Глава 10 - Ты и твой воображаемый друг.

Глава 10 — Ты и твой воображаемый друг.       Он не заметил, как она появилась. Не было ни огненной вспышки, ни колебания тьмы. Она просто была — ее ладони, теплые и невесомые, уже прикрывали ему глаза. От неожиданности сердце дернулось, забившись в ребрах сухим, тревожным трепетом. — Назови меня, — ласково прозвучало над самым ухом. Голос был подобен перезвону далеких колокольчиков, и эта мелодия проникла в самую глубь его пустоты, вызвав странное, забытое щемление. — Я в эти игры не играю, — отрезал демон, но голос прозвучал хрипло и глухо.       Он пытался быть сухим, безразличным, но тело уже знало правду — оно узнало ее присутствие каждой клеткой, каждой частицей темной энергии. — Ну и зря, — звонко рассмеялась Лиль, и ее смех рассыпался по тишине хрустальными бусами.       Она вышла из-за его спины, и мир будто сдвинулся с места, обретая новые, яркие краски. Перед ним предстала она во всей своей невозможной, бушующей красе. Огненные блики танцевали в ее волосах, в глазах плескалось целое море озорства и вызова. — Ты опять, — пробормотал он, изображая раздражение. Но внутри все сжималось и распрямлялось, будто пытаясь вырваться наружу. — Зачем пришла? — Не говори, что не ждал, — ее улыбка была медленной, осознающей свою силу.       Указательный палец, легкий как перо, коснулся его колена и пополз вверх, оставляя за собой след из мурашек и жгучего смущения. Он застыл, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это пьянящее, невыносимое прикосновение. — И вновь голышом? — укор выдохнулся почти шепотом, лишенный всякой твердости. — Голый — это ты, если ты не знал. А мое изящество не носит масок, в отличие от тебя. Я — то, чем меня создал Отец. Так отчего же стыдиться его работы? — Ты ко всем так являешься? — в голосе прорвалась колючая, едкая ревность, которую он тут же попытался прикрыть маской презрения. — Вавилонская блудница. — Лишь тот поистине силен, кто со своей природой в согласии живет. И только слабый прозвища дает, — парировала она. — Есть ли сила у тебя, чтобы укротить мой бойкий нрав?       Она приблизилась, ее лицо оказалось вплотную к его лицу. Алые губы почти коснулись его губ. Он замер, но не от страха — от предвкушения. Лиль подняла взгляд, и их глаза встретились.       За озорным блеском, за дерзкой насмешкой, в глубине ее зрачков бушевала огненная мгла, яростная и древняя. Она пульсировала дикой, неукротимой силой созидания и разрушения — той, что могла сжечь миры дотла и из пепла возродить их вновь.       Завороженный, демон осознал: ее пламя не обжигает — оно выжигает. Выжигает паутину абсолютной тьмы, опутавшую его и проросшую в самое сердце. Ту самую гнилую тьму, что пробудила его когда-то в миг высшего отчаяния. Это было не разрушением — очищением. Мучительным, как прижигание раны.       Она наполняла его внутреннюю пустоту теплом, рождая новое, необъяснимое чувство. Оно воспылало в его жилах расплавленным металлом.       Очарование. Неизъяснимое, всепоглощающее влечение к этому дикому пламени. Он, вечно жаждущий абсолютной власти, узрел силу, которую невозможно заковать в цепи или подчинить. И это было подобно вызову. Губы Лиль насмешливо изогнулись, и ее слова прозвучали как росчерк стали по горлу: — Похоже, я щенку не по зубам.       Она выпрямилась и отступила на шаг, наблюдая, как в его глазах накатывает волна ярости — мощная, неумолимая, словно он, созерцая ее суть, питался от ее силы. — Щенок?! — проревел демон, сотрясая пространство, и его пальцы впились в осколки подлокотников разрушенного трона.       Все его мускулы напряглись. Он поднимался медленно, каждое движение давалось с трудом. Растянутые звенья цепей запели тонким, предсмертным металлическим воем. Казалось, они вот-вот лопнут. Но он уже не обращал на них внимания. Весь его мир сузился до ее глаз, смотревших на него теперь не с насмешкой, а с пытливым, почти хищным интересом. — Все еще видишь во мне щенка? — Его гулкое дыхание заглушало напряженную пульсацию в груди.       Она не шелохнулась, когда он вырос перед ней во весь свой рост. В ее глазах вспыхнул новый блеск — не озорства, а тихого восхищения. Она подняла руку и коснулась его щеки. Прикосновение было неожиданно нежным, почти смиренным, и от него по телу демона пробежала парализующая дрожь. — Какой же ты… — с тем же восхищением прошептала она. — Отвечай! — потребовал он, но в голосе уже не было прежней силы, лишь напряженное ожидание. Лиль встала на цыпочки. Ее дыхание коснулось его губ. — На слабых не устраивают облавы, — тихо, словно делясь величайшей тайной, прошептала она. — И слабых не сажают на цепь. Их губы соприкоснулись.       Для демона мир рассыпался и собрался заново в одно мгновение. Не было ни ярости, ни расчета, ни жажды власти. Было только ощущение. Ее губы были раскаленным шелком, сжигающим лед его сущности. По жилам, привыкшим к стуже одиночества, хлынула лава — ослепительная, болезненная, живая. Внутри рушились баррикады, трескался панцирь гордыни. Он чувствовал не боль, а освобождение — жуткое и пьянящее. В этом поцелуе была погибель и исток. Он ненавидел эту слабость, эту всепоглощающую капитуляцию. И жаждал ее, как утопающий — глотка воздуха.       Когда поцелуй оборвался, на губах еще секунду жило ее тепло. Верджил втянул воздух, пытаясь удержать этот привкус, но тот уже таял, ускользая вместе с пробуждением.

***

      Огонь в камине яростно трещал, пожирая поленья. Верджил сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, вытянув правую ногу к живительному теплу. Левую он подтянул к себе, обхватив сцепленными пальцами. Поза была образцом спокойствия, но внутри бушевала буря. Буря по имени Эл.       Мысли рвались из глубины, обжигая сознание. Он снова и снова, до тошноты, прокручивал последний спарринг. Каждый удар, каждый шаг. Ее взгляд — не сломленный, а пылающий. Этот нелепый, гениальный в своей отчаянности маневр, обративший в прах его безупречный расчет. Ладонь до сих пор помнила отдачу того сокрушительного удара. Удара, которого не должно было быть. «Почти победил, да? — голос просочился из глубин сознания, ядовитый и близкий, будто демон сидел в тенях у очага. — Устроил ловушку? Какой благородный предлог. Но мы-то оба знаем правду. Без меня ты — ничто. Пустая оболочка, не справившаяся даже с беременной девицей, вооруженной палкой».       Слова жгли, потому что в них была горькая правда. Он уже не был прежним. Сама мысль о проигрыше была недопустима, а уж тем более — ей. Он должен был выйти из поединка красиво, продемонстрировав неоспоримое превосходство. Но жестоко недооценил. «Она читала тебя, как открытую книгу, — в тоне демона появились новые нотки: не только злорадство, но и леденящее восхищение. — Еще до того, как твоя мысль обрела форму удара, она уже знала, где окажется твой клинок. Она чувствует намерение. Чует его, как запах крови. Это не навык. Это — природа. Ее природа. Природа Лиль…»       Внутри Верджила что-то екнуло, холодной тяжестью опускаясь на дно. Слова демона, словно лезвие, срезали искусную маску человечности Эл. Ее нечеловеческая суть — вот что делало ее сильнее, выносливее, непредсказуемее.       Он солгал там, в погребке, заявив, что Аркхем рассказал ему все. На самом деле тот болтал скупо, с восторгом безумца пересказывая мифы. «Дочь Повелителя». «Союзница Спарды». Тогда, затуманенный «Гранью Силы», Верджил отмахнулся, счел бреднями. Теперь эти обрывки складывались в тревожную мозаику. «Дочь Мундуса?» — мелькнуло у него в голове. «Глупец, — посмеялся демон. — Ее душа древнее нашего отца, древнее Мундуса. Я чувствую это. Ее ярость. Ее мощь. Это… драгоценность».       Верджил вспоминал обрывки знаний о старой империи, о диверсиях инсургентов против лабораторий Мундуса. Будучи Темным Ангелом, он участвовал в облавах на тех, кто отказывался покориться. Выживших доставляли в Ургин-Метен, где выкачивали из них энергию для создания новых, более сильных демонических существ. «Она — сокровище, которое должно принадлежать… мне», — гудел в его сознании демон, и в этом гуле уже не было прежней животной алчности. «Перестань, — мысленно, с ледяным презрением, отрезал Верджил. — Твои мечты пошлы».       Внутренняя тишина стала звенящей. Затем раздался низкий, раскатистый смех, полный леденящей иронии. «Инстинкты животного? — демон растягивал слова, наслаждаясь моментом. — Ты назвал мою жажду слияния физическим влечением. А мое восхищение ее силой, ее огнем, самой сутью ее существа… как ты это назовешь?» Верджил молчал, стиснув зубы. «Ты боишься произнести это слово, — прошипел демон, мягко и ядовито. — В человеческом языке для этого есть жалкое, сентиментальное слово. Влюбленность». «Молчи!» — мысль Верджила рванулась, как кинжал. «Ты злишься, — продолжил демон. — Потому что знаешь, что это правда. Но ты забываешь самую простую истину». Верджил замер. Огонь трещал, отбрасывая на его неподвижное лицо пляшущие тени. «Какую истину?» — мысль вырвалась против его воли. «Ты все еще пытаешься играть в эту игру, — голос демона стал шепотом, вкрадчивым и неумолимым. — Ты строишь стену между «мной» и «собой». Я — темный зверь. Ты — разум, контроль. Удобно, не правда ли? Свалить все низменные импульсы на меня, а самому остаться чистым». Верджил почувствовал, как в горле пересыхает. «Но я — не паразит, Верджил. Я — ты. Твоя ярость. Твоя гордыня. Твоя жажда. И да… твои запретные чувства. Ты не одержим мной. Ты подавляешь меня. А мои чувства — это бледные, искаженные тени твоих собственных. Чувств, которые ты боишься признать даже перед собой».       Демон затих. И тогда, в этой ядовитой тишине, до Верджила стало доходить. Медленно, неумолимо, как ползущая трещина. Он строил баррикады из правил и дистанции. «Ни шагу в мою комнату». «Не трогай мои вещи». Он твердил себе, что защищает границы, что его интерес — строго прагматический: защита наследника, возвращение силы, холодный расчет наставника.       Но мысли о ней не утихали. Они преследовали. Ее смех. Ее проницательный взгляд. Ее нелепые пристрастия. Ее запах. Он ловил себя на том, что прислушивается к ее шагам, отмечает, когда она устала, когда задумалась. Он запрещал себе касаться ее, но искал предлоги — передать чашку, поправить хватку муляжа, любой мимолетный контакт, от которого по коже пробегала предательская искра. И его демон лишь кричал то, что Верджил боялся прошептать. «Она восхитительна». «Я хочу ее».       Ледяной ужас сковал его изнутри. Он откинул голову на спинку дивана, уставившись в потолок, где плясали отражения пламени. Дыхание стало ровным, слишком ровным — последний бастион контроля.       Это не он, отчаянно пытался убедить себя Верджил. Это его темная половина. Мои чувства — это расчет. Стратегия.       Но обман уже не работал. Иллюзия рухнула. Демон не был кем-то другим. Он был той частью Верджила, что не боялась хотеть. Что не прикрывалась высокими словами. Чувства демона были его чувствами. Выпущенными на волю, дикими, но — его.       Он установил контроль не над чужим существом, а над самим собой. Загнал в подвал свои желания, свои страхи, свою потребность в чем-то большем, чем сила и одиночество. И назвал этого затравленного зверя — демоном.       Верджил закрыл глаза. Его мир, некогда простиравшийся между мирами, сжался до размеров этого дома. До звука ее дыхания за стеной. До ритма ее шагов. Одержимость. Чистая, беспримесная, пожирающая.       Внутри воцарилась тишина, куда более страшная, чем любой спор. Тишина полного, неотвратимого осознания. Он не просто думал о ней слишком много. Она стала осью, вокруг которой вращалось все его существование. И никакой контроль не мог это изменить.       Верджил встрепенулся, услышав шаги на лестнице. Шлепки босых ног затихли на кухне, сменившись грохотом посуды: хлопнула дверца холодильника, захлопали дверцы кухонных шкафчиков, брякнул чайник. Чертыхнулась Эл — что-то упустила из рук. Минут через десять шаги вернулись в гостиную и решительно направились к Верджилу. — Ни крошки! — голос ее звучал хрипловато от сна, но в нем явственно читалось почти детское возмущение.       Она замерла перед ним, закутанная в алую шаль, с волосами, рассыпавшимися по плечам огненным хаосом. В руке, прижатой к заметно округлившемуся животу, она сжимала пустую жестяную банку из-под печенья, словно улику. — Ты съел все печенье.       Верджил медленно поднял на нее взгляд. В его глазах, отражавших прыгающие блики, мелькнуло нечто неуловимое — то ли усталое раздражение, то ли тень той самой влюбленности, которую он только что пытался загнать обратно в подсознание. Перед ним стояла не опасная, хитрая соперница, отнявшая у него силу. Стояла сонная, растрепанная беременная девушка, пахнущая теплой постелью, требующая объяснений по поводу исчезнувшего печенья. — Там было всего три штуки, — равнодушно, почти механически буркнул он. — Именно, — парировала Эл, и ее зеленые глаза, обычно такие хитрые, сейчас были по-детски обиженными. — Одно — тебе, два — нам. — Нам? — Верджил моргнул. — Нас тоже двое, — наконец выдавил он, и на губах дрогнула холодная усмешка. Эл нахмурилась, ее брови сошлись у переносицы. Она явно не была способна оценить шутку. — В таком случае, — начала девушка, растягивая слова, — можешь передать своему воображаемому другу… — Что он эгоистичный щенок? — сам закончил фразу Верджил, и на сей раз усмешка стала чуть живее. — Щенок? — на лице Эл возникло откровенное непонимание. — Причем здесь щенок?       Верджил почувствовал неловкость. Его посетила внезапная мысль о том, что все происходящее с его демоном, все эти видения, могли быть всего лишь плодом его собственного воображения, и Эл здесь совсем ни при чем. — Завтра, — произнес Верджил, глядя прямо перед собой, — мы поедем в город и купим печенье. — И сироп для вафель, — добавила Эл. — Тогда и новый огнетушитель заодно, — в очередной раз усмехнулся парень. — Ты никогда не дашь мне это забыть, да? — Факты — упрямая вещь, а пылающая плита — документальное свидетельство твоих кулинарных подвигов. — Я никогда не умела сдаваться, — бросила Эл, прежде чем свист закипевшего на плите чайника вынудил ее вернуться на кухню.