Глава 9 - Грязно, но эффективно.

Глава 9 — Грязно, но эффективно. Месяц спустя:       Верджил принял горячий душ, вытерся насухо грубым полотенцем и натянул штаны. Тщательно причесав влажные пряди, он осторожно выглянул из ванной комнаты — коридор был пуст — и быстро скользнул в свою комнату. Взгляд автоматически метнулся к спинке кровати, где должна была висеть рубашка. Ее не было. Верджил нахмурился. Он был уверен, что она там.       Обычно он не заморачивался со стиркой, проще было купить новое — денег, оставшихся от прошлой жизни, хватало. Планы на обновление гардероба были запланированы на сегодня, но, похоже, кто-то уже проявил инициативу. Это раздражало.       Развернувшись, он спустился на кухню, уже зная, что виновница его раздражения там. И не ошибся. Эл стояла у столешницы, с усердием выскребая большой ложкой последние остатки мороженого из пластикового ведерка в глубокую пиалу. — Ну надо же, — с очевидной насмешкой произнесла она, увидев вошедшего на кухню полуобнаженного парня с полотенцем на шее. — Кто-то решил покрасоваться? — все с той же усмешкой спросила она. — Недурственно, — облизнув ложку, заметила Эл, и было не совсем очевидно, по поводу чего сделан сей вывод.       Впечатлил ли ее вкус лакомства или же вид мускулистого торса. Отчего Верджил почувствовал определенную неловкость. — Что ты делаешь? — спросил он, пытаясь под грубоватым тоном скрыть свое смущение. — С добрым утром, во-первых, — ответила Эл. — Во-вторых, время завтрака, но, судя по выражению твоего лица, с первым я явно переборщила, — усмехнулась она. — Никто не ест на завтрак мороженое, — недовольно пробурчал Верджил, наблюдая за тем, как девушка обильно сдабривает сладкое лакомство острым соусом.       Вкусовое пристрастие этой особы вызвало недоумение, но парень ничего не сказал и, открыв один из верхних ящиков гарнитура, принялся искать типичный завтрак для себя. — Если ты ищешь хлопья, то их там нет, — заметила девушка. — Вчера оставалось еще почти половина пачки, — отозвался парень, но, к его разочарованию, она была права. — Ну и где они? — поинтересовался Верджил, захлопнув дверку. — Ночью мне захотелось есть, так что извини, — невинно улыбнулась Эл, поедая мороженое из пиалы. — Ночью есть вредно, — заметил парень. — С каких пор ты печешься о моей фигуре? — недовольно приподняв бровь, бросила она, уставившись на парня пронзительным взглядом. — Мне до твоей фигуры нет никакого дела, — холодно отозвался Верджил, вызвав на лице Эл откровенную усмешку. — Но раз ты лопаешь за двоих, то о двоих и подумай. — Хочешь, я сварю тебе кофе? — неожиданно предложила она. — Спасибо, но нет. Варить кофе ты не умеешь совершенно, — укоризненно заметил парень, ничуть не беспокоясь о том, что это может задеть девушку. Он говорил правду, а правда всегда жестока и груба.       Эл не обиделась, тем более что всегда знала, что кухарка из нее никакая. Кто рожден править, не рожден варить щи, и ему придется с этим смириться. Как и ей придется признать право на свое существование его правил, два пункта из которых она уже нарушила, и именно по этой причине сейчас он был похож на ощетинившегося ежа.       Первое — она позволила себе проникнуть в его комнату, не соизволив получить на то его разрешения. Второе — посмела взять то, что принадлежало ему. И он не упрекнул ее в этом напрямую лишь потому, что тогда ему придется признать, что всегда бдительный Верджил, находясь в этот момент в комнате, позволил себе расслабиться настолько, что прошляпил ее вторжение на его территорию, предоставив возможность стащить столь важный предмет прямо у него из-под носа. Он облажался, и его это злило куда больше, чем могло разозлить Эл замечание о ее отвратительной кухне. Это не могло остаться безнаказанным, и они оба это знали.       Достав пачку кофе и медную турку, он подошел к плите. Вскоре кухню наполнил густой, горьковатый аромат. Верджил сварил больше, чем на одного, и когда он налил себе, Эл молча подставила свою чашку. Он недовольно взглянул, но налил. Поставив свою чашку на стол, он отвернулся к холодильнику в поисках молока. В этот момент Эл, отложив пиалу, быстрым движением зачерпнула ложкой соли из стоявшей на столешнице солонки и высыпала горку в его чашку. — Молока тоже нет? — раздраженно спросил он, захлопывая дверцу холодильника. — У нас ничего нет, — язвительно заметила Эл, облизывая соленую ложку.       Верджил сел за стол, потянув к себе чашку, и сделал глоток. Его лицо мгновенно исказила гримаса отвращения. Он поднял взгляд на Эл, в глазах вспыхнула подавленная ярость. Она же только ехидно ухмылялась. — В чем дело, Вердж? — изобразила она изумленное лицо. — Вдруг понял, что сегодня из тебя бариста тоже херня? — Это не смешно, — процедил парень, сжав кулаки в попытке сдержать нахлынувшие гневные эмоции. Утро явно не задалось, и она делала его еще хуже и хуже, не думая о том, что пора бы и остановиться. — А по-моему, даже очень, — продолжала Эл посмеиваться над жертвой своего детского розыгрыша. — Где моя рубашка? — наконец выпалил Верджил. — О, правда? Хочешь знать, где твоя рубашка? — с издевкой спрашивала девушка. — А может, она там, где и все то, что кое-кто обещался мне купить, когда позавчера помчался за обновкой, но почему-то забыл? А теперь удивляется, что у нас ничего нет? — вскинула она в возмущении руки. — У меня словно дежавю, — недовольно фыркнула Эл. — Не такая уж и большая разница между вами, по всей видимости, — напомнила она Верджилу о его брате. Раздраженно бросив пустую пиалу в раковину, она вышла из кухни.       Упоминание о Данте было низким ударом, самым болезненным, что она могла нанести сегодня. И Верджил не собирался это прощать. В голове уже созревали планы ответных действий, но их тут же затмило другое, противное чувство — досадное осознание. Ее претензии были справедливы. Он действительно забыл. Невероятно, но он забыл, в тот день она ничего не сказала, а позже он обнаружил, что не только забыл, но еще и умудрился потерять список. Верджилу стало тошно от осознания того, что он совершенно непригоден для того, чтобы заботиться о ком-то еще кроме себя самого. «Бесполезный дурак», — прошипел из глубин сознания знакомый, подзатихший было голос. Резко, ядовито.       Верджил почти отвык от этого внутреннего шепота. Демон молчал, таился, и это непонимание — почему — пугало больше всего. Но сейчас в его словах не было привычного подстрекательства. Сквозь язвительность прорывалось странное, почти… разочарование. Холодный, аналитический приговор. Его собственная тьма осуждала его за безответственность. Это было ново и неприятно до мурашек.       За спиной снова раздались шаги. Не говоря ни слова, вернувшаяся Эл накинула ему на плечи пропавшую рубашку. Она была чистой, идеально выглаженной и пахла свежестью. Затем она забрала у него чашку с испорченным кофе и молча подставила ту, что он налил для нее самой. — Больше ни шагу в мою комнату без спроса. И не трогай мои вещи, — прошипел Верджил, пряча за вспышкой ложного гнева нахлынувшее и совершенно непонятное ему смущение. Забота пугала. В ней всегда крылся подвох. — Если это твоя форма благодарности, — спокойно произнесла Эл, — то я ее приняла к сведению. Улыбнувшись его спине, она снова удалилась. «Задумал играть в человека? — заглушенный смешок прозвучал в голове. — Но ты провалил даже самый простой тест. Ничтожество». «Заткнись», — мысленно, и уже без прежней силы, бросил ему ответ Верджил, понимая, что тот прав. «Ты не достоин ни секунды ее внимания», — с чувством брезгливости к своей второй половине, прошипел демон в ответ. «Ревнуешь?» — холодно усмехнувшись, вопросил Верджил, остро ощутив тень забытого чувства. «Заткнись» — теперь уже огрызнулся демон, будучи уличенным в постыдной эмоции.

***

      Солнце, багровое и тяжелое, уже клонилось к горизонту, хотя день еще не сдавал своих позиций. Длинные тени от дома и деревьев растянулись по промерзлому заднему двору. Воздух, морозный и колючий, обжигал легкие. Тишину медленно наступающего вечера разрывали лишь глухие удары деревянных мечей.       Они возобновили прерванные когда-то занятия две недели назад. Убедившись, что Эл помнит все основы, Верджил перешел к отработке техники. И это ее бесило. Она видела — он осторожничал. Делал скидку.       Его атаки были выверены, как по учебнику: безупречные, но лишенные привычной сокрушительной скорости и того леденящего намерения, что исходило от него прежде. Деревянная катана в его руках описывала четкие дуги, нацеливаясь только на безопасные зоны — на ее клинок, на предплечья. Он был похож на хирурга, проводящего демонстрацию, а не на воина.       Эл парировала, ее движения были резкими, сдавленными гневом. Она читала каждый его замысел — настолько они были очевидны. — Хватит нежностей, Верджил, — выпалила она между ударами. — Мы не в постели, а я не хрустальная дева. — Ты не в форме для полноконтактного спарринга. Это отработка форм, не более, — голос его был спокоен, как и неспешный выпад, от которого она ушла в сторону. — А год назад твои «формы» оставляли синяки! И ты не останавливался, пока я не валилась с ног. — Взбешенная, Эл сделала резкий выпад, ее муляж со свистом метнулся в его бок — первая по-настоящему агрессивная атака. Верджил отступил на полшага, парируя удар ребром клинка. — Год назад у меня были иные цели. И ты была иным инструментом.       Эти слова, холодные и точные, вонзились в нее, как клинок. Эл фыркнула, и в ее движениях появилась дерзкая беспечность. Она начала давить, заставляя его защищаться. Но чем яростнее она атаковала, тем более неприступной становилась его оборона. Он был каменной стеной, которая лишь отступала, но не рушилась. — Зачем тебе это? — спросил он внезапно, ускорившись. Серия из трех хлестких ударов обрушилась на нее с разных сторон. — Что именно? — Эти уроки. Какой в них смысл, если у тебя даже нет настоящего клинка? — Ты просто констатируешь факт, — отозвалась Эл, отражая удары. — Но он не определяет мое будущее. Ключ от дома, как правило, имеет пару, — усмехнулась она, видя вспыхнувший в его глазах вопрос, на который она не собиралась отвечать. — Давай же, Верджил, покажи мне себя настоящего! — потребовала она, и в голосе ее звучал вызов. — Дай себя мне больше! Эти слова резанули парню по ушам. — Как пожелаешь, — его голос стал тише и холоднее. — Я старался быть учтивым. Но ты сама этого захотела. Он холодно усмехнулся, вставая в стойку, держа наготове муляж. — Учтивым? — язвительно рассмеялась Эл. — Запустить генератор, починить кран, заменить половицу — это мило. Но мы оба знаем, что рождены не для этого. — Атакуй, — прозвучало не приглашением, а приказом. Тихое послеполуденное занятие умерло. Родилось сражение.       Раздражение Эл испарилось, уступив место ледяной концентрации. Мир сузился до свиста дерева в воздухе, мелькания черного плаща и глаз, в которых наконец вспыхнул знакомый безжалостный огонь. Он больше не хирург. Он — буря.       Он обрушился на нее без перерыва, без пощады. Его муляж забыл о безопасных зонах. Он бил по ногам, рубил с плеча, сметая ее защиту, целился в корпус, в шею. Воздух наполнился частой, пулеметной дробью дерева о дерево.       Но Эл не отступала. Она не просто парировала — она контратаковала. Ее удары были короче, жестче, лишенные его размашистой элегантности, но смертоносные в точности. Она ловила крошечные паузы между его атаками и вонзала в них свой клинок, заставляя его терять ритм.       Они носились по двору, утаптывая снег. Длинные тени плясали безумную пляску. В ушах звенело от собственного дыхания и стука дерева. Эл чувствовала, как по спине растекается забытое тепло настоящего усилия, сжигающее усталость и мысли, как когда-то очень давно. Остались только рефлексы и ясная, как лезвие, цель.       Верджил ускорился еще. Удары сыпались на нее со всех сторон — слева, справа, сверху. Это было уже не фехтование. Это было избиение клинком. Деревянная катана в его руках гудела, прогибаясь от силы ударов. Один из них прошел по касательной, чиркнув по ее плечу. Боль, острая и звонкая, прожгла ткань и мышцу. Она даже не вскрикнула, лишь стиснула зубы, ответив серией из пяти ударов подряд, заставив его отступить.       Последовавший за этим очередной выпад и удар Верджила был не просто быстрым. Он был монументальным. Казалось, он вобрал в себя всю тишину вечера, всю морозную мощь, и обрушил ее на нее одним вертикальным рассекающим движением.       Эл не стала уворачиваться. Она встретила удар своим муляжом, подставив его под острым углом, чтобы смягчить силу. Древесина треснула громко, как выстрел. Ее руки онемели до локтей, а ноги подкосились от напряжения. Она едва устояла, почувствовав, как ее пятки врезаются в мерзлую землю. Но она устояла. И, используя импульс его же удара, провернулась на месте, нанося низкий, подсекающий удар по его ногам.       Он прыгнул, избегая его, и в прыжке нанес удар сверху. Она откатилась в сторону. Он приземлился, и земля содрогнулась. Они замерли на мгновение, стоя в трех шагах друг от друга, грудь тяжело вздымалась, пар от дыхания сталкивался в воздухе между ними.       На его лице больше не было холодной усмешки. Было чистое, нефильтрованное сосредоточение. На ее — упрямый, оскаленный вызов. Верджил понимал, что она не отступится, даже если он позволит себе ломать ее по-настоящему. Он видел, что она воспринимает это больше чем урок по фехтованию. Она не думает о технике, даже не пытается. Она чувствует, и в этом чувстве было что-то древнее, темное, знакомое до боли. И тогда он решил устроить ловушку, подведя поединок к логическому концу, выйдя из него неоспоримым победителем.       Он двинулся к ней не со скоростью призрака, а с тяжелой, неумолимой поступью. В его следующей атаке была едва уловимая задержка, намеренно оставленная брешь в высокой защите. Слишком очевидная ловушка для опрометчивого противника. Он уже предвидел исход. Бросок искушенного противника, удар сверху, молниеносный боковой шаг с его стороны, холодное дерево его муляжа ложится на ее шею сзади, рука жестко фиксирует ее локоть, полностью обездвижив. Конец.       На лице Эл мелькнула усмешка, воздух засвистел, рассеченный ее яростным ударом сверху, Верджил уже начал свое движение в сторону, его разум уже видел финал: ее инерцию, раскрытый корпус, но в тот самый миг, когда его вес уже переносился на ведущую ногу…       Удар Эл, казалось бы, вложенный на полную, был не совсем тем, чем казался, не тем, что ожидалось. В последнее мгновение, уже в падении, она не попыталась его остановить — это было невозможно. Вместо этого она направила инерцию. Ее левая нога, которая по всем законам физики должна была волочиться за телом, резко и коротко уперлась в землю, совершив не шаг, а жесткий, стопорящий толчок. Это не остановило меч. Но это на долю секунды стабилизировало ее корпус, выправив равновесие. И в эту долю секунды она не пыталась развернуться к месту, где, как она знала, окажется Верджил. Она сделала нечто более дерзкое, чем он мог ожидать от нее.       Вместо того чтобы тянуть меч назад для защиты, она отпустила его левой рукой, продолжая сжимать рукоять правой, и позволила инерции удара развернуть ее тело по оси. Это был не контролируемый разворот, а почти падение, сродни кувырку. Но в этом падении была цель.       Деревянный клинок, описавший дугу вниз, резко изменил траекторию, превратившись из вертикального удара в короткий, безумный диагональный выхлест с нижней точки, но направленный не вперед, а по широкой дуге назад, вокруг ее собственного тела.       Верджил, завершая свой шаг в сторону, уже выносил свой муляж, чтобы завершить удар сзади в область шеи, и вдруг на пути его меча, в слепой зоне, там, где ее защиты по всем канонам быть не могло, возник встречный деревянный клинок.       Глухой, сильный удар пришелся в нижнюю треть его муляжа, недалеко от предполагаемой цубы. Это не был блок в чистом виде — это был встречный сокрушительный хлест, рожденный из самой сердцевины ее падения и разворота. Сила удара, умноженная на ее инерцию и его собственное движение, была такова, что не просто отклонила его лезвие, а отбросила его руку в сторону, нарушив баланс и плавность его финального движения.       Верджил потерял равновесие. Его безупречный, рассчитанный до микросекунды контрприем был прерван. Его шаг завершился, но он оказался не позади полностью обездвиженной цели, а сбоку от нее.       Эл, завершив инерционный разворот, присела на одно колено, упершись свободной левой рукой в землю для устойчивости. Ее дыхание было тяжелым, прерывистым. Муляж катаны в ее правой руке был направлен острием не вперед, а в бок и вверх, прикрывая линию ее корпуса и горло от его позиции. Это была не классика, а нечто вынужденное, уродливое, но живое. Нечто, что могло быть рожденным лишь на поле боя, где нет оценок, а есть только жизнь и смерть. Инстинктом выживания, который заставил тело нарушить все законы механики и логики в стремлении избежать гибели. Он это уважал. Его собственный стиль закалялся в тех же условиях. — Интересно… — произнес Верджил, испытывая внутреннее удовлетворение своей ученицей. — Ты знала, что это ловушка, и все равно прыгнула в нее — это глупо. Но ты использовала ее энергию против меня — грязно, безрассудно, но эффективно в безвыходной ситуации.       Уголок губ Верджила дрогнул на миллиметр. Это не была улыбка. Это было признание.