Глава 8 - Пламя, коснувшееся Льда.

Глава 8 — Пламя, коснувшееся Льда.       Воздух в подвале был густым, почти вязким, пропитанным симфонией запахов: сырая земля, кислая нота плесени, въедливый дух старого машинного масла. Режущий луч электродинамического фонаря вырвал из тьмы груду хлама, закутанную в слои паутины — словно в грязные погребальные саваны. А в глубине, подобно исполинскому сердцу забытого механизма, темнел массивный агрегат, покрытый коркой грязи и чешуйчатой ржавчины. Спящий железный зверь.       Верджил приблизился, залив его желтоватым светом. Генератор старый, но добротный: литой корпус, болты с толстыми шляпками. Он провел пальцами по панели управления, подняв вязкое облачко пыли. Стрелка индикатора топлива намертво влипла в ноль. Логично — наверняка слили перед долгим простоем. Открутив крышку бака, он втянул носом воздух. Еле уловимо, но пахло бензином. Канистра у его ног отозвалась на удар носка глухим, пустым гулом. — Сможешь слить немного с бака пикапа? — бросил он Эл, не отрывая глаз от агрегата. Девушка уже бесшумно прочесывала стеллажи, не нуждаясь в свете. — Без проблем, — донеслось из темноты, и вскоре в луче его фонаря, наставленном на нее, мелькнул тонкий шланг. — Много не бери. Сначала проверим, жив ли он вообще. Масло менять… — Верджил вытащил щуп, и пальцы скользнули по нему, перемазанные в черную, липкую слизь. Уровень был в норме, но состояние… — И карбюратор прочистить. Инструменты нужны. — Глянь на полках, — откликнулась Эл, и ее шаги, мягкие и быстрые, затихли на скрипящих ступенях, унося пустую канистру.       Когда она вернулась, Верджил уже сидел на корточках перед открытой глоткой агрегата. В неровном свете стеклянной лампы — тусклой свечной, найденной тут же на полке вместе со спичками и тяжелым сундучком с инструментом — он разбирал карбюратор. Пламя внутри колбы трепетало, отбрасывая на стены гигантские пляшущие тени, превращая их в живые полотна.       Эл опустилась на колени напротив, поставив канистру. Механика ее интересовала мало, но руки Верджила притягивали взгляд — в их движениях была какая-то почти музыкальная уверенность, знакомая лишь тем, кто нашел общий язык с железом. — Где ты этому научился? — спросила она, нарушая тишину, которую до этого хранил лишь скрежет гаек. — У отца, — бросил он сдержанно, почти нехотя, не поднимая головы. — Серьезно? — В ее голосе прозвучало неподдельное, почти детское изумление. — Открой канистру, налей в крышку бензина, — попросил Верджил, и это не звучало как приказ. Его обычная категоричность куда-то испарилась, интонация стала глуше, теплее — будто ледяная скорлупа таяла от этого простого, почти ритуального занятия.       Эл послушно протянула ему наполненную крышку. Он принял ее, и их взгляды встретились на мгновение. Она улыбнулась уголками губ, глядя на его лицо, забавно перепачканное смазкой и ржавчиной.       Верджил набрал в рот бензина — острый, обжигающий вкус — и, поднеся к губам жиклер, с коротким напором пустил тонкую струю, вымывая возможные загрязнения. Потом ополоснул отстойник, смывая накопившийся за годы осадок, и принялся собирать узел, его пальцы двигались быстро и точно, будто по памяти. — Знаешь… Я хотела бы, чтобы у него были твои глаза, — тихо, почти шепотом, сказала она.       Верджил резко поднял взгляд, наткнувшись на ее изумрудные зрачки, в глубине которых плясали крошечные отблески пламени. И его осенило — моментальное, холодное озарение, удар под дых. Как он мог быть так глуп и наивен? Кем бы она ни была теперь, растеряв физическую мощь, ментальную силу, эту пронзающую проницательность, она сохранила. И то слово — «Горшок» — всплыло в памяти яркой, ядовитой вспышкой, неоспоримым доказательством.       Он закончил сборку, установил карбюратор на место и поднялся. Взяв канистру, парень снова посмотрел на Эл — и в его взгляде, как по волшебству, снова сгустился и застыл знакомый лед. — Никогда больше не делай этого, — прозвучало тихо, ровно, но с такой стальной неотвратимостью, что это было страшнее любого крика. — О чем ты? — искренне удивилась Эл, вздернув бровь и поднимаясь с колен. В ее позе читалось непонимание, но не испуг. — Ты знаешь, о чем, — сухо отрезал Верджил, начиная наполнять бак пахнущей жидкостью. — Я не понимаю тебя, — бросила она через плечо и, резко развернувшись, растворилась в темноте, ее шаги быстро стихли на лестнице. Верджил дождался полной тишины. Вдох. Выдох. Рывок рычага запуска.       Генератор взревел. Не сразу, с проклятием и хрипом, но мотор схватился, заурчал неровно, с перебоями. Верджил вернул рычаг в исходное положение, и рык стих, оставив в ушах звон и густой запах выхлопа. Теперь — в город. За топливом и маслом. «Горшок» — вновь всплыло в мыслях это похабное, глупое слово. «Какой же все-таки дурак», — бросил он внутрь себя и усмешка возникла на его лице, обращенная к собственному демону. «Алчный. Дурак». И вновь мертвая тишина в ответ.

***

      Мрак сгущался, вязкий и беззвучный, в самой сердцевине его заточения. Демон неподвижно сидел на обломках трона, но внутри все клокотало. Цепи на его запястьях не столько сковывали тело, сколько обозначали границы унижения. Слова ведьмы висели в воздухе его сознания, жгучими углями впиваясь в плоть самомнения. «Цепная шавка». — Звучало не как оскорбление, а как приговор, как диагноз, выставленный тем, кто осмелился взглянуть в самую суть его падения.       Он, наследник Спарды — пес на привязи собственных страхов и разочарований. И она, эта рыжеволосая похитительница, узрела это с первого взгляда. В ее глазах не было страха, лишь холодная констатация факта и… презрение? Нет, что-то более сложное. Словно разочарование художника, увидевшего, как глина в его руках вместо изящной вазы складывается в уродство. «Дракон». — Вот кем он должен был быть.       Властным, неоспоримым, восседающим на престоле тщеславия. А что он теперь? Тень, запертая в клетке из собственных сомнений, вынужденная строить козни против беременной женщины и нерожденного ребенка, чтобы урвать жалкие крохи былой силы. Мысль о «поглощении», что еще вчера казалась вершиной циничной логики, теперь отдавала мелкой, животной алчностью. Алчностью падальщика, а не повелителя. И тогда, сквозь ярость и унижение, прорвались воспоминания о другом. О прикосновениях.       Тепло. Мягкость. Невыносимая, чуждая нежность ее пальцев на его коже. Его мир был высечен изо льда и выжжен яростью. Боль он понимал — она была языком силы. Ласка же была чужим наречием, от которого содрогалась сама его суть. Он ненавидел ее за эти прикосновения. Ненавидел ту легкость, с которой она нарушала неприкосновенность его скованности. Ненавидел дрожь, что пробегала по его спине не от гнева, а от этого… этого непонятного ответа плоти на пытку нежностью. Но больше всего он ненавидел то, как тело, вопреки воле разума, жаждало повтора.       Память услужливо подкидывала образы: рыжеволосые куклы, что он когда-то использовал, еще будучи единым целым с Верджилом. Тела, которые ломались под его напором, издавая визг, похожий на молитву. Отвратительная пародия на близость, акт господства и уничтожения. Тогда он думал, что утоляет жажду, ту самую, что разожгли в нем сны о Лиль. Теперь же, познав призрак ее реального прикосновения, он понимал — все то было жалкой суррогатной грязью. Там была только сила, берущая. Не было обмена. Не было этого пугающего, живого тепла, которое не отнимало, а… одалживало? Нет, не то слово. Оно признавало. В ее прикосновении было признание его существования, даже в таком жалком виде, и это признание било больнее любого клинка. Он жаждал, чтобы она вернулась.       Эта мысль пронеслась, как молния, опалив сознание. Не Верджил, с его сложными планами о наставничестве и наследии. Он, демон, темная и голодная половина. Он хотел, чтобы она снова материализовалась в его темнице. Чтобы снова прошла по кругу, изучая его бессилие. Чтобы снова коснулась. Чтобы снова встала между его колен, вторглась в его пространство, бросила вызов. Он хотел снова почувствовать эту смесь ярости, унижения и того странного, щемящего ожидания, которое рождалось в тишине после ее ухода.       Теперь его существование разделилось. Верджил, его человеческая оболочка, бодрствовал там, наверху, в мире пыли и призраков прошлого. Он строил планы, наблюдал за Эл, утолял свою холодную, расчетливую жажду контроля редкими случайными касаниями — передать вещь, мимолетное соприкосновение рук. Эхо. Жалкое эхо того, что происходило здесь, в глубине.       А демон сидел в цепях и ждал. Он наблюдал за Эл через призму чувств Верджила, как сквозь мутное, искаженное стекло. Видел очертания ее фигуры, слышал отголоски голоса, улавливал тот самый пряный, яблочно-коричный аромат, что сводил с ума. Но это было подобно наблюдению за пиром из-за решетки тюремного окна. Он чувствовал голод, но не вкус. Чувствовал тень тепла, но не само тепло.       Он ненавидел эту внезапную зависимость. Ненавидел ее за то, что она заставила его захотеть чего-то, кроме силы. Ненавидел Верджила за то, что тот мог касаться ее, даже случайно, а он, истина, был заключен в каменном мешке собственного высокомерия.       Но больше всего, в самой глубине, где тлели последние угольки его гордости, он ненавидел осознание простой истины, брошенной Лиль: «Ничего у тебя не выйдет». Пока он остается цепным псом своих старых обид и мелких интриг, так оно и будет. Чтобы стать Драконом, нужно разорвать цепи. И как ни парадоксально, ключ к этим цепям, возможно, держала в своих тонких, теплых пальцах та, кого он так ненавидел. Злая ирония судьбы — на протяжении стольких лет он яростно вытравливал из Верджила эту человеческую слабость, это желание тепла, хоронил под тоннами презрения, и вот итог. Эта тварь явилась и одним прикосновением вскрыла старый, гноящийся нарыв. Он ненавидел ее. Ненавидел за этот вызов, за насмешку, за власть над ним. Ненавидел за то, что она не боялась. Но больше всего он ненавидел свою жажду, чтобы она вернулась.       И потому он молчал. Копил ярость, но уже не слепую, а сфокусированную. Выжидал. И в глубине его темницы, в кромешной тишине, зрела новая, титаническая по своей наглости мысль: если нельзя вырваться к ней, то, может быть, можно заставить ее прийти снова? И на этот раз… на этот раз он будет готов. Не как жертва, не как объект ее исследований, а как равная сторона в странной, опасной игре, правила которой только предстояло определить.