит с их сыном и закрепит слова, сказанные Джейме. Однажды всё будет иначе. Настанет день, когда всё изменится, но пока именно Олень просиживал свою недостойный зад на Железном Троне, и до тех пор, пока это не прекратится, им всем в какой-то мере приходилось плясать под дудку Роберта Баратеона.***
Тайвин Ланнистер Тайвин сидел не совсем на почетном месте, поскольку этот остолоп, его зять, был удостоен такой привилегии по праву титула, а уж точно не за заслуги. Роберт Баратеон был близок к тому, чтобы дождаться ножа в темноте или, быть может, получить яд в свой кубок. Даже сейчас Тайвин не был уверен, почему он просто не решил, что королю пора уйти. Его останавливали лишь мысли о том, что у него лишь один внук носит имя Баратеона, и о том, что случится, если Джоффри не доживет до совершеннолетия. — Почему ты не короновал своего внука? Ты мог бы созвать Великий совет и представить его тем, кто он есть на самом деле. Простор, Дорн… — начала Дженна. — Дорн поддержал бы ребенка, рожденного из-за неверности принца? Простор, возможно, и поддержал бы, но я не стану платить ту цену, которую заломит Жирный Розан. Я мог бы купить поддержку Железных островов, а лорды Узкого моря пошли бы за Дейроном, назови я его истинное имя, но этого недостаточно против мятежных лордов. Аррен, Старк, Баратеон и Талли — это четыре из семи королевств в одном углу, а мой внук еще совсем дитя. Нет, цена в золоте и риск оказаться в немилости были слишком велики, а когда мои условия были приняты… Глядя на ристалище и игнорируя громкий хохот почти в стельку пьяного короля, Тайвин отыскал взглядом сына и внука. Джейме поступил правильно и убедил сира Аддама отказаться от участия в поединках еще до того, как Тайвин успел озвучить свою волю. Его внук всё же помогал своему рыцарю в качестве оруженосца во время общей схватки, но при виде его рядом с Джейме — когда они стояли вдвоем — Тайвин почувствовал вполне законную гордость. Такую же гордость он испытывал, когда Джейме выбивал из седел всех претендентов и с легкостью расправлялся с каждым противником. Когда Дейрон не находился подле Джейме или сира Аддама, он служил при самом Тайвине. Он брал внука на встречу с Лейтоном Хайтауэром, а после завершения переговоров засыпал его вопросами. Дейрон оказался более чем способен понять, почему Тайвин предложил более выгодные условия в одном аспекте торговли и менее заманчивые — в других. Образование, которое было столь бесполезно потрачено на Джейме и Тириона, пошло Дейрону впрок. И когда его внук, наконец, заслужит свои шпоры, у Тайвина были планы поручить ему серьезные дела в Западных землях. То, что когда-то было лишь случайной мыслью среди множества других, со временем превратилось в четкий план. «Прежде я подумывал о Кастамере или каком-нибудь другом владении, но теперь мне всё чаще кажется, что именно Утёс Кастерли однажды станет его родовым гнездом». Тайвин обернулся и посмотрел на дочь, которая величественно восседала рядом со своим — куда менее достойным этого определения — мужем. У них с Серсеей состоялся резкий разговор из-за того внимания, которым она осыпала Дейрона с момента прибытия в Утёс. Дочь его не послушала, и если бы не вмешательство сестры, то неизвестно, разговаривали бы они вообще сейчас. Дженна, как и всегда, стала голосом разума: хотя в поведении Серсеи и крылась известная опасность, по правде говоря, мало что могло заставить её остановиться. «Расстояние — единственная реальная преграда, которую я могу воздвигнуть между ними. А в остальном... что ж, возможно, проявления нежности тёти к любимому племяннику просто примут за то, чем они и кажутся». В любом случае, в ближайшие несколько лун его дочери будет чем заняться. Ребенок, которого она носила, был важен не только для планов Тайвина, но и должен был послужить для Серсеи неплохим отвлечением от старшего сына. Довольно скоро королевский двор уедет, и та дистанция, которую он желал установить между Серсеей и Дейроном, возникнет снова. Так что пока он готов был терпеть глупость дочери — так же, как порой терпел семейную привязанность внука. Тайвин по-прежнему был крайне недоволен тем, что никакие его слова не могли изменить чувств Дейрона, когда дело касалось его сына-карлика или племянницы-бастарда. — Лорд Джон Ройс сойдется в поединке с лордом Джорахом Мормонтом! — провозгласил герольд, и Тайвин снова обратил свой взор на ристалище. Медвежий рыцарь по-настоящему его удивил. К этому моменту Джораху Мормонту удалось одолеть двоих Фреев, рыцаря Королевской гвардии, лорда Уэнта и лорда Джейсона Маллистера. Каким-то образом человек, не имевший серьезного опыта в турнирных поединках, сумел пробиться в четверку финалистов. Дамская подвязка на его предплечье была не меньшим сюрпризом, чем его успехи, и именно внук указал Тайвину на зарождающийся роман между Линессой Хайтауэр и Джорахом Мормонтом. — Согласится ли лорд Лейтон на такой союз, дедушка? — Для брака существует множество причин: золото, политика, укрепление связей со своими знаменосцами. И хотя в этом союзе я вижу мало проку, у Хайтауэров не одна дочь. — Значит, этот брак может основываться лишь на желании леди Хайтауэр и лорда Мормонта? — Такое возможно, и всё же подобные союзы таят в себе великую опасность и риск. Ты понимаешь, почему? — спросил он, выжидающе глядя на внука. — Потому что всё, что ты делаешь, должно приносить пользу твоему Дому в первую очередь. — Именно так, — с гордостью произнес Тайвин. Погрузившись в воспоминания о том дне и о том, как его внук в очередной раз доказал, что уроки, которые Тайвин стремился ему преподать, усваиваются в полной мере, он пропустил победу Мормонта. Тайвин был ошеломлен, увидев лорда Ройса лежащим в пыли — впрочем, тот спустя мгновение поднялся на ноги, целый и невредимый. Повернувшись к ложе, где сидели Хайтауэры, Тайвин сразу заметил юную леди, чья улыбка была совершенно искренней. И всё же, если бы внук не сказал ему о подвязке, он вряд ли удостоил бы Медвежьего рыцаря хоть каким-то вниманием. — Сир Джейме Ланнистер сойдется в поединке с сиром Бринденом Талли! — провозгласил герольд. Тайвин слегка подался вперед в своем кресле. Джейме был облачен в золотые доспехи, а его конь был убран в багрянец и золото. Там, у коня, Дейрон держал копье и передавал его человеку, которого считал своим отцом. Тайвин был в какой-то мере рад, что эта ложь теперь никогда не будет раскрыта. То, что весь мир и его собственный сын думали о Дейроне именно так, гораздо лучше отвечало его интересам — это значительно упрощало воплощение его планов на мальчика. Хотя это всё еще причиняло ему боль, теперь он знал, что Джейме никогда не откажется от своего белого плаща. Тирион же, с другой стороны, никогда не унаследует то, что построил Тайвин. Он скорее увидит сына в могиле, чем признает его лордом Утёса Кастерли и Хранителем Запада. Нет, именно Дейрон однажды станет его наследником. Его внук однажды займет его место и обеспечит дому Ланнистеров и Западу истинную власть над королевством. Династия — вот чего он желал, и когда придет время воссоединиться со своей возлюбленной Джоанной в семи небесах, он оставит после себя именно династию.***
Дейрон Вид того, с каким неуважением король относится к его тёте, навсегда уронил этого человека в глазах Дейрона. Узнав, что Роберт Баратеон всегда вел себя подобным образом — с самого начала их брака, — Дейрон начал в какой-то мере сомневаться в деде. Разумеется, он не озвучивал эти вопросы вслух, но теперь они жили в нем; и потребовалось вмешательство Тириона, чтобы по-настоящему объяснить, почему Тайвин Ланнистер позволяет так позорить свою дочь. Корона и власть, которую она дает, а также возможность однажды сделать свою родословную самой влиятельной в Вестеросе, значили больше, чем задетые чувства дочери — по крайней мере, так говорил его дядя. Тем не менее, Дейрону это не нравилось. И если раньше он уважал так называемого Демона Трезубца за его воинскую доблесть и победу в восстании, то теперь это чувство исчезло, и он задавался вопросом: не принадлежат ли заслуги кому-то другому? Роберт Баратеон был не один, когда его армия разбила войско принца Рейгара, и хотя он одолел Рейгара Таргариена в поединке, его названый брат одержал еще более славную победу. Именно Север и Эддард Старк были той армией, что вошла в Королевскую Гавань после той битвы. Поэтому, хотя Дейрон и ненавидел этого человека за слова, сказанные его отцу, он не мог не уважать его за победу над Мечом Зари. Его отец называл Артура Дейна величайшим фехтовальщиком из всех когда-либо живших, поэтому Дейрон твердо решил однажды увидеть Эддарда Старка с мечом в руках, проклиная себя за то, что не уделил должного внимания его навыкам во время битвы при Пайке. Он внимательно следил за мастерством людей, участвовавших в турнире. Дейрон наблюдал и судил их настолько беспристрастно, насколько мог, и когда началась финальная схватка, он был уверен в победе отца. Даже сейчас, спустя несколько дней после того, как король объявил победителем Джораха Мормонта, Дейрон закипал от негодования. Его отец наносил более чистые удары и, по оценке Дейрона, победил со счетом шесть-три или, в худшем случае, пять-четыре. Однако король снова решил опозорить дом Ланнистеров, назвав победителем Медвежьего рыцаря, и Дейрону это пришлось не по вкусу. Это привело к тому, что он выпил свой первый в жизни бокал пряного вина и поклялся больше никогда этого не делать. Головная боль, с которой он проснулся, была почти так же ужасна, как и слова, которыми поделился с ним дядя, когда Тирион застукал его за выпивкой. — Если твой лорд-дед увидит тебя в таком состоянии… — Какое ему дело до моего позора, если его не заботит позор моего отца или тёти? — Дейрон икнул. — Ты действительно веришь, что ему всё равно? Если так, то я назову тебя глупцом, племянник. — Но почему он это допускает?.. Тётя пришла к нему на следующее утро и заговорила о том, что его поведение — а что ещё важнее, полные ненависти взгляды, которые он бросал в сторону короля, — вскоре будут замечены не только членами семьи. Серсея держала его за руку и благодарила за желание встать на её защиту и оградить от мерзкого мужа, но она лишь улыбнулась и сказала, что вполне способна сама справиться с Робертом Баратеоном. Дейрон в этом ничуть не сомневался, и всё же ему хотелось показать тёте, что он навсегда останется на её стороне. Если он ей когда-нибудь понадобится, Дейрон придёт и предложит любую помощь или защиту, на которую только будет способен. — Мой милый мальчик, — Серсея поцеловала его в лоб. — Я ничуть не сомневаюсь: если мне когда-нибудь понадобится помощь, у меня не будет защитника лучше, чем ты, Даэрон. К счастью для него, тётя проводила в обществе короля ровно столько времени, сколько требовали приличия. Пиры, официальные выходы и церемония закрытия турнира — лишь тогда Серсея неизменно находилась подле мужа. Всё остальное время она проводила либо в компании его отца, либо в покоях Утёса Кастерли, которые когда-то называла своими. Дейрон старался быть рядом с ней при каждой возможности. Он жадно слушал её рассказы о том, каково было расти дочерью Тайвина и Джоанны Ланнистер. О том, как сильно бабушка баловала бы его, как журила бы за проступки и как побуждала бы поступать правильно, когда он сбивался с пути. Дейрон ловил каждое слово. Его лорд-дед почти не говорил о бабушке, а Тирион всякий раз преисполнялся печали, стоило лишь упомянуть Джоанну Ланнистер. Только тётя и отец рассказывали о своей матери, и Дейрон был счастлив слушать каждую их историю. Он искренне рассмеялся, когда тётя призналась: хотя лорд-дед всегда был суровым и стоическим человеком, их мать была единственной, кто мог вызвать улыбку на его обычно непреклонном лице. Поскольку тётя сделала ему подарок — украшение, которое он теперь носил на шее и поклялся никогда не снимать, — Дейрон решил найти что-то и для неё в ответ. Это потребовало визита к одному из многочисленных ювелирных мастеров в Ланниспорте. Ему стоило немалых трудов убедить мастера изготовить маленькую фигурку отдыхающей львицы. Еще больше времени ушло на гравировку и создание тонкой цепочки, способной выдержать её вес. Слова на ней были настолько искренними, насколько он мог их выразить — напоминание тёте о том, кем он её видит, и обещание, которое он ей дал. «Львице Королевской Гавани. От твоего Защитника».***
Когда он вернулся в Утёс Кастерли, тёти нигде не было видно, и, к величайшему раздражению Дейрона, ему пришлось провести время в обществе короля. Роберт Баратеон наблюдал за тренировочным двором, когда Дейрон проходил мимо; заметив его, король решил то ли испытать его характер, то ли доказать его никчемность. Громовой голос Роберта окликнул Дейрона, приказывая подойти, и как бы юноше ни хотелось проигнорировать этот зов, он понимал, что не может себе этого позволить. — Хилл, иди-ка сюда! Твой король желает перемолвиться с тобой парой слов! — громко выкрикнул монарх. Дейрон отозвался и направился к нему, делая вид, будто спешит, хотя на самом деле это было совсем не так. Он был уверен, что это притворство заметил лишь сир Барристан. — Клянусь богами, ты просто вылитый Цареубийца, не так ли, сир Барристан? — Так и есть, Ваша милость, — нерешительно ответил Смелый. Дейрон едва не поник под заинтригованным взглядом знаменитого рыцаря, но слова короля, казалось, развеяли чары, под которые попал сир Барристан, и заставили его забыть о том, что именно он пытался разглядеть в Дейроне. — Я слышал, ты в оруженосцах у парня Марбранда. Ты уже брал в руки меч, юный Хилл? — Ежедневно, Ваша милость. Сир Аддам — строгий наставник, а когда меня не тренирует он, сир Бенедикт Блум следит за тем, чтобы я учился как можно лучше владеть мечом и другим оружием. — Другим оружием? — переспросил король, и в его голосе проснулся еще больший интерес. — На этом настоял мой лорд-дед, Ваше Величество. Никогда не знаешь, когда придется использовать оружие противника против него самого или когда твое собственное окажется вне досягаемости. Лучше быть готовым к тому дню, когда в руках окажется булава, кинжал или даже молот. — Ты держал в руках молот? — Вопрос короля прозвучал ошеломленно и даже в какой-то мере обрадованно. — Не так искусно, как вы, Ваша милость, — ответил Дейрон, каким-то чудом удержав колкость в своих словах. — Я бы хотел на это посмотреть, юный Хилл. Что скажешь? Готов ли ты устроить своему королю небольшое представление? Боги свидетели, после окончания турнира здесь почти не осталось развлечений. — Если таково Ваше желание. — Дейрон склонил голову и направился к тренировочной площадке.***
К тому времени как Дейрон нашел противника — одновременно достойного и более-менее подходящего по возрасту, — на балкон, выходящий к тренировочному двору, уже вышли его отец, тётя, дядя, двоюродные дедушки и двоюродная бабушка. Взглянув на окно покоев своего лорда-деда, Дейрон готов был поклясться, что видит тень, взирающую на него сверху вниз. Зажмурившись, он почти воочию представил выражение лица деда, и хотя тот не произнес ни слова, Дейрон всё равно их услышал. «Заставь дом Ланнистеров гордиться тобой, внук». Хотя Даэрон и практиковался с боевым молотом, это оружие всегда казалось ему неуклюжим и лишенным изящества. Оно сковывало движения и лишало скорости. Но король Семи Королевств пожелал увидеть его именно с этим оружием, и Дейрон приготовился подчиниться. Хотя сам он предпочел бы оказаться на месте юного оруженосца лорда Росби, который сжимал в своих огромных руках тренировочный меч. Дейрон потратил пару мгновений, просто разглядывая мальчика, который был чуть старше него. Тот был выше, крепче сложен и, пожалуй, больше подходил для молота, который сейчас держал в руках Дейрон. Если бы они поменялись местами, Дейрон был бы куда больше уверен в своей победе. Слыша подбадривающие крики своей семьи, стражи и слуг Утёса Кастерли, Дейрон с ужасом представлял, как будет выглядеть его поражение. Зная, что лорд-дед наблюдает за ним с высоты, он отказался даже допускать такую возможность. Оруженосец Росби двинулся первым, и Дейрон легко отбил меч рукоятью молота. Затем он резко ткнул им вперед, а не замахнулся, чтобы лишить противника равновесия. И только когда это удалось, он нанес настоящий удар. Раз, другой, третий — его молот встречал лишь затупленную сталь тренировочного меча. Это страшно раздражало Дейрона, и, возможно, именно поэтому в четвертый замах он вложил слишком много силы: хотя удар и выбил меч из рук старшего мальчика, сам молот вслед за ним рухнул на землю. Оказавшись быстрее противника, Дейрон первым добрался до оружия, и хотя это был меч, а не молот — что ж, только он один знал, что сделал это намеренно. Слова, сказанные королю ранее, в чем-то подтвердились теперь, когда Дейрон сражался оружием, отличным от того, с которым начинал схватку. Тем временем его оппонент невольно доказывал правоту Дейрона: с молотом он управлялся куда увереннее, чем с мечом. На Дейрона обрушились мощные удары, способные выбить клинок и стоить ему победы в поединке, а с балкона громче всех доносился голос короля. Пока его не перекрыл крик тёти. — Покажи ему, Дейрон! Покажи ему, какой ты защитник на самом деле! — проревела его тётя Серсея, и от этих слов сосредоточенность и решимость Дейрона окрепли стократно. Он танцевал. С легкостью избегал замахов молота, и каждый его выпад, каждый удар мечом достигал цели. Все они наносились с предельной точностью. Дейрон даже сдерживался, не используя всю свою силу. Вместо этого он устроил своего рода представление — то самое, что он не раз видел в исполнении отца на тренировочном дворе; и версия Дейрона оказалась не по зубам другому мальчишке. Пять, шесть, семь раз он нанес удары, которые стали бы смертельными, будь у него в руках боевой клинок, а этот бой — настоящей схваткой не на жизнь, а на смерть. На восьмом ударе он выбил молот из рук старшего мальчика и приставил меч к его горлу, заставив того признать поражение и сдаться. Глядя на отца, тётю, дядю и остальных родных, Дейрон чувствовал, как их гордость за него подпитывает его собственную. Скользнув взглядом по окну наверху, где его дед уже покинул свой пост, Дейрон улыбнулся: он знал, что показал достаточно, чтобы заставить деда хоть немного гордиться своим внуком. Он не слушал короля, который разглагольствовал о том, что парню нужно больше сил, если тот когда-нибудь решит взяться за молот по-настоящему. Не прислушивался он и к тому, как Роберт Баратеон пытался потчевать присутствующих рассказами о своей битве на Трезубце против Серебряного принца. Вместо этого Дейрон сосредоточился на отце, похлопавшем его по спине, на тёте, которая подарила ему теплую улыбку и нежно коснулась его щеки, и на дяде, который в своей обычной манере принялся подшучивать над ним. — Ты управлялся с этим молотом так, словно ты кузнец, племянник. — В этом-то и была суть, дядя, — подмигнул Дейрон. Той ночью его вызвали в солярий деда. И хотя большую часть времени он провел, выполняя свои обычные обязанности, у лорда Тайвина все же нашлось время, чтобы преподать ему очередной ценный урок. — Временами ты должен казаться слабым, когда ты силен. Покорным — когда это не так. Члены этого Дома никогда не должны принимать оскорбления; на них всегда следует отвечать так, чтобы их даже не помышляли наносить впредь, не говоря уже о том, чтобы повторить. И всё же некоторым оскорблениям мы позволяем пройти мимо. Мы просто запираем их внутри и ведем им счет. Ибо такие обиды заслуживают более верного и смертоносного ответа, чем все остальные. — Как в случае с Рейнами и Тарбеками, дедушка? — тихо спросил Дейрон. — Как в случае с теми, что нанес Безумный Король, внук.***
Железные острова, 290 г. от З.Э. Дунстам Драмм Какая-то часть его должна была винить Бейлона Грейджоя, но он не мог. Дунстан приветствовал воцарение Железного короля. Он был среди первых, кто ликовал и упивался возвращением к Старому Пути, и в те первые дни после их восстания он добыл немало звонкой монеты. Будучи дураком, он считал их непобедимыми и верил, как верил и Бейлон, что зеленорожденные не сплотятся вокруг своего короля. Он также верил, что, уничтожив флот Ланнистеров, они нанесли смертельный удар тем, кого затем смогут безнаказанно грабить. Даже когда до него дошли слухи о собирающихся армиях и кораблях, готовящихся к отплытию, он считал, что им не грозит настоящая опасность. Между ними и зеленоземцами было бескрайнее море, и они снова были его истинными хозяевами. — Как же я ошибался, — произнес он, глядя на расстилающееся внизу море. Когда до него дошли вести о том, что Виктарион Грейджой потерпел поражение в море, Дунстан назвал это проклятой ложью. Ни один флот не мог сравниться с ними, пока корабли Ланнистеров были обращены в пепел. Простор никогда не стал бы по-настоящему сражаться за Оленя, ведь они всегда хотели служить Дракону. Но даже если бы они решились, Редвин не шел ни в какое сравнение с их лордом-адмиралом — его «гроздья винограда» были бы просто раздавлены их сапогами. И он искренне в это верил. Однако флотом командовал не Пакстер Редвин. Был назначен куда более суровый и решительный командующий, и знай об этом Дунстан заранее, это заставило бы его призадуматься. И всё же он никогда бы не вообразил, что они проиграют морское сражение, а когда это случилось — их восстанию практически пришел конец. Теперь, когда ничто не мешало зеленорожденным просто приплыть к их островам, Дунстан приготовился к неизбежной осаде. Ошеломленный и потрясенный тем, кто возглавил эту осаду. — Сир Барристан Смелый, — гневно прошептал он. Они сражались яростно, но в конечном итоге это были лишь тщетные, хоть и доблестные усилия. Дунстан преклонил колено и сдал свой замок, находя некоторое утешение в том, что не отдал его без боя. Затем его доставили пленником на Пайк, чтобы он принес истинную клятву верности королю Семи Королевств. Он и не подозревал, какая боль и страдания ждут его там. «Ибо Старый Лев явился на пир, и не принес с собой ничего, кроме возмездия». То, что произошло в Лордспорте, было бойней — простой и беспощадной. Даже рыцарь, заставивший его встать на колени, признавал это. Тайвин Ланнистер спустил своих псов войны, и, подобно стае голодных гончих, они набивали утробы, не заботясь о том, чьим мясом обедают. Мужчины, женщины и дети — все они страдали от рук Скачущей Горы и монстров, служивших под его началом. Дунстан, который за свою жизнь видел и творил немало сомнительных вещей, был потрясен и раздавлен увиденным, пока его вели через доки и город. Но по сравнению с тем зрелищем, на которое его заставили смотреть после того, как он преклонил колено и присягнул Королю-Оленю, та бойня казалась первыми цветами лета. Ибо он никогда не воображал, что проживет достаточно долго, чтобы увидеть смерть собственного сына. И уж тем более не думал, что от Дениса останется так мало, когда тот наконец встретит свой конец. Его сына буквально разрезали на куски, и не все эти куски удалось отыскать. Дунстан едва мог смотреть на другого своего сына, Доннела, когда тот рассказывал ему о людях, которые отняли у него наследника, оставив от него лишь жалкую тень. — Я не знаю, кто именно нанес удар, отец. — Это были люди Горы, в этом я уверен. Но кто именно из них — не знаю. — Если бы я не был в замке... Если бы мы оба были на кораблях... У Дунстана не нашлось слов утешения для сына. Да и как он мог их найти, если не находил их для самого себя? Он всегда говорил, что любит обоих сыновей одинаково, и верил в это до того самого мига, пока не посмотрел на изуродованный труп Дениса. В тот момент истина открылась ему так ясно, словно то было видение от Утопленного Бога. Денис был его любимцем, и, возможно, призыв к мести был бы не таким яростным, пади на его месте брат. Но пал не он, и потому Дунстан не знал пощады. Предав тело Дениса морю и помолившись о том, чтобы сына приняли в чертогах Утонувшего Бога, Дунстан принялся выяснять, кто именно лишил его сына жизни. Ибо то, что сделали с его наследником, он не мог назвать иначе как убийством. Денис не просто проиграл в честном бою, который унес его из этого мира в следующий. Произошедшее было куда более гнусным и менее простительным. Григор Клиган был зверем, до которого Дунстан не мог дотянуться. Именно он нанес смертельный удар, и всё же старик ничего не мог поделать с этим гигантом. Даже Андрик Неулыба не был ровней Скачущей Горе. Не говоря уже о том, что Клиган, за исключением того раза, когда плыл на Железные острова, никогда не ступал на борт корабля. Он путешествовал только по суше и никогда не ездил налегке. Поэтому, как бы сама душа Дунстана ни взывала к голове монстра, этому не суждено было случиться. — С ним были и другие, отец. Сир Аддам Марбранд и бастард, внук Тайвина Ланнистера, Дейрон Хилл — они тоже были там. Гора мог быть тем, кто держал меч, но в тот день он лишь исполнял приказы Тайвина Ланнистера. Однако подобраться к Хранителю Запада было невозможно. По сравнению с тем количеством людей, что сопровождали Клигана в его поездках по Западу и остальным Зеленым землям, Тайвин Ланнистер путешествовал в сопровождении целой армии. Легче было бы попытаться убить самого Роберта Баратеона, чем его тестя, и потому Дунстан устремил свой взор на иную цель. Сначала в качестве истинной платы по долгам Ланнистеров он рассматривал одного из двоих сыновей Старого Льва. Но один из них носил белый плащ и слыл одним из лучших, если не лучшим мечником во всем Вестеросе. Другой же был уродливым карликом, за избавление от которого Тайвин, скорее всего, еще и поблагодарил бы его. Однако кровь требовала крови, и знания о том, что Дейрон Хилл, возможно, присутствовал при гибели Дениса, было достаточно, чтобы решить судьбу бастарда. — Мне нужна его голова! — приказал Дунстан. — Он должен страдать так же, как страдал твой брат! — добавил он с мрачным ликованием. — Отдайте его людям, пусть они разорвут его, прежде чем он испустит последний вздох! — Будет исполнено, отец. — Андрик! — позвал он, и его самый верный воин вышел вперед. — Помоги Доннелу проследить, чтобы всё было сделано. И хотя я хочу, чтобы это случилось поскорее, выберите время, которое сочтете лучшим. — Как прикажете, милорд. — За моего сына! За Дениса Драмма! То, что мертво, умереть не может! — Оно восстает вновь, становясь сильнее и сильнее! — крик эхом разнесся по Великому чертогу, и Дунстан впервые за многие луны улыбнулся.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!