Глава 12 - Вопрос во Тьме.

Глава 12 — Вопрос во Тьме.       Верджил застыл у окна гостиной. Взгляд его непроизвольно блуждал по окраине погоста. Красное, лишенное тепла зимнее солнце жертвенным огнем растекалось по самому краю земли. Где-то за спиной, на кухне, Эл священнодействовала над мясом — единственным союзом огня и плоти, который она умела заключать честно. Запах стоял дразнящий, почти животный. Но для Верджила существовал лишь застывший горизонт, где прошлое перешептывалось с могильным камнем, — только слушать этот шепот давно было некому. Все остальное тонуло в другом: мысли о матери заглушали и аромат жаркого, и уютное тепло дома.       Они вихрились в голове, навязчивые, как бред, — рой, жужжащий в черепной коробке, который невозможно вытрясти. Мысли о том, что мать не была человеком. Эта правда не просто ранила — она обрушила в нем все. Тот монолитный фундамент убеждений, тот внутренний стержень, на который он нанизывал дни своей жизни, рассыпался в пыль. Это была истина, которую не глотают с водой — только с кровью.       Каркас его личности держался на единственной несущей балке: «Человеческая кровь — источник слабости. Я должен истребить ее в себе, чтобы стать совершенным». На этом стояло все: презрение к людям, отстраненность, голод до силы. Уверенность в том, что он, Верджил, — трагическая фигура, проклятая наследием матери и вынужденная вечно бороться с порчей внутри себя.       Но если никакой порчи не было, то вся его жизнь — как ответ на вопрос, которого не существовало. Бессмысленна. Он считал себя неполноценным гибридом, обреченным на вечную внутреннюю войну, но «человеческая слабость», от которой он бежал, была лишь его собственным страхом, обретшим плоть в сознании. Он сам создал себе врага, дал ему имя и положил на алтарь борьбы с ним все свои годы — лучшие, возможно, годы, — выжигая из себя то, чего там никогда и не было.       Верджил почувствовал, как холод пробирается под ребра. Не тот холод клинка или расчетливого гнева, а холод пустоты — не той, что он чувствовал прежде: то было всего лишь ощущение падения. Сейчас же он достиг самого дна собственной бездны, и это была та пустота, которая приходит после сокрушительного удара о дно.       Не было ни злости, ни ярости. Только неумолимое, сухое желание вернуть отнятое. Или заполнить чем-то иным, что помогло бы выбраться из этой пропасти.       И тогда взгляд его перестал блуждать. Он уперся в склеп — старый, приземистый, вросший в мерзлую землю. У подножия, там, где камень уходил в промерзшую почву, лепился спутанный, одичавший кустарник — бузина и еще что-то колючее, безымянное, мертвое на вид. Ветви охватывали склеп понизу, будто держали, будто тянули обратно в землю. Верджил резко развернулся. Накинул плащ. Вышел на задний двор. Морозный воздух обжег лицо.       Он шагал к склепу твердо, размеренно, не отводя взгляда от замшелого камня, — будто приближался не к могиле, а к собственной неизбежности.       Тяжелая, разбухшая от сырости дверь старого склепа поддалась с протяжным скрипом. Потревоженный вековой покой взорвался вихрем пыли, и косые лучи угасающего солнца, словно раскаленные клинки, пронзили непроглядную, вязкую тьму усыпальницы. Свет ударил в ребристые бока каменных саркофагов, высветив причудливую вязь резных узоров, потемневших от времени и плесени.       На каменном полу, в самом сердце светового пятна, вопреки минувшим годам, еще угадывались зловещие контуры. Очертания старой пентаграммы, начертанной, казалось, самой скорбью, и россыпь оплывших огарков черного воска, расставленных по кругу. Следы ритуала, свидетелями которого были лишь эти немые стены.       Верджил шагнул вперед решительно, но бесшумно. Переступив порог, он плавно обогнул обозначенный на полу круг и замер напротив, не в силах отвести от него напряженного взгляда. Тишина сгустилась, веки Верджила медленно опустились, и реальность вокруг растворилась. Перед внутренним взором вновь заплясало пламя свечей, очерчивая границы той самой пентаграммы, а горький, металлический запах жертвенной крови снова наполнил легкие, сжимая сердце холодной, давно знакомой болью.       Расставленные идеально ровным кругом свечи роняли тусклое, дрожащее золото на каменные стены склепа. Их слабый свет не рассеивал тьму, а лишь сгущал ее по углам, делая царящую здесь атмосферу еще более гнетущей и зловещей. Оглушительные раскаты грома сотрясали своды, вторили эхом от каждого саркофага, добавляя разворачивающемуся действу мрачного, почти театрального антуража. Буря, разыгравшаяся снаружи, и не думала стихать — казалось, сама ночь с воем и ливнем вгрызалась в древние стены, набирая обороты.       Промокший до нитки, дрожащий от холода и пробирающего до костей волнения, Верджил не сводил глаз с отца и с той, другой. Женщина в черном, с алой шалью на плечах — хозяйка мрачного дома, приютившего их. Она двигалась в полумраке плавно, почти невесомо, и было в ней нечто завораживающее и пугающее одновременно. Нечто такое, что помимо воли приковывало взгляд мальчишки, заставляя забыть и о холоде, и о грозе, и о липком страхе, ползущем по спине. — Крови недостаточно, — голос Спарды прозвучал глухо, почти безэмоционально, когда он перевернул фляжку над глиняной миской. Густая темная жидкость лениво стекла по стенкам, и на дне собралась лишь жалкая лужица. Даже в дрожащем свете свечей было видно, что едва ли она покроет дно. — Крови было вдоволь, — отозвалась Лили, и в ее голосе послышался ленивый укор. Она не обернулась, продолжая чертить острым ногтем по каменной плите. — Просто твой мальчишка умудрился расплескать половину по дороге. Расторопности ему не занимать. — Как раз то, что тебе нужно, — пробурчал Спарда, не отрываясь от своего дела.       Лили на мгновение замерла. Ее ноготь перестал царапать камень, и в наступившей тишине особенно громко затрещали свечи. — Посмотрим еще, — бросила она тихо.       Повисла пауза, тяжелая и вязкая, как сырой воздух склепа. Верджил переводил взгляд с отца на ведьму и обратно, силясь понять, о чем они говорят. Но в груди уже разрасталось смутное, липкое чувство — что между ними существует некий уговор, темный и невысказанный, и что он сам, сам того не ведая, является частью его условий.       Лили наконец повернула голову, и алая шаль скользнула с плеча. Ведьма перевела взгляд на Верджила — холодный, оценивающий, будто приценивалась к товару на рынке. — Если крови не хватит… — Лили выдержала томительную паузу. — Придется пустить кровь твоему щенку. С него как раз наберется недостающее. Она произнесла это на полном серьезе, без тени шутки, не сводя глаз с намеченной жертвы.       Верджил ошарашенно выпучил глаза. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Он инстинктивно попятился спиной к холодной стене склепа, ища в полумраке взгляд отца — хоть какой-то знак, что это всего лишь жестокая игра. — Не обращай внимания, Верджил, — Спарда обернулся к сыну, и в его глазах мелькнула знакомая теплая искорка. Губы тронула легкая улыбка, призванная развеять страх мальчика. — Эта старая ведьма просто шутит. Он насмешливо покосился на Лили, явно ожидая реакции.       Та среагировала мгновенно. Резкий, почти неуловимый для глаза толчок в плечо — Спарда, потеряв равновесие, грузно повалился на каменный пол, приземлившись на пятую точку. — Еще раз назовешь меня старой, — прошипела ведьма, в сердцах срывая с пояса причудливый кинжал. Изогнутое лезвие хищно блеснуло в свете свечей, напоминая гигантский коготь какого-то древнего, неведомого зверя. Лили взмахнула им перед лицом мужчины, остановив острие в волоске от переносицы. — И эта штука войдет ровно между твоих прекрасных глазенок, чертов сопляк. — Звучит пугающе, — усмехнулся Спарда, даже не пытаясь подняться. Он смотрел на ведьму снизу вверх без тени страха, скорее с ленивым любопытством. Его взгляд скользнул по клинку, задержался на рукояти — и вдруг в глазах мелькнуло узнавание. — Но приятно видеть, что ты до сих пор хранишь мои подарки, — заметил он почти нежно. — Ишшара, — прошипела Лили, сплюнув в сторону. — Не беси меня, — тут же рявкнула она, резким движением возвращая кинжал в ножны на поясе. Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Но даже в этом гневном жесте сквозило что-то иное — старая обида, застарелая связь, которую ни один из них так и не разорвал до конца.       Верджил, прижавшись к стене, переводил дыхание. Он не понимал и половины из того, что происходило между этими двумя. Но одно знал точно: этот кинжал, этот яростный взгляд и эта странная нежность в голосе отца — все это было частью какой-то давней, темной истории, в которой, возможно, и ему отведено определенное место, просто он еще не знает какое.       Закончив вычерчивать последнюю, замыкающую линию пентаграммы, Лили и Спарда одновременно выпрямились, поднимаясь с корточек. Глиняная миска из-под крови теперь стояла перевернутой в самом центре рисунка, и в неровном свете свечей казалось, что начертанные на камне символы едва заметно пульсируют, напитываясь древней силой.       Все было готово. Оставалось лишь воспользоваться артефактом — и распахнуть портал, ведущий в мрачные, непостижимые глубины демонического мира.       Склеп будто затаил дыхание. Даже буря снаружи на мгновение стихла, словно сама природа отшатнулась от того, что должно было вот-вот произойти. — Тебе стоит подготовиться, — голос Лили прозвучал неожиданно мягко. В ее взгляде больше не было ни насмешки, ни прежней ярости. — Ты знаешь, что ждет тебя там. Так что не светись.       Она запустила тонкие пальцы в глубокий вырез платья и извлекла оттуда два предмета. Первым оказалась короткая прядь ее собственных огненно-рыжих волос, туго перетянутая нитью. Лили протянула ее Спарде. — Используешь как якорь, — произнесла она, и в голосе ее прорезались знакомые ему наставительные нотки. — Чтобы вернуться в этот мир. Так что не потеряй.       Спарда молча взял локон. Он повертел прядь в пальцах, а затем убрал в потаенный карман плаща. — А вот это, — Лили протянула ему второй предмет, — отдашь Нергумсахцу.       На ее ладони лежал маленький мешочек из красного бархата, перетянутый черным шнурком. Внутри угадывалось нечто мягкое, податливое. Спарда взвесил мешочек в руке — легкий, почти невесомый — и прищурился. — Что это? — он с любопытством повертел полученный предмет перед лицом. В его голосе звучало почти детское любопытство. — То, что даст тебе право взять лучшее из того, что у него есть, — отрезала Лили, не сводя с него пристального взгляда.       Ведьма нахмурилась, заметив, как пальцы Спарды уже нетерпеливо теребят шнурок, пытаясь ослабить узел и заглянуть внутрь, вместо того чтобы внимать ее словам. — Даже не смей! — прошипела она, резко подавшись вперед в намерении выхватить мешочек обратно. — Да ладно тебе, — Спарда успел среагировать с демонической ловкостью, отведя руку в сторону и оставив загадочный предмет при себе. На его губах заиграла знакомая нахальная усмешка. — Мне просто интересно, что там. — Не твоего ума дело, сопляк, — холодно отозвалась ведьма, поджав губы. — Безделушками не вынудить расщедриться этого крохобора, — усмехнулся Спарда, уже убирая дань для одного из князей Темного мира в тот же карман, что и прядь волос. Затем похлопал по нему с внешней стороны, убедившись, что груз надежно спрятан.       Лили на мгновение прикрыла глаза, и ее гневный упрек вырвался наружу тихим, едва различимым шипением, предназначенным только для его ушей: — Не надо было трахать его театралку. — А вот это уже не твоего ума дело, сестренка, — отмахнулся он с ленивой улыбкой.       Спарда подошел к сыну и остановился, глядя на него сверху вниз — пристально, изучающе. В этом взгляде не было холода, скорее молчаливая оценка: способен ли этот мальчишка стать ему достойной заменой, вынесет ли груз ответственности, что вот-вот ляжет на его хрупкие, еще детские плечи.       Между ними всегда существовала необъяснимая, почти осязаемая связь — тесная настолько, что порой хватало одного лишь взгляда, чтобы понять друг друга без слов. Так случилось и теперь. — Ты уходишь, — тихо произнес Верджил.       Внутри у мальчишки все сжалось в тугой, болезненный комок. Слишком сильно он был привязан к отцу, и мысль о предстоящей разлуке рвала сердце острой, недетской болью. — Ты обещал, что всегда будешь с нами. Ты обещал это мне… обещал Данте. Ты обещал это маме.       Голос Верджила дрогнул, и в нем отчетливо проступил упрек — горький, почти обличающий, словно отец уже стал предателем. — Я знаю, — отозвался Спарда. Слова упали тяжело, будто каждое из них он вырывал из собственной груди. — Но я должен это сделать. — Почему? — выдохнул Верджил, из последних сил сдерживая нахлынувшие слезы.       Он никогда не плакал. Вернее, никогда не позволял себе показывать слезы даже самым близким. Не хотел, чтобы это случилось и теперь. «Если отец увидит эту предательскую влагу, то сочтет меня слабаком», — билось в голове мальчишки, пока он крепился изо всех сил, до боли в сведенных скулах. — Это мой долг, — ответил Спарда.       Тяжелая ладонь легла на плечо сына — горячая, уверенная, единственная опора в этом дрожащем полумраке. Верджил отвел взгляд в сторону и сильно прикусил нижнюю губу, продолжая бороться с эмоциями, что разъедали глаза изнутри. — Долг каждого мужчины, каждого воина, — заговорил Спарда, и голос его обрел твердость, словно он передавал сыну нечто большее, чем просто слова. — Защищать мир, в котором живешь. Защищать его народ. И свою семью. Он сделал паузу, давая словам улечься в сознании мальчика. — Я верю в твою силу, Верджил. И я верю в тебя. Обещай мне, сын, что будешь надежной защитой для матери — женщины, подарившей тебе самое ценное. Жизнь. Обещай, что никогда не оставишь брата и будешь во всем помогать ему. Потому что теперь защищать нашу семью — твой долг.       Верджил поднял взгляд на отца. В горле стоял тугой ком, и мальчишка судорожно сглотнул, прежде чем ответить. — Обещаю, — произнес он решительно.       Пальцы сами собой сжались на рукояти «Ямато». Клинок отозвался знакомой тяжестью, и в этом прикосновении Верджил словно утвердился в собственных силах — в праве носить этот клинок.       Спарда заметил влажный блеск в глазах сына. Ни слова не говоря, он прижал мальчишку к себе — крепко, на один короткий, но бесконечно долгий миг — и, шутя, взъерошил его влажные волосы. — Хватит пускать сопли, — резкий голос Лили разрезал тишину, напоминая о себе. — Я не собираюсь торчать здесь вечность. Отец и сын отстранились друг от друга. Мгновение ушло, уступив место неизбежному. — Ты позволишь? — обратился Спарда к сыну, протянув раскрытую ладонь.       Верджил не раздумывал ни секунды. Он вложил клинок в отцовскую руку с той же естественной готовностью, с какой сердце бьется в груди.       Получив Ямато, Спарда коротко размахнулся и бросил меч ведьме. Лили поймала его легко, без усилий, словно ждала именно этого. Лезвие тускло блеснуло в свете свечей и замерло в ее бледной руке, когда она извлекла его из ножен.       Демон в обличии человека вошел в центр магического круга. Пламя свечей дрогнуло, откликаясь на его присутствие. Он встряхнул плечами, разминая мышцы, и, закрыв глаза, расслабленно уронил голову. Дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным.       Ему требовалось как следует сконцентрироваться. Трансформация не прощала суеты. С тех пор, как он стал вести семейный оседлый образ жизни, он не часто позволял себе пребывать в своей истинной форме и лишь наедине с самим собой.       Трансформация произошла стремительно — на один короткий выдох, на один удар сердца. Но для Верджила само время предательски замедлилось, растянулось в вязкую, тягучую патоку, в которой тонули звуки и гасли свечи. Он смотрел, не в силах ни отвести взгляд, ни даже моргнуть. Внутри него, где-то под ребрами, с тихим треском рушился один мир — уютный, понятный, детский, — а на его обломках, еще дымящихся и острых, рождался другой. Чужой. Огромный. Пугающий и манящий одновременно.       По спине мальчишки побежали мурашки — колючей волной, от затылка до самых пят. Это не было страхом. Страх он знал: липкий, холодный, заставляющий бежать без оглядки. Здесь же было иное — благоговение. Трепет перед прикосновением к чему-то древнему, запредельному, тому, чему не место в мире смертных, но что стояло сейчас перед ним во плоти. И эта плоть принадлежала его отцу. «Вот, значит, какой ты на самом деле…»       Мысль пронеслась в голове Верджила и замерла, не найдя продолжения. Потому что продолжение было не нужно. Оно просто отступило, растворилось, уступив место чистому, незамутненному восторгу — тому редкому чувству, которое посещает лишь несколько раз за всю жизнь. В этот краткий, растянутый до бесконечности миг Верджил не думал ни о долге, ни о прощании, ни о слезах, что жгли глаза минуту назад. Он просто смотрел. Впитывал каждую деталь, каждую черточку истинного облика отца, словно пытался запомнить навсегда — не разумом, а самой душой.       Он смотрел в эту бездну — в глаза, в которых больше не осталось ничего человеческого, только тьма, пронизанная алыми сполохами древнего пламени, — и чувствовал, как глубоко внутри, под сердцем, там, где, казалось, ничего еще не могло проснуться, вдруг шевельнулось нечто. Неясное. Откликающееся. Словно эхо на далекий зов. Словно сама кровь в его жилах узнала родную стихию и потянулась к ней, еще робко, еще неуверенно, но уже неотвратимо.       Трансформация завершилась. Свечи в склепе дрогнули в последний раз и замерли, признав поражение перед величием того, кто теперь возвышался в центре пентаграммы. Перед Верджилом стоял уже не его отец. Не тот человек, что улыбался ему по утрам, взъерошивал волосы и рассказывал странные, полузабытые легенды перед сном. Перед ним стоял Спарда — легенда, демон, воин. Тот, кого боялись и почитали в мирах, о существовании которых Верджил еще ничего не знал. Но он узнает. Он обязательно узнает все.       Потому что теперь это был не просто интерес. Это был зов. Голос крови, прозвучавший впервые, но уже оглушительно громко. И Верджил, замерев с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, дал себе безмолвную клятву: однажды он поймет. — Смотри, сын, — голос демона зазвучал низко и глухо, эхом отдаваясь от каменных стен склепа, проникая под кожу, заставляя вибрировать сам воздух. Каждое слово падало тяжело, словно капли расплавленного металла в ледяную воду. — Это то, что в скором времени ты познаешь и в самом себе.       Спарда медленно поднял руку — теперь уже не человеческую, а покрытую темной, переливающейся в свете свечей кожей, увенчанную острыми, как бритва, когтями. Он сжал пальцы в кулак, и воздух вокруг них задрожал, потрескивая от невидимого напряжения. — Сила, облеченная в форму. Могущество, что не знает границ. Наследие, текущее в твоей крови с самого первого твоего вздоха.       Верджил не мог отвести взгляд. Слова отца падали в самую глубину его существа и прорастали там, пуская корни, которых уже не вырвать. Наследие. Во мне. Он всегда чувствовал себя особенным, не таким, как другие дети. Но сейчас, глядя на истинный облик отца, мальчишка впервые осознал масштаб этой особенности. Это было не просто отличие. Это была пропасть между ним и всем остальным человечеством. — Я буду таким же, как ты? — спросил Верджил.       Голос его прозвучал тихо, почти благоговейно. В нем слышалось не просто любопытство — трепет, смешанный с неверием. Словно мальчишка боялся, что одно неосторожное слово разрушит это видение, и отец снова станет обычным — просто человеком, просто папой. А он уже не хотел «просто». Он хотел этого. Этой силы. Этого величия. Этой пугающей, завораживающей бездны.       Отец подозвал его к себе — один короткий жест когтистой руки, от которого пламя свечей дрогнуло. И мальчишка приблизился. Ноги не слушались, ступали тяжело, будто по колено в вязкой смоле, но он шел — потому что не пойти не мог. Потому что зов, исходивший от отца, был сильнее его.       Демон медленно склонился к нему. Огромный, пугающий. И все же в его пылающих глазах Верджил увидел то, чего никак не ожидал — тепло. Древнее, глубинное и живое.       Тень отца накрывала Верджила целиком, будто поглощая, растворяя в себе. Но мальчишка не чувствовал страха. Только восторг — чистый, звенящий, разрывающий грудь изнутри. Только понимание, что прямо сейчас, в этот самый миг, его жизнь разделилась на «до» и «после». И прежним он уже не будет никогда. — Сын, превзошедший отца, — произнес Спарда, и каждое слово звучало весомо, как строка древнего пророчества, высеченная в камне, — гордость для любого родителя.       Он поднял руку — медленно, почти ласково, и кончики когтей на мгновение зависли в волоске от лица мальчишки. Не касаясь кожи, но будто благословляя. Верджил почувствовал исходящее от них тепло — странное, потустороннее, но почему-то успокаивающее.       Где-то на краю сознания мелькнула мысль о Данте — о брате, который остался дома, с мамой, и который даже не подозревает, что происходит в этом склепе. Увидит ли он когда-нибудь отца таким? Поймет ли? Но мысль эта утонула, растворилась в гуле древней силы, что пульсировала в воздухе, проникала в кровь, будила что-то глубоко внутри — то, о чем Верджил раньше даже не догадывался.       Он смотрел на отца — и впервые в жизни не просто любил его. Он принимал его. И хотел стать таким же. Чего бы это ни стоило. — Довольно, — резкий голос Лили рассек густой воздух склепа, словно удар хлыста. — Пора, — произнес Спарда. Одно короткое слово, но в нем прозвучало все: прощание, решимость, неизбежность. — Посторонись.       Лили шагнула к центру магического круга, на ходу сунув ножны Ямато Верджилу в грудь. Мальчишка поймал их, прижал к себе и торопливо отступил обратно к каменной стене. Сердце вновь заколотилось где-то в горле, заглушая даже далекие раскаты бури снаружи.       Ведьма встала рядом с демоном. Перехватив Ямато обеими руками за рукоять, она вознесла клинок вверх, и в свете свечей лезвие вспыхнуло холодным, потусторонним блеском. Мгновение — и Лили с силой вонзила его в центр перевернутой глиняной миски.       Лезвие вошло в дно с глухим звуком — и ушло в камень. Не раскололо его, не раздробило. Именно вошло, словно раскаленный нож в масло. Ямато погрузилась в пол склепа почти до половины своей длины, и по камню побежали тонкие, светящиеся трещины — будто сама реальность пошла рябью.       Портал распахнулся беззвучно, но свет, хлынувший из разлома, резанул по глазам так, что Верджил инстинктивно зажмурился, вскидывая руку к лицу. Потустороннее свечение — алое, раскаленное, словно там, за гранью, пылало чужое светило — залило склеп, выжигая тени, делая каждую трещину в камне четкой и резкой, как гравюра. А следом пришел жар.       Горячий, удушающий поток чужеродной атмосферы вырвался из разлома, мгновенно погасив все свечи разом. Запах ударил в ноздри — тяжелый, серный. Словно они все разом оказались в жерле пробудившегося вулкана. Ад выдохнул им в лицо.       Верджил закашлялся, прижимая ножны к груди так, что костяшки пальцев побелели. Глаза слезились, в горле першило от едких испарений, но он заставил себя смотреть. Не мог не смотреть.       Потому что там, в центре круга, в сердце разверзшейся бездны, стоял его отец. И его отец уходил. — Прощай, моя доблестная сестра, — произнес демон, и в его низком, вибрирующем голосе прозвучала неожиданная, почти человеческая теплота. Он развел руки для объятий — широко, открыто, будто не было между ними ни времени, ни разлук, ни старых обид. — До свидания, мой доблестный брат.       Лили нырнула в его могучие объятия без колебаний, прижимаясь к нему всем телом — хрупкая фигурка на фоне демонической плоти. На мгновение она замерла, уткнувшись лицом в его грудь. — Как только разберешься с Маллетом, тут же возвращайся, — пробормотала она требовательно, не поднимая головы. Затем чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. В ее взгляде больше не было ни насмешки, ни прежней колкости — только тревога, которую она больше не пыталась скрыть. — Не вздумай ввязываться во что-то еще. — Ты же понимаешь, что ты зря это сказала? — на демоническом лице Спарды возникла усмешка — знакомая, нахальная, совершенно неуместная в этом облике и оттого еще более родная. — Если ты не вернешься, я найду тебя и отшлепаю почище нашей старой летучей мыши, — от безысходности Лили ударила его кулаком в грудь. Звук вышел глухой, будто она стукнула по каменной плите. — Я даже не сомневаюсь. — Проваливай. — Она оттолкнула его — не сильно, почти нежно. Ровно настолько, чтобы прервать объятия, соединявшие их. И отступила на шаг.       Спарда в последний раз глянул на сына, застывшего у стены. В его пылающих глазах мелькнуло что-то — не слово, не жест, не обещание. Что-то большее.       Потом сделал решительный шаг назад — и исчез в портале. Свет поглотил его целиком, не оставив даже тени.       Не мешкая ни секунды, Лили выдернула клинок из камня с той же легкостью, с какой вогнала его. Лезвие вышло беззвучно, не оставив на полу ни царапины — будто и не было ничего. И тьма накрыла склеп.       Абсолютная. Бесповоротная. Густая, как деготь, и холодная, как дыхание могилы. Она поглотила все — и очертания саркофагов, и остатки пентаграммы, и фигуру ведьмы, замершей с клинком в руке. Лишь слабый, едва уловимый запах серы еще витал в воздухе — последний след мира, в который ушел его отец. Верджил смотрел в темноту.       Где-то там, за гранью этого мира, его отец шел навстречу чему-то, чего Верджил пока не мог ни понять, ни представить.       Мальчишка словно завис в бесконечной пустоте, потеряв всякое ощущение пространства. Верх и низ перестали существовать. Пол под ногами казался зыбким, ненадежным — будто он стоял не на камне, а на тонкой корке льда, под которой разверзлась бездонная пропасть. И только стена позади — холодная, грубая, впивающаяся в лопатки острыми выступами — оставалась единственным якорем. Единственным доказательством того, что он все еще здесь. Все еще в мире людей. Все еще жив. Он затаил дыхание. Прислушался.       Ни звука. Ни шороха одежд, ни стука каблуков по камню, ни дыхания — ничего, что говорило бы о присутствии здесь же ведьмы по имени Лили. Словно тьма поглотила не только свет, но и ее саму. Словно он остался в этом склепе один. И от этой мысли по спине побежали мурашки — холодные, колючие. Внезапно там, в самом центре тьмы, вспыхнул огонек.       Крохотный язычок пламени. Живой, дрожащий. Он не разгонял мрак, не проливал свет на то, что было вокруг. Лишь обозначал себя. Горел сам по себе, в абсолютной пустоте, и от этого казался чем-то нереальным. Чем-то, чего не может быть.       Верджил уставился на него, боясь моргнуть. Боясь, что видение исчезнет, и он снова останется один в этой давящей, удушающей черноте. Огонек качнулся. Раз. Другой. А затем медленно, беззвучно поплыл в его сторону. Сердце Верджила пропустило удар.       Огонек приближался. Неотвратимо. Плавно. И чем ближе он подплывал, тем отчетливее мальчишка понимал: это не бесплотное пламя. У него есть источник.       Вот уже можно различить черный воск, медленно оплывающий по краю. Фитиль, свернувшийся в тускнеющий уголек. И — когда огонек приблизился почти вплотную — смутный, едва различимый контур руки, сжимающей свечу. Верджил невольно вжался в стену.       Тьма вокруг руки начала сгущаться, обретать очертания, складываться в знакомый силуэт. Черное платье. Алая шаль на плечах. Бледное, словно вырезанное из кости, лицо.       Лили смотрела на него сверху вниз, держа в руке черную свечу. В неверном, дрожащем свете ее глаза казались двумя бездонными колодцами, в которых не отражалось ни пламя, ни сам Верджил. — Живой? — спросила она и протянула ему Ямато. Клинок тускло блеснул в свете свечи, и Верджил, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, принял его.       Его пальцы скользнули по знакомой оплетке, и одним отточенным движением он убрал меч в ножны, что все еще прижимал к груди. Сталь вошла в свою обитель с тихим, почти музыкальным звоном. И в этот миг Верджил почувствовал, как что-то внутри него встало на место. Словно он снова стал целым.       Лили склонилась к нему — резко, хищно, одним текучим движением, от которого пламя свечи дрогнуло и едва не погасло. Ее лицо оказалось так близко, что Верджил почувствовал ее дыхание на своем лице. Она пыталась заглянуть ему прямо в глаза, поймать его взгляд, удержать.       Но взгляд мальчишки норовил ускользнуть. Метался, как пойманная птица, — к ее подбородку, к алой шали на плече, к черной свече в ее руке, куда угодно, только не в эти бездонные, пугающие глаза.       Подобное вторжение со стороны посторонних всегда было для него слишком неприятным. Слишком… обнажающим. Словно тот, кто смотрит тебе в глаза, видит не только лицо, но и все, что ты прячешь внутри. Все страхи. Все слабости. Все, что ты сам о себе еще не понял. — Смотри мне в глаза, Верджил.       Голос ведьмы прозвучал тихо, почти ласково. Это не было приказом. Скорее — просьба. Но в этой просьбе ощущалось нечто неотвратимое. Словно сама реальность слегка прогнулась под весом ее слов. «Смотри в глаза».       Тихим эхом отдалось в глубине сознания. Не в ушах — где-то под черепом, в самом центре мысли. И Верджил посмотрел.       Глаза Лили завораживали своей глубиной. Как морская пучина, как колодец, уходящий в самое сердце земли, где нет ни света, ни времени, ни надежды. Они затягивали внутрь себя, норовили поглотить, растворить, разобрать на мельчайшие частицы и собрать заново — уже не прежним.       Верджил не заметил, в какой именно момент это произошло, но глаза ведьмы потеряли человеческое, и из глубины ее зрачков разлилась огненная мгла — алая, клубящаяся, живая. Словно там, за тонкой гранью радужки, пылал целый мир. Древний. Чужой.       И тогда из самой сердцевины этого пламени, из бездны, что разверзлась в глазах ведьмы, потек голос. Тихий шепот. Он звучал повсюду и нигде одновременно. Разливался в сознании Верджила, заполняя каждую клеточку, каждую мысль, каждое воспоминание. «Тебя ждет великое будущее, мой маленький герестрон. Твой великий отец — лишь часть той силы и того могущества, что суждено обрести тебе».       Слова были чужими, но отзывались внутри чем-то странно знакомым. Словно он всегда знал их. Словно они спали в его крови с самого рождения и теперь, разбуженные, начали прорастать.       По спине Верджила пробежал холодок — острый, колючий, отрезвляющий. Он хотел отвести взгляд, вырваться из этого гипнотического плена, но не мог. Тело не слушалось. Только пальцы сами собой сжались на ножнах Ямато — до побелевших костяшек, до боли.       Огненная мгла в глазах Лили всколыхнулась, пошла рябью — и вдруг погасла. Исчезла так же внезапно, как появилась. Перед ним снова были просто глаза, зеленые, уставшие, человеческие.       Ведьма выпрямилась, разрывая зрительный контакт. Огонек свечи качнулся, мигнул, но устоял. На губах Лили играла странная улыбка — не насмешливая, не добрая. Понимающая. Словно она знала, что только что показала ему, и знала, что он этого не забудет.       Верджил судорожно вдохнул, будто вынырнул из ледяной воды. Лоб покрыла испарина. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все прочие звуки.       Он смотрел на ведьму и не мог вымолвить ни слова. Вопросы теснились в голове, но застревали в пересохшем горле, не желая становиться звуком. И все же он заставил себя.       Слова вышли хриплыми, ломкими, будто он не говорил целую вечность. Голос сорвался на полуслове, но он все равно произнес — глядя ведьме прямо в глаза, в те самые глаза, что минуту назад пылали чужой, древней мглой: — Вы не человек… Кто вы?       Тишина, наступившая после этих слов, была плотной, как вода на глубине. Лили не шевелилась. Смотрела на него — долго, изучающе, будто видела впервые. Пламя свечи в ее руке подрагивало. Тени на ее лице сгустились, сделав черты острее, резче, старше.       А затем она улыбнулась — не криво, не насмешливо, как обычно. Мягко. Почти тепло. И от этой улыбки Верджилу стало еще страшнее, чем от огненной мглы в ее глазах.       Лили склонилась к самому его уху — так близко, что он почувствовал ее дыхание на своей коже: горячее, пахнущее сухими травами и пряностью. Женщина прошептала — тихо-тихо, так что слова коснулись его слуха, словно крылья ночной бабочки: — Мое настоящее имя — Лиль.       Верджил замер. Имя прозвучало в тишине как музыкальная нота — чистая, звенящая, — и сразу же растаяло, будто его и не было. Но внутри мальчишки оно осталось. Запечатлелось где-то глубоко, под сердцем, в том самом месте, где еще недавно пробудилось эхо отцовской силы. — Лиль, — повторил он, и голос его прозвучал едва слышно, словно завороженный.       Имя сорвалось с губ само, помимо воли. Легкое, короткое, но почему-то невероятно важное. Словно ключ, который однажды откроет дверь, о существовании которой он пока даже не подозревал.       Ведьма тут же поднесла указательный палец к губам — одним стремительным, но плавным движением. Глаза ее блеснули в свете свечи, и в этом блеске Верджил прочитал все без слов. Тайна. Только между нами. Никому больше.       Он кивнул — коротко, почти незаметно. Но она заметила. Уголки ее губ дрогнули в одобрительной усмешке. Лили выпрямилась, поправила алую шаль на плече и вдруг протянула ему руку.       Верджил растерялся лишь на мгновение, а затем машинально вложил свою ладонь в ее. Пальцы ведьмы сомкнулись — крепко, уверенно, но не грубо. — Скажи, Верджил, — произнесла она, выводя его из склепа. — Ты знаешь, что такое истинное зло? Вопрос повис в воздухе. И Верджил вдруг понял, что не знает ответа.