Глава 7 - Дракон или цепная шавка.

Глава 7 — Дракон или цепная шавка.       Во тьме собственного мира, обратившегося для него в темницу, в самом сердце пустоты восседал на обломках каменного трона демон. Скованный цепями, втянув голову в плечи, он пребывал в тяжкой дремоте, сродни забытью. Сила, что некогда клокотала в нем яростным пламенем, тлела жалкими угольками, скудно освещая беспросветный мрак.       Она возникла ниоткуда — крошечная, яркая, нестерпимо живая. Искра чужого присутствия заметалась по периметру его темницы, как назойливая мошка. Демон не сразу обратил на нее внимание, но когда искра начала настойчиво кружить перед лицом, он медленно поднял тяжелые веки. В тусклых глазах-щелях вспыхнуло раздражение. Он рыкнул — звук вышел хриплым, приглушенным, — махнул когтистой дланью, словно отгоняя насекомое. Тяжелые цепи глухо и укоризненно звякнули, напоминая об унижении плена.       Искра отлетела, но не исчезла. Зависла в нескольких шагах, пульсируя. Затем начала меняться. Вытянулась в тонкую огненную струну, словно росчерк клинка, рассекший пространство, потом расширилась. Пламя обрело силу, живое, золотисто-рыжее, и, продолжая трансформацию, стало тускнеть, обретая форму плавных изгибов женского тела. Копна огненных волос опала на плечи, скрывая наготу, которую лишь подчеркивала бледная, словно лунный свет, кожа. Глаза, глубокие и хитрые, взирали на демона без страха. Алые, как свежая кровь, губы тронула соблазнительная, знающая себе цену усмешка. — Воровка Лиль, — голос демона был грубым, полным ненависти и… изумления. Цепи взвыли, когда он, забывшись от дикого возмущения, рванулся с места, но невидимая сила вновь прижала его к обломкам трона. — Воровка? — звонко рассмеялась Лиль. Ее голос, мелодичный и острый, как сталь, легко разрезал тягучую тишину. — Еще не так давно ты называл меня горшком, — насмешливо упрекнула она, грациозной поступью приближаясь к пленнику. — Как ты проникла сюда? — голос демона был похож на шипение раскаленного металла, опущенного в воду. — На крыльях Морфея, — загадочно ухмыльнулась гостья. Ее горячие пальцы коснулись его колена. Демон дернулся. Резко, всем телом, с глухим лязгом цепей. — Спокойнее, родной, — мягко, почти с нежностью, произнесла Лиль. — Я не кусаюсь.       Ее пальцы вновь нашли его — медленно, с наглой нежностью провели по предплечью, по грубой, как старая кора, коже. И вновь его тело вздрогнуло. Это был страх. Но не перед ней. Страх иного рода, куда более унизительный: страх собственной уязвимости. Он был скован, беспомощен, не мог контролировать даже эту пядь собственной клетки.       А ее прикосновения… Они были теплыми. Мягкими. Чужеродными и непонятными, как древние вымершие языки. Его мир был миром льда, боли и ярости, сжигающей дотла. Он привык к грубым ударам, к ледяным поцелуям стали. А это… это было сродни пытке незнанием.       Демон окаменел. Каждый мускул его тела напрягся, как тетива, челюсти сомкнулись до хруста. В немом бешенстве он сжал кулаки, чувствуя, как когти впиваются в грубую кожу ладоней.       Обходя его по кругу, как хищник добычу, Лиль остановилась за его спиной и прикоснулась. Ее ладонь, теплая, живая, невыносимо мягкая, легла на позвоночник и повела вниз. Медленно, с непозволительной фамильярностью, скользнула от лопаток к пояснице. Но это прикосновение было иным — наглым, интимным. Демону казалось, что ее пальцы читали его историю по шрамам, считывали дрожь каждой мышцы.       Она изучала не просто тело — она изучала его бессилие, его падение, и делала это с ужасающей, неспешной тщательностью. Каждый дюйм пройденного пути ее руки был новым открытием его немощи, и этот тихий тактильный допрос сводил его с ума. — Я разорву тебя на части, — голос демона был похож на скрежет обломков по стеклу, когда она вновь предстала перед его взором, завершив круг. — Правда? — тихо усмехнулась Лиль, игриво вскинув бровь.       Она сделала шаг, плавный и неотвратимый, вплотную встав между его раздвинутых колен, вторгшись в последний оплот его личного пространства. Ее взгляд скользнул по налитым бессильной яростью мускулам рук, по туго натянутым цепям. — Что же ты медлишь? — прозвучало насмешливым вызовом.       Демон вскинулся всем телом, руки рванулись вперед, чтобы впиться когтями в эту плоть, разорвать, упиться хрипом и алым ароматом… Но цепи! Цепи коротко и безжалостно взметнулись, лязгнули, достигнув предела своей длины, и отшвырнули его руки назад. Все, что он смог сделать, — это беспомощный, короткий взмах когтей в сантиметре от ее кожи.       На лице ведьмы расцвела усмешка — медленная, победоносная, сладострастная. Она вонзилась глазами в его глаза, когда он, тяжело дыша, поднял взгляд. — Безнадежная бравада того, кто забыл длину собственного поводка, — произнесли ее алые уста, и каждое слово было похоже на пощечину. — Какая жалость, — с театральным, леденящим сочувствием добавила она и коснулась кончиками пальцев его скулы. Но ее прикосновение не было столь же безжалостным, как сталь ее слов.       Демон замер. Его дыхание, секунду назад хриплое и прерывистое, остановилось. Казалось, даже пламя в его глазах погасло, уступив место глухой, беспросветной тьме осознания.       Когда он заговорил, слова выходили сквозь стиснутые зубы, медленно и тягуче, как сочащаяся из раны смола: — Чего… ты хочешь? — Вопрос не в том, чего хочу я, — отозвалась Лиль, с легкостью устроившись на его колене. Ее рука обвила его шею, ладонь легла на плечо. — А в том, — она приблизилась так близко, что огненные пряди ее волос коснулись его кожи, а дыхание, теплое и влажное, обожгло ухо, — чего желаешь ты, душа моя?       Вопрос прозвучал как изощренная насмешка. По лицу демона вновь пробежала судорога ярости. — Тише-тише, — тут же успокоила она, и ее пальцы, скользнув к его голове, густо вплелись в щетинистые волосы на затылке. Ногти нежно царапали кожу, а подушечки совершали медленные, гипнотические круги. Это был жест, полный противоестественной нежности.       Новая волна ощущений накрыла демона с головой. Он напрягся, ожидая привычного приступа отвращения, но… его не последовало. Вместо этого по спине пробежал странный, предательский холодок, смешавшийся с чем-то, что он отказался бы назвать облегчением. Его собственная плоть, этот закаленный в ненависти инструмент, начинала отзываться на чуждое ему милосердие прикосновений. Это осознание было едва ли не страшнее ярости. — Я пришла поговорить о нашем сыне, — мягко, почти доверительно призналась Лиль.       Ее слова были настолько нелепы и чудовищны, что демон сначала лишь дернулся, как от удара, а затем его сотряс низкий, гулкий смех, больше похожий на предсмертный хрип. Он смеялся ей в самое лицо, в эти хитрые, бездонные глаза. — Что здесь смешного? — вопросительно приподняла бровь ведьма. — Он мне не сын, — выдохнул демон, резко обрывая смех. В его голосе не осталось и тени веселья — лишь плоская, беспощадная констатация. — В нем есть часть тебя, — невозмутимо парировала Лиль, не отступая ни на йоту. Ее улыбка стала шире, увереннее. — Твоя прекрасная и дикая половина. Ты станешь это отрицать?       Вопрос повис в пространстве между ними, отточенный и смертельный, как лезвие бритвы на тонкой нити. В нем чувствовалась вся дьявольская ловушка ее логики. Она вновь одержала над ним победу.       Демон молчал. Он отвел взгляд, его взор утонул в окружающей их пустоте. Слова, которые могли бы быть взрывом, застряли где-то глубоко внутри, задавленные тяжестью цепей и невыносимой легкостью ее пальцев в его волосах. — Я не намерен это обсуждать, — наконец произнес он глухо, и в этой фразе не было ни силы, ни гнева. Было лишь отступление. Признание того, что удар достиг цели, и теперь единственное спасение — в молчании. — В таком случае, — ее голос стал тише, интимнее, но от этого лишь опаснее, — может расскажешь мне, как решил садовником вдруг стать? И взрастив чудесный плод, вкусить его, чтоб утолить свой ненасытный голод?       Она заглянула ему в глаза, ища в их глубине отклик. Ее пальцы на его затылке, секунду назад ласковые, вдруг замерли и со всей силой впились в волосы. Поднявшись, она дернула руку — резко, безжалостно, заставив шею с хрустом податься назад.       Острая, яркая боль пронзила череп, но в этом было жуткое, горькое облегчение. Это был язык, который он понимал. Язык силы, боли и доминирования. Это был очередной вызов. Ее лицо, искаженное холодной яростью, нависло над его перекошенным маской боли лицом. — Ничего у тебя не выйдет, щенок, — прошипела она.       В ее глазах, хитрых и насмешливых, разлилась абсолютная тьма, но не пустота — а черная, густая материя, озаренная изнутри всполохами первозданного пламени. Это был не демонстративный гнев. Это было обещание. — Ни-че-го.       Жгучий, оскорбительный плевок обжег щеку Лиль. И ледяная усмешка — вот и весь его ответ, все, на что был еще способен демон.       Лиль медленно, с холодным спокойствием отстранилась. Не сморщившись, она провела тыльной стороной ладони по коже, стирая влагу и унижение одним плавным движением. А затем ее рука, будто плеть, взметнулась… Хлесткая, звонкая пощечина прозвучала в тишине как удар грома. Она стерла с демонического лика усмешку, оставив лишь гримасу ярости.       Девушка развернулась, отступила и ее силуэт начал таять в темноте. Но ее уход был прерван. Она замерла, затем медленно, как на оси, повернулась обратно. В ней не было прежней игривости с налетом соблазна. Теперь это было величие, облаченное в багровый туман. В ней чувствовалась стать и сила. — Выбрось из головы этот юродивый план, — ее голос резал тишину, не оставляя места для возражения. — Он достоин прожорливых гиен, пожирающих падаль, но не того, кто был рожден принцем. На престол Темного мира должен взойти Дракон. А не цепная шавка, которую я вижу перед собой. — Она сделала паузу, давая возможность словам достичь его понимания. — Так что приди в себя, пока еще есть время. Соберись.       И прежде чем он нашелся бы с ответом, тьма сомкнулась вокруг нее, поглотив образ. От гостьи осталось лишь эхо последних слов, висящее в тяжелом воздухе. Слов, которые ранили сильнее тысячи клинков.

***

      Сон был для Верджила врагом, предательской трясиной, куда он запрещал себе проваливаться. Будь он обычным человеком, от такого хронического бодрствования рассудок давно бы раскрошился, но даже сверхъестественная выносливость требовала своей дани. Он платил ей урывками — короткими, контролируемыми отключениями сознания, иначе рисковал рухнуть в бездонную пучину кошмаров, из которых мог и не найти дороги обратно.       Но сегодня он проиграл. Спал глубоко, беспробудно, как мертвец. Пробуждение врезалось в сознание лезвием холода, едким запахом пыли, сырости и старого дерева. Глаза распахнулись резко, по команде инстинкта, а не разума. Минуту, другую он просто лежал, уставившись в потрескавшуюся штукатурку потолка, выцарапывая из глубин памяти ответ на простой вопрос: где я?       Вместе с обрывками вчерашнего дня — переулок, твари, дорога, убежище — на него накатило другое. Сновидение. Оно не всплывало картинкой, а возвращалось призрачными ощущениями: тень тепла на коже, призрак нежных пальцев, дразнящая близость чужого тела… И вдруг — яркая вспышка: вихрь огненных волос. Сердце сжалось судорогой, и Верджил дернулся, чуть не скатившись с узкого дивана. — С тобой все в порядке? — Голос прозвучал негромко, но отчетливо, вырывая его из последних теней сна. Верджил медленно, с трудом перевел взгляд. Эл. Она все так же сидела в кресле и наблюдала за ним.       Парень проигнорировал вопрос, с трудом приподнялся и сел, растирая онемевшую, одеревеневшую шею. В мышцах гудела усталость, а в висках стучало. — Кошмар приснился? — не отступала она. Верджил взглянул на нее исподлобья, тяжелым, немым взглядом. — Можешь не отвечать, — девушка слегка усмехнулась. — Да, — хрипло выдохнул он наконец, сдаваясь. — Кошмар. — И тебя всегда кошмары так заводят? — она тихо прыснула, сдержанно, но явно указывая взглядом на его ширинку.       Верджил уставился на нее, на секунду не понимая. Затем взгляд скользнул вниз, и сознание настигло волной жгучей неловкости. Резким, почти грубым движением он запахнул плащ, скрывая давящую тесноту в промежности. Встал с дивана, всем видом показывая, что разговор окончен.       Его взгляд упал на дверь, ведущую на заднюю террасу. Без лишних слов, движимый одной лишь потребностью остаться наедине с этим стыдом и назойливыми отголосками сна, он решительно направился к выходу, оставляя неудобные вопросы позади.

***

      Предрассветные сумерки таяли, разъедаемые настойчивым светом дня, окрашивая небо в грязные тона свинца и пепла. Воздух застыл — влажный и холодный, как дыхание сырой могилы. Верджил, усевшись на ступени крыльца и плотнее закутавшись в плащ, смотрел в сторону кладбища. Силуэты склепов чернели на светлеющем небе, словно сломанные зубы чудовища. Он их не видел.       Парень вновь попытался ухватиться за обрывки сна, но те ускользали, как дым, оставляя на языке лишь привкус — горький, как полынь, и приторно-сладкий, как перебродивший мед. И ощущения. Именно они, а не образы, не давали покоя. Тень тепла. Призрак прикосновений — не грубых, а нахально-нежных. Пальцы, вплетающиеся в волосы. Дыхание на коже. И эти волосы — огненные, как расплавленное золото, вспыхивающие в кромешной тьме его памяти.       Вспышка: алый изгиб губ, насмешливый блеск глаз в черноте. И чувство. Унизительное, жгучее, до тошноты знакомое. То самое, что он клятвенно похоронил под тоннами льда и ярости. Чувство, за которое демон внутри так долго и язвительно корил его. Тот был прав. «Юношеские фантазии». «Слабость. Дыра в броне».       Верджил прислушался к себе, ожидая язвительного отклика, но наткнулся на тишину. Глухую, ватную. Внутри стало пусто. Будто в соседней комнате, где вечно бушевал злой, шипящий голос, вдруг захлопнули дверь и выключили свет. Демон молчал.       Верджил нахмурился, вглядываясь в эту внутреннюю пустоту. Еще вчера он жаждал тишины, пытался заглушить и заклеймить этот голос. Теперь же она звучала пугающе. Это не было поражением. Это было… выжиданием. Тактической паузой. Как будто его темная половина, обычно такая шумная, затаилась в самой глубине, увлеченная чем-то, что тщательно скрывала — и от него, и, возможно, от самой себя. «Что?» — метнул мысленный вызов в пустоту Верджил. — «Устал язвить? Или твои жалкие теории наконец рассыпались в прах?»       Тишина в ответ была абсолютной, звонкой. Ни усмешки, ни всплеска ярости. Лишь эхо собственных мыслей, затерявшееся в неожиданной внутренней пропасти.       Такого быть не могло. Демон не отступал просто так. Его молчание было тактикой. Заговором. Признаком того, что в мутных водах их общего сознания зреет что-то, что Верджил пока не мог разглядеть.       Тень упала на него, и рука легла на плечо. Верджил вздрогнул и резко обернулся, прежде чем осознал присутствие. Эл. Способность появляться так, избегая его чуткого внимания, раздражала невероятно. — Не хочу нарушать твое созерцание, но если мы хотим оживить этот склеп, генератор надо запустить, — произнес ее голос, пока он вглядывался в ее лицо. Она куталась в пальто. — Он в подвале. Разберешься? — Сейчас, — коротко бросил Верджил, поднимаясь. Идеальная возможность отвлечься.