Глава 11 - Маршмеллоу и какао.

Глава 11 — Маршмеллоу и какао.             Напольные часы между камином и шкафом пробили полночь, когда в гостиную вернулась Эл с двумя кружками. Верджил поднял на нее усталый, отсутствующий взгляд. Она молча протянула одну — он кивнул и принял. Горячее какао пахло шоколадом, кусочки маршмеллоу медленно оплывали, превращаясь в липкие сладкие острова.       Верджил смотрел на них, и пар, щекочущий ноздри, унес его сквозь годы — прямо в залитую солнцем столовую старого дома.       Лучи падали длинными полосами на паркет, золотистая пыль танцевала в воздухе. Во главе стола сидел отец, уткнувшись в утреннюю газету, с чашкой черного кофе в руке. Он что-то бормотал себе под нос, не замечая, что его никто не слушает. А в центре вселенной в тот миг была мама. Она стояла над теплым яблочным пирогом, и ее руки — нежные, точеные — разрезали румяную толщину на идеальные треугольники. Солнце купалось в ее волосах, обрисовывало мягкий профиль, зажигало изнутри тихую, довольную улыбку. Она ловила это мгновение: субботнее утро, всю семью за столом, предвкушение уюта, растянутое, как карамель.       И был он, маленький Верджил, сидевший смирно и сгоравший от нетерпения. И его брат — вечный ураган, уже вертевшийся на стуле. Глаза-бусинки высматривали самый щедрый кусок. «Мам, а можно вот этот? Нет, вон тот!» — и рука тянулась к блюду, пока мама со смеющимся упреком не отводила ее. «Всем достанется, солнышко. Всем поровну».       Потом перед ним ставили тарелку с дымящимся куском рая и его кружку — с голубой каемкой. А в ней — какао. С тремя кусочками маршмеллоу. Ровно тремя. Не двумя и не четырьмя. Тремя. Это был закон мироздания. Он наблюдал, как белые зефиринки держатся на коричневой глади, как оплывают края, становясь липкими и полупрозрачными, как они медленно тонут, растворяясь в шоколадной гуще. Он пил — и мир был совершенен, ясен и целен. Простое счастье, казавшееся таким же вечным, как солнечный свет в той столовой.       От этого призрака в горле встал ком — острый, горячий. Верджил резко закрыл веки, но было поздно. Единственная слеза, горячая, как-то какао из кружки с голубой каемкой, скатилась по щеке и пропала в темноте настоящего.       Он сглотнул. Звук был грубым, чужим, неприлично громким в тишине. Он вернул Верджила в сумрак гостиной — к потухающему, уже не греющему, а лишь тлеющему камину, к тяжести фарфора в руке, которая вдруг показалась неподъемной. Глоток обжег язык, но тепло, разлившееся по груди, было ловушкой. Оно маскировалось под то, давнее, но было лишь бледным, горьким эхом. И от этого обмана ком в горле не растаял — превратился в ледяной осколок.       Эл, устроившаяся в кресле, наблюдала за ним, неспешно отпивая из своей кружки. Взгляд был мягким, без требований и вопросов. Она просто ждала, позволяя тишине между ними быть наполненной не неловкостью, а молчаливым пониманием. — Не смотри на меня, — выдавил Верджил, проводя ладонью по лицу, смахивая влагу. Жест вышел резким, почти яростным. — Очередное правило? — спросила Эл, и в голосе не было вызова, лишь тихое любопытство. — Просто… не сейчас. — Он сжал веки, пытаясь унять внутреннюю бурю. Голос дрогнул, и он возненавидел эту слабость. — Хорошо.       Эл послушно отвела глаза к тлеющим углям, давая ему передышку. Позволила тишине снова растянуться — но теперь она была наполнена невысказанным. — Я понимаю, — наконец произнесла она, и слова прозвучали как шорох бархата, мягко и бережно обтекая его. — Но и тебе стоит понять: слезы — не всегда слабость. В твоем случае это лишь подтверждение, что свет в тебе не угас окончательно. А значит, есть шанс сделать иной выбор. — Свет? — горько усмехнулся Верджил. — Ты хотела сказать «человечность»? Эта жалкая, несовершенная черта. — Учитывая, что мы в мире, где человек — преобладающий вид, — ее губы тронула легкая, почти невидимая улыбка, — то да. Можно сказать и так. Но человечность — не генетическая особенность. Человечность — это выбор, подчас не самый простой даже для человека. Но откуда в тебе эта мизантропия? Она снова взглянула на него — не в упор, а искоса, краем глаза.       От вопроса в воздухе повисло напряжение, густое, вязкое. Верджил не ответил сразу. Он медленно поставил кружку на пол — движение нарочито точное, почти ритуальное, словно он расставлял не предметы, а части своего подавленного гнева.       Он поднял взгляд. Глаза, казалось, впитали весь сумрак комнаты, сделавшись бездонными и холодными. — Откуда? — голос низкий, без эмоций. Он встал. Тень, удлиненная угасающим огнем, гигантским изваянием легла на стену. — Это единственное, что они заслуживают. Я презираю их. Презираю их слабость, их способность гнить изнутри при первой же искре страха. Верджил шагнул к камину, повернулся спиной, глядя на последние угольки. — Они убили ее. Люди. Из страха. Из зависти. Пришли ночью, с факелами, в дом, где жила женщина с двумя детьми. Они ненавидели ее, нас — просто потому, что мы были для них чужаками. Плечи напряглись под тканью рубашки. — Это неправда, Верджил. И, полагаю, ты это знаешь, — в голосе Эл возникла твердая нота. — Данте рассказал мне, как все было. Это были каратели Мундуса. — Я знаю, — резко бросил он, отсекая дальнейшие слова. — Данте… — с презрением фыркнул. — Я искал его. Годы. Рыскал по окраинам миров, спускался в самые глубины Тьмы. Я верил, что он там. Что его душа, как и моя, ищет выход из ада, в который мы попали. А он… — горькая усмешка исказила губы. — Он был здесь. Среди людей. Жил их жалкой жизнью. Тратил силу, доставшуюся от отца, на то, чтобы спасать их ничтожные жизни, удел которых — смерть. Стал одним из них, выбрав кровь слабых, доставшуюся нам от матери. — Он не стал одним из них. Пусть неосознанно, но он выбрал быть человечным, — возразила она. — Это не значит, что он стал человеком. — Человечным? — Верджил резко обернулся. — Он выбрал быть слабым. Быть шутом. — А ты, Верджил? Кем стал ты? — слова упали не звуком, а весом, пригвоздив его к месту. — Убийца и братоненавистник.       Верджил застыл. В глазах, за секунду до того полных презрения, что-то дрогнуло и погасло — не боль, не обида, а последний оплот иллюзии, под которой годами копилась ярость. Правда, вывернутая наизнанку. Диагноз. «Убийца и братоненавистник». Просто. Без украшений. Диагноз, поставленный безжалостным, но точным скальпелем. — Ты знаешь, что люди были ни при чем. Они не виноваты в трагедии твоей семьи. Но ты продолжаешь винить их, — продолжила Эл, не отводя взгляда. — Это не имеет значения! — огрызнулся он. — Они тоже пришли. У них было намерение. Твари Мундуса всего лишь опередили их. Мой отец пошел против своего мира, против своей природы, чтобы спасти это жалкое племя, дать им свободу, а они… — Ты не прав, — четко, как отрезала, произнесла Эл. — Твой отец не отворачивался от своего мира. Он сражался за этот мир — но не за людей, а вместе с людьми. Плечом к плечу. Да, физиологически люди слабее — поэтому им пришлось заплатить большей кровью. Но они выстояли. С нашей помощью — но выстояли. А мы… — пауза. — Мы не смогли бы устоять без их поддержки и их жертв. Ради нашей общей свободы.       Верджил молчал. Он больше не смотрел на нее. Взгляд был прикован к потухающим углям, в которых не осталось ни формы, ни света — лишь тлеющая, безликая зола. Эл протянула руку и включила ночник на приставном столике.       Тихий свет разлился по комнате — мягкий, неяркий, не разгоняющий тени, а лишь очерчивающий их бархатные края. Он лег на руки Эл, сложенные на коленях, на край кружки, на профиль Верджила, застывшего в неподвижности.       Несколько секунд они сидели в полной тишине. Слышно было только, как потрескивают угли в камине. Верджил не двигался. Эл не торопила. — Аркхем говорил, — наконец нарушил тишину Верджил, все еще глядя в пепел, — что ты была союзницей отца в том сражении.       Он не ждал подтверждения — она уже дала его косвенно. Но теперь, в этой хрупкой тишине после бури, ему нужна была не констатация факта. Ему требовалась достоверность о ней самой. — В ту ночь, когда отец ушел, — слова дались с усилием, будто он вытаскивал их из самой глубины памяти, — он назвал тебя сестрой. Он повернулся. Взгляд требовал правды. — Да. Потому что он был моим родным младшим братом, — спокойно сказала Эл, отпивая какао. — Брат… — прошептал Верджил, отступая. Мир пошатнулся. — Значит, ты демон. — Скорее уж дьяволица, — легкая, усталая усмешка тронула губы. — Я нейтрийка, как ты — нейтриец по виду. Ты — демон по отцу, но рожден в этом мире, а значит, имеешь право на выбор. — Она подчеркнула это. — Имя, данное мне при рождении, — Инсулэнсэм Лилит, но меня всегда звали просто Лиль. Мы с сестрой родились в этом мире, на острове, нареченном «Фортуна», и росли в окружении ангелов — созданий Того, Кто создал и первых людей. Тринадцать легионов воинов, подчинявшихся нашему отцу — прославленному Люксу, завоевателю Темного мира Хиннома, известного как Ад, укротителю его хаоса. В то время он был наместником этого мира, вторым по старшинству из четырех сыновей Вседержителя, его правой рукой.             Она замолчала, давая этим словам — тяжелым, как пласты истории, — осесть в тишине комнаты. — Произошло это за десять земных лет до того, как первые люди стали обитателями этого мира, — продолжила она тише. — Но прежде вспыхнул мятеж. Мятеж, который столкнул войско нашего отца с войском его старшего брата. Из этого столкновения, из этой братоубийственной войны, и возникла демоническая раса. А наш отец… стал первым и единственно законным владыкой Темного мира и был прозван Люцифером. Твой отец родился спустя два тысячелетия, став первенцем Хинномы. В голове Верджила воцарился хаос. Вопросы рвались наружу, сталкиваясь и спутываясь. Он не мог выплеснуть их разом и спросил о первом, за что удалось ухватиться рассудком: — У тебя… была сестра? — Есть, — поправила Эл. — Сестра-близнец. Она не в этом мире. Мундус пленил ее во время того сражения и держит в застенках Ургин-Метена уже второе тысячелетие. Ее имя — Дива Дивина, но последнее имя, что она носила среди людей, — Патриция. Мы звали ее просто Триш.       Верджила словно пронзило током. Он слышал это имя в прошлом. Мундус планировал задействовать в своих планах демоницу по имени Триш, называя ее своим созданием. Как и его самого. — Близнец… — выдохнул он. Теперь стала ясна вся низость замысла: Мундус использовал образ Лиль, чтобы заманить Данте. — Да. Но у нас всегда были различия. Во внешности, во взглядах. Хотя это никогда не мешало нам держаться вместе. — Эл поднялась. В мягком свете ночника ее силуэт казался не принадлежащим этой комнате — древним и вневременным, как резная статуя в нише собора. — Пойдем, — сказала она, и в голосе была спокойная уверенность проводника, знающего дорогу через темный лес. — Я покажу тебе нечто, что стоит увидеть.

***

      Старая дверь под лестницей поддалась с протяжным скрипом. Эл шагнула внутрь, пальцы нащупали выключатель. Внизу, в непроглядной тьме подвала, послушно зажегся тусклый желтый глаз лампочки. Ступени жалобно заскрипели под ногами, когда они начали спуск в привычный холод. Воздух здесь, как всегда, был тяжелым: смесь запаха сырого камня и навязчивого, ровного гудения генератора, от которого, казалось, вибрировали стены.       У дальней стены Эл кивнула на тяжелый стеллаж. Верджил налег плечом — тот с жутким скрежетом отъехал в сторону, открыв низкую, невзрачную дверцу. Ни замка, ни ручки — просто кусок дерева, врезанный в стену. Эл толкнула ее — перед ними распахнулась чернота тоннеля.       Узкий проход уходил в никуда, в бесконечность абсолютной тьмы. Они шли молча; шаги глохли в утрамбованной земле, пока Эл внезапно не замерла, заставив Верджила споткнуться. Скрип — дверь в конце пути открылась неохотно.       Эл переступила порог, нашарила на стене выключатель — комнату залил тусклый свет лампочки на черном проводе. Он вырвал из темноты маленькую каморку. Воздух здесь был неподвижен, сух и густ. Его наполнял сложный коктейль запахов: терпкая горечь трав, затхлость старой бумаги и еще что-то сладковато-тревожное.       В центре стоял круглый стол, накрытый тяжелой темной скатертью. Ткань — то ли черная, то ли темно-бордовая — ниспадала почти до пола мягкими пыльными складками. На столе угадывались очертания тяжелого подсвечника и стопки книг. Но главное, что приковывало взгляд, висело над столом на стене. Предмет, тщательно укрытый плотным полотном. Материя кое-где поседела от пыли, но не производила впечатления забытой рухляди — скорее, это была тщательно оберегаемая тайна. Угадываемая под тканью массивная рама не оставляла сомнений: либо картина, либо зеркало, имеющее особое значение.       Вдоль стен выстроились стражами высокие, почерневшие от времени шкафы. Книги в кожаных переплетах с медными застежками громоздились на полках, прогибая их вековой тяжестью. Между фолиантами, словно ядовитые змеи в норах, прятались склянки из мутного стекла. В них покоились темные жидкости: густые, как патока, или обманчиво прозрачные, с илистым осадком на дне. Сверху, с полок, свисали пучки сухих трав, отбрасывая на стены причудливые тени.       Осматриваясь, Верджил заметил в углу вертикальную лестницу. Проследил взглядом вверх, до самого потолка, где черным провалом зиял квадрат люка. Еще один вход. С улицы?       Память полоснула яркой вспышкой. Тот вечер, когда они с отцом только приехали. Отец велел помочь хозяйке, и тогдашняя Лиль — она же Лили, скрывавшая имя, — привела его в сарай на заднем дворе, где хрюкали свиньи. Он вдруг отчетливо увидел, как женщина нагнулась и откинула в углу тяжелый люк в полу. Она спустилась туда. Вниз.       Вспышка погасла, смытая пыльной бурей. Облако, взметнувшееся, когда Эл рванула ветхую ткань, осело на лице Верджила, заставив зажмуриться.       Откашлявшись, он открыл глаза. Под сорванным полотном скрывалась картина — старая, с пожелтевшим, как пергамент, лаком. Время не пощадило холст, покрыв его сетью мелких трещин, избороздивших лица троих: двух женщин и мужчины. Но даже сквозь эту рябь и мутную пелену проступали знакомые, узнаваемые черты.       С портрета на сына смотрел легендарный отец. Суровый взгляд из-под насупленных бровей, черные доспехи, тяжелый шлем с рогатыми отростками в одной руке и властный жест другой, покоящейся на спинке кресла. Рядом с ним застыла женщина в темно-красном плаще, из-под которого поблескивали латы с извивающимся драконом. Верджил без труда узнал в ней Лиль — вернее, ту, кем она была когда-то. Огненные волосы, стянутые в тугой хвост, делали черты резче, лишали той мягкости, к которой он привык в Эл. В этом лице читалась горькая решимость того, кто привык поступаться желаниями ради долга.       Но не отец и не Лиль приковали его внимание. Женщина, сидевшая в кресле на первом плане, словно окатила ледяной водой. Большая книга на коленях, алое платье, золотистые волосы… Черты ее лица он знал наизусть. Сходство было разительным, пугающим, почти совершенным. Почти. Лишь одна неуловимая деталь нарушала иллюзию, не позволяя сердцу поверить до конца. — Мама… — выдохнул Верджил, и это слово прозвучало не как обращение, а как тихий удар. — Она могла бы ею стать. Когда-нибудь. Но нет, Верджил. Это не твоя мать. Это моя сестра, — голос Эл прозвучал глухо. Верджил обернулся к ней, в глазах застыл немой вопрос. — Сядь, — кивнула она на стул. — История будет долгой. Пора тебе ее узнать.       Он послушно опустился на пыльное сиденье, но взгляд то и дело возвращался к портрету, к женщине в алом. Эл устроилась напротив и начала рассказ — голос ее звучал приглушенно, словно доносясь из глубины веков.       Поведав о материнском проклятье, лишившем их с сестрой бессмертия, и о ритуале, к которому они прибегли, чтобы избежать небытия, Эл замолчала, давая Верджилу время переварить обрушившуюся на него информацию. Она поднялась из-за стола и принялась расхаживать по комнате, заглядывая в ящики шкафов в поисках чего-то, известного только ей. — Почему у твоей сестры лицо моей матери? — спросил Верджил, следя за ней взглядом. Вопрос прозвучал глухо, словно он боялся услышать ответ. — По той же причине, по которой у меня сейчас тело восемнадцатилетней девушки, а не потрепанной жизнью воительницы с того портрета, — усмехнулась Эл, не отвлекаясь от поисков. — Ты же помнишь ту девчонку, которую вы с Данте принимали за мою дочь? Девочку по имени Эл? Верджил нахмурился, сопоставляя факты. — Но я собственными глазами видел, как демон убил ее во время нападения на этот дом. — Не убил, всего лишь ранил. Только благодаря тому, что ты оказался рядом, та тварь не смогла завершить начатое, — Эл опустилась на колени и принялась рыться в массивном сундуке. — Рана была серьезной. Она могла погибнуть, не дожив до рассвета. Но благодаря твоему брату, который пожертвовал свою кровь для ее спасения, мне удалось пробудить регенеративные способности в ее теле и впоследствии благополучно переродиться в ней. Став для всех, кто меня знал, всего лишь девочкой по имени Эл, чья мать Лили погибла при невыясненных обстоятельствах. Дочерью контрабандиста по прозвищу «Фортовый Бо», известного тебе как толстяк Бобби. — Но при чем здесь моя мама? — все еще не понимал Верджил, вновь обратив взгляд к картине. — Вот ты где, — пробормотала Эл, извлекая из сундука другой ларец, размером чуть больше обувной коробки.       Водрузив находку на край стола, она тотчас открыла его и, убедившись, что содержимое на месте, закрыла крышку и снова уселась напротив. — Это может нам пригодиться в экстренной ситуации, — поспешила пояснить Эл, прежде чем Верджил успел спросить о сундучке. — А что до твоей матери… Посмотри внимательнее, Верджил. Это не моя сестра похожа на нее. Это Ева была живым отражением Дивы. Ее точная копия, в которой она должна была обрести свое продолжение. Но этого не случилось в силу уже известных тебе причин. — Эл сделала паузу и, поежившись от холода подземелья, плотнее закуталась в шаль. — За три года до того сражения, — начала она вновь, — у Дивы родилась девочка. Когда мы вернулись, я передала бразды правления Фортуной в руки твоего отца и, забрав ребенка, покинула родной остров. Я вырастила ее как свою дочь и отпустила, позволив затеряться среди людей. Предоставив ей возможность лишь удивляться тому, что первая рожденная ею дочь будет точной ее копией, как и ее внучка и правнучка, и так было до тех пор, пока ваш отец не нашел ее и не нарушил данной мне клятвы. — Хочешь сказать, что моя мать не была человеком? — Голос Верджила сорвался на последнем слове, превратив вопрос в хриплый, надломленный звук.       Он смотрел на Эл так, словно земля под ним внезапно разверзлась, обнажив бездну, о существовании которой он даже не подозревал. — Именно. — подтвердила она. — Генетически она принадлежала к нашему виду, но из-за того, что процесс гиногенеза был запущен благодаря человеческой особи, ее возможности пребывали в латентном состоянии. Она не была носительницей ограниченного человеческого ДНК, и благодаря этому смогла произвести на свет вас. Слова Эл падали как камни в глубокий колодец — медленно, тяжело и с почти осязаемым всплеском на самом дне сознания Верджила.       Возникшая после тишина давила на уши. Где-то за стенами мерно гудел генератор, но этот звук казался бесконечно далеким, принадлежащим другому, нереальному миру. Здесь же, в этой пыльной каморке, реальность только что треснула, развалилась на куски и собралась заново в чудовищно неправильной конфигурации. — Нет, — одно единственное слово, от которого, казалось, сам воздух вокруг пошел рябью.       Звук вырвался сам собой — не просто отрицание, а полный отказ принимать услышанное. Верджил мотнул головой, резко, словно пытаясь стряхнуть наваждение, и это движение вышло слишком дерганым, слишком нервным для того, кто всегда гордился своим холоднокровием. — Этого не может быть. — Голос зазвучал громче, в нем прорезались металлические нотки. — Мама всегда считала себя человеком. — Потому что она ничего не знала о своей природе, — без нажима, но твердо стояла на своем Эл. — И даже если что-то и проскальзывало, то не становилось поводом для самокопания. — Почему я должен верить тебе? — Верджил подался вперед, и в этом движении вдруг проступило нечто дикое, почти звериное — хищник, загнанный в угол чужими откровениями. Глаза сузились, превратившись в две ледяные щели, но сквозь эту ледяную корку прорывалось что-то живое, пульсирующее, болезненное. — Потому что тогда бы он не привел вас ко мне, — Эл выдержала его взгляд, не дрогнув, — с надеждой, что я смогу исправить его ошибку и спасу ее. — Но ты ее не спасла.       Слова повисли в воздухе — тяжелые, как приговор. В них не было обвинения, была лишь констатация факта, от которого никуда не деться. Верджил произнес это спокойно, даже отстраненно, но в этом спокойствии таилась такая глубина отчаяния, что Эл на мгновение показалось — она слышит, как в нем ломается что-то. — Нет, — тихо согласилась она, выдержав его взгляд без тени защиты или оправдания. В ее глазах мелькнуло нечто, похожее на боль. — Я сделала все возможное на тот момент. Я дала ей то, что могло защитить ее от любого из отребья Мундуса. Я отдала ей самое дорогое для меня. Бесценные реликты нашей семьи. Амулет, наделенный невероятной силой и магическим свойством. Он сделал бы ее не просто недосягаемой для врага, но начисто стер бы ее присутствие из их поля зрения. Только вот она беспокоилась не о себе. Ваша безопасность была для нее важнее собственной жизни. И тогда мне пришлось рассказать ей о том, что амулет можно разделить на две половины, и каждая из них, хоть и будет работать по-разному, но даст ей возможность сохранить жизнь ее детей. — Зачем? — Голос Верджила сел до хриплого шепота. Он смотрел на Эл в упор, и в этом взгляде не осталось ни прежнего высокомерия, ни холода. — Зачем ты это сделала? — Потому что иначе ей пришлось бы выбирать, кого из своих детей спасти, — тихо ответила Эл. — Это слишком даже для меня.       Она поднялась, обошла стол и остановилась рядом с Верджилом, положив свою ладонь на его плечо. Он никак не отреагировал на это, вслушиваясь лишь в собственную звенящую тишину, что наступает после того, как отгремели последние раскаты грома и осталось лишь ждать, выглянет ли солнце. — Твоя мама погибла не потому, что в ней была слабость, такая свойственная людям, а потому что это был ее выбор. Потому что любила вас больше, чем собственную жизнь. Это ли не высшее проявление человечности, которую ты так презираешь?       Верджил молчал. Плечи его мелко дрожали — он пытался сдержать это, но тело не слушалось. Он смотрел на портрет, на женщину в алом, и впервые за долгие годы не знал, что делать с этой болью. Она не уходила, не трансформировалась в ярость. Она просто была — и от этого хотелось закричать. Но Сын Спарды не кричит. Он терпит.