Глава 16 - Она не ушла.

Глава 16 — Она не ушла.       Верджил открыл глаза. Минут пять он вслушивался в тишину, нарушаемую монотонным тиканьем часов в глубине квартиры, глядя в потолок. В памяти стали всплывать события, как ему казалось, вчерашнего вечера. Мучительно заболело, но это была не физическая боль, как от раны, которую он больше не чувствовал. Это было куда глубже, болезненнее — осознание внезапно нахлынувшего чувства одиночества, когда воспоминания резко оборвались ее обещанием уйти, как только наступит рассвет.       Верджил зажмурился, пытаясь удержаться на грани, но прежде чем его разум успел утонуть в собственной меланхолии, в тишину, нарушаемую приглушенным ходом времени, ворвался новый звук: тихий, почти неслышный шелест перелистнувшейся страницы. Сердце пропустило удар. Он резко разомкнул веки и повернул голову на звук.       Она стояла у окна. Одной рукой привычно поглаживала живот, в другой держала книгу — ту самую, дурацкую книгу, которую он купил накануне. Верджил завороженно смотрел на ее профиль, боясь дышать, словно любое движение могло разрушить это видение. Последние лучи уходящего солнца купались в красном золоте ее волос, превращая их в расплавленный металл, а ее кожа казалась почти прозрачной в этом теплом, умирающем свете. Сейчас она была похожа на что-то невероятно хрупкое, невозможное, но настоящее. Она не ушла.       Мысль обожгла его сильнее, чем любое воспоминание о боли. Рассвет давно миновал. День клонился к закату. Минули часы, которые он даже не заметил в беспамятстве. А она все еще была здесь — живая, настоящая, шелестящая страницами в двух шагах от него. Чувство одиночества, только что сжимавшее сердце ледяными тисками, странным образом начало отпускать, уступая место чему-то такому хрупкому, почти незнакомому, отчего в груди разлилось тягучее, щемящее тепло. — Ты проснулся, наконец-то, — она, словно почувствовав на себе его взгляд, обернулась и посмотрела на него с мягкой укоризной, захлопнув книгу. — И зачем ты купил эту дурацкую книжку? — тут же спросила она. — Тебе недостаточно одной беременной дьяволицы, и ты решил обзавестись еще одной из Евиного рода?       В ее голосе звенела насмешка, но глаза выдавали совсем иное — облегчение, смешанное с той особенной, бережной нежностью. Верджил едва заметно усмехнулся. Затея действительно была глупой. — Я… — хрипло начал он, но она, не дав ему договорить, вновь заговорила, давая понять, что ответ на заданный вопрос ее вовсе не интересует — или же просто ждала этого слишком долго, чтобы сейчас тратить время на пустяки. — Как ты себя чувствуешь? — Эл приблизилась и присела на край постели, отложив книгу. — Не могу поверить, что провел в отключке почти сутки, — Верджил приподнялся и сел в постели. — Сутки? — усмехнулась Эл. — Прошло уже пять дней. Но это даже к лучшему. Организм смог спокойно восстановиться. Регенерация заработала только через несколько часов, и только тогда я смогла снять швы, чтобы избежать врастания. — Она замолчала на мгновение, и в паузе явственно прозвучало все, чего она не договаривала: бессонные ночи, дрожащие руки, страх, который она отказывалась себе позволить. — Теперь все хорошо. Теперь ты как новенький. Верджил замер, переваривая услышанное. — Пять дней, — повторил он глухо, и в этом голосе смешались удивление, вина и что-то еще, похожее на благоговение перед тем, что она все это время была рядом. — Теперь понятно, почему от меня несет, как от адской клоаки. — Признаться, воздух ты действительно не озонируешь, — посмеялась Эл, но в ее глазах вновь блеснула та самая нежность, от которой у него перехватывало горло. Верджил опустил взгляд, с силой сжав край простыни. — Спасибо… что заботилась обо мне, — произнес он с трудом, каждое слово давалось через силу. — Несмотря на то, что я подвел тебя.       Голос его дрогнул. И не от слабости — от горечи. От того, как он вновь остро ощутил собственную несостоятельность. — Если бы не ты, — тихо сказала Эл, и в ее голосе зазвучала железная уверенность, — для меня все могло закончиться еще в том переулке. — Я чувствовал единство, — Верджил наконец поднял на нее глаза, и в них была такая тоска, что она невольно замерла. — Почему триггер не сработал? — Этот вопрос мучил его сильнее любой раны. Сильнее самой боли. Эл помолчала. Взяла его руку — осторожно, так, словно боялась разбить. — Ты слишком долго вел войну на истощение с самим собой, — сказала она мягко, но без жалости. С пониманием. — Это не могло пройти бесследно. Но это не повод для отчаяния. Можно задействовать скрытый потенциал. — Что еще за скрытый потенциал? — Верджил вопросительно уставился на Эл, в его взгляде смешались недоверие и жадное любопытство. — Это есть у каждого, — пояснила она. — Люди называют это вторым дыханием. Мы называем скрытым потенциалом. — Она помолчала, подбирая слова. — Это, конечно, не сделает тебя могущественным, но это возродит тебя. — И ты знаешь способ? — Конкретного способа не существует. — Эл покачала головой. — Это то, что может произойти в самый неожиданный момент. На пике эмоционального возбуждения. Когда все или ничего. Главное — не оступиться в этот момент, не упустить шанс. — Чушь, — отмахнулся Верджил, хотя подсознательно понимал: она не будет трепаться попусту. — Никогда не слышал о таком в мире демонов, — все же высказал он сомнение. Эл пожала плечами, не собираясь его переубеждать. — Хочешь есть? — спросила она, уводя разговор в сторону. — Сейчас я больше всего хочу избавиться от этой вони, — пробурчал Верджил с такой интонацией, будто личная гигиена была вопросом чести.       Он решительно откинул простыню, укрывавшую его, намереваясь встать с кровати, но тут же резко накрылся ею обратно, словно захлопнул ловушку. Краска стыда, жгучая и непривычная, залила его лицо.       Эл тихо прыснула, деликатно отведя взгляд в сторону, чтобы не смущать парня. Ее плечи едва заметно вздрагивали от сдерживаемого смеха. — Где мои штаны? — краснея, сквозь зубы процедил он, готовый взорваться от неловкости момента. Эл поднялась с кровати, ее движения были спокойными и уверенными, будто ничего особенного не произошло. — Мне пришлось их снять с тебя, чтобы почистить, — пояснила она, направляясь к шкафу. — Они были вымазаны потрохами тварей. — Она взяла с полки чистое, пахнущее свежестью полотенце и протянула Верджилу. — И дико воняли. — В ее глазах зажглись лукавые искорки. — Не беспокойся, я никому не скажу. Ты не единственный парень, который не носит нижнего белья.       Она вновь тихо посмеялась, и Верджил выхватил полотенце из ее рук, отблагодарив колючим взглядом, в котором, впрочем, читалось скорее смущение, чем настоящий укор. — И не забудь побриться, — бросила она уже на выходе из комнаты, но остановилась в дверях, обернувшись. — Я приготовлю тебе травяной чай. Он приведет тебя в тонус. — Ее голос смягчился. — Отдохни, Верджил, но завтра нам действительно лучше свалить из этого места.       Верджил приложил руку к щеке и ужаснулся колючим зарослям на своем лице. Он провел пальцами по жесткой щетине, и уголок его губ невольно дрогнул в подобии улыбки. Она была здесь.

***

      Горячая вода смывала не только почти недельную грязь, но и что-то еще, въевшееся глубже, чем под кожу. Верджил стоял под тугими струями, уперевшись ладонями в кафельную стену, и смотрел, как вода уходит в сливное отверстие, кружась воронкой. Он не знал, сколько времени прошло — пять минут или полчаса. Пар наполнил маленькую ванную комнату, затуманил зеркало, отгородил его от внешнего мира, оставив наедине с мыслями. Она не ушла.       Эти три слова пульсировали в такт сердцу, заглушая даже шум воды. Он велел ей уйти. Даже осмелился сказать то, что претило не только его лексикону, но и самим жизненным принципам, лишь бы она наконец поняла, насколько ему важна ее жизнь и то, что она несла под своим сердцем. Она должна была уйти, чтобы сохранить это. Но вместо этого…       Верджил выпрямился, откинул мокрые волосы со лба и уставился в запотевшую плитку. В памяти всплыло то, как она сжимала в руках «Ямато». Держала так, словно делала это всю жизнь. А потом… потом она защищала их. Его.       Никто и никогда, с тех пор как мать пожертвовала собой ради их с братом спасения, не защищал его. Никто. Он остался один в мире, который хотел его сломать, и всему, чему научился, — это выживать. Сжимая зубы до скрежета. Полагаться только на собственные силы. Становиться достаточно быстрым, достаточно сильным, достаточно безжалостным, чтобы не умереть.       Мысль о том, что кто-то встанет перед ним, принимая удар на себя, была чужеродной. Оскорбительной. Ему не нужна была защита. Он сам был оружием. Острием, обращенным к миру. Но в тот вечер острие сломалось.       Верджил закрыл глаза, и под веками снова вспыхнуло воспоминание: мерзкий хруст плоти, которую вспарывает чужое лезвие. Собственная беспомощность, когда ноги подкосились, а мир накренился, и единственным якорем оставалось ее лицо. Он помнил медный, тошнотворный запах собственной крови. Помнил, как «Ямато» выпал из рук, звякнув о камень с какой-то унизительно-будничной нотой. И помнил ее. Она не дрогнула. Не закричала. Просто подняла его клинок. В ее положении. Против тварей, способных разорвать ее в клочья. Она сделала то, что не смог он.       Верджил резко выдохнул, с силой провел ладонью по лицу, стирая воду. Движение вышло грубым, почти жестоким, будто он пытался смыть не только воду, но и само наваждение. Чувство, что шевельнулось где-то в груди, было таким чуждым, что он не сразу смог дать ему имя. Не благодарность. Не восхищение. Что-то гораздо более глубокое, пугающее своей бездонностью. Оно росло из темного, давно заброшенного колодца внутри него, поднималось со дна, где покоились детские мечты о том, что кто-то придет. Кто-то, для кого ты не оружие и не угроза. Просто — свой. Она видела его слабость. Видела, как он пал. И не отвернулась.       Это знание жгло изнутри сильнее любой адской магии. Заставляло каждую клетку тела кричать о том, что он должен стать сильнее. Ради нее. Для нее. Потому что мысль о том, чтобы снова оказаться беспомощным у ее ног, была невыносима. Но еще более невыносимой была мысль о том, чтобы она когда-нибудь пострадала, защищая его. Чтобы ее решимость обернулась против нее самой. Чтобы ее смелость стала причиной ее гибели. — Хватит, — прошептал он, и голос его в кафельной тишине прозвучал глухо, но твердо.       Он обращался не к отражению в запотевшей плитке. Он обращался к той части себя, что все еще цеплялась за одиночество как за единственно возможную форму существования. Которая твердила, что близость — это уязвимость, уязвимость — это слабость, а слабость — это смерть. Но она выбрала остаться. И он, кажется, начинал понимать почему.       Верджил резко повернул кран. Шум воды оборвался, и наступившая тишина ударила по ушам, но она была другой — не давящей, как когда он очнулся. Она была напряженной. Полной ожидания. Где-то там, за тонкой стеной, ходила она. Живая. Дышащая. Ждущая.       Он насухо вытерся, на мгновение задержавшись перед запотевшим зеркалом. Провел ладонью по щеке, ощутив жесткую щетину, и криво усмехнулся. Она сказала побриться. В этом жесте впервые за долгое время не было ни насмешки, ни горечи. Было что-то другое. Что-то, отдаленно напоминающее желание быть… лучше. Достойным того, что ему дали.       Верджил взял бритву. Движения были методичными, выверенными — он вел лезвие по скуле, по линии челюсти, по шее, счищая недельную поросль. Но мысли его были далеко. Он думал о том, как выйдет сейчас на кухню, и она будет там. Будет колдовать над чаем, возможно, хмурить брови, возможно, улыбаться своим мыслям. Он представлял, как она обернется на звук его шагов. Как встретит его взглядом.       От этого простого, бытового осознания внутри разливалось то самое тягучее тепло. Не жар, не пламя — именно тепло. То, которое не сжигает, а согревает изнутри, заставляя сердце биться ровнее и чаще одновременно. То, которое он чувствовал только один раз в жизни — давно, в другой жизни, когда мать касалась его волос перед сном. Он хотел увидеть ее улыбку. Прямо сейчас.       Верджил отставил бритву, плеснул в лицо ледяной водой, разгоняя остатки оцепенения, и бросил последний взгляд в зеркало. Гладко выбритый. Почти такой же, как прежде. Почти. Потому что в глубине его глаз теперь горело что-то, чего раньше не было. Что-то, что он больше не собирался прятать.       Он туго обернул полотенце вокруг бедер, повернул ручку двери и вышел из ванной, оставив позади влажный пар и туманные зеркала. В коридоре пахло травами.

***

      Когда Верджил появился на кухне, Эл вовсю колдовала над обещанным чаем. Парень замер в дверном проеме, наблюдая за ней. В воздухе витал травяной аромат, но сквозь него пробивалось нечто иное — тот самый пряный, пьянящий запах, от которого мутился рассудок. — Почему ты не ушла? — спросил он, так и оставшись на пороге. Эл мельком взглянула на него, продолжая разливать чай. — Насколько мне помнится, — начала она спокойно, — у нас был уговор. Я остаюсь с тобой, ты учишь меня обращаться с клинком. — После того вечера мне больше нечему тебя учить, — признал Верджил. Голос звучал глухо, с нотками растерянности. Он действительно не знал, как теперь смотреть на нее. — Это звучит как комплимент, — улыбнулась Эл. — Это факт, — отрезал Верджил, решительно сокращая расстояние. Он остановился вплотную — так, что между ними не осталось пространства, и он чувствовал жар ее тела сквозь тонкий шелк халата. — Так почему же ты не ушла? — повторил он с настойчивой мольбой, вглядываясь в ее глаза. Эл поставила чашку на стол и, не отводя взгляда, чуть опустила ресницы. — Полагаю, тебе известен ответ и… Договорить она не успела. Поцелуй заглушил ее слова.       Он не планировал этого. Тело приняло решение раньше, чем разум успел выстроить хоть одну логическую цепочку. Он просто больше не мог стоять рядом и не прикасаться к ней. Губы накрыли ее — мягко, почти робко, словно он боялся: стоит сомкнуть объятия — и она растворится в воздухе.       Эл ответила не сразу. Замешательство длилось лишь миг, а затем ее руки скользнули ему на плечи, пальцы зарылись во влажные волосы на затылке. Этот жест — такой простой, такой до мурашек интимный — заставил Верджила забыть, как дышать.       Поцелуй углублялся, теряя первоначальную робость. Губы Эл были мягкими, податливыми, горячими. Руки Верджила, словно живущие собственной жизнью, скользнули по ее спине, прижимая к себе. Полотенце на бедрах ослабло, но он не обратил внимания. Все его существо сосредоточилось на единственной точке — на ней.       Не разрывая поцелуя, он приподнял Эл и усадил на край обеденного стола. Деревянная столешница была прохладной даже сквозь шелк, и она вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, ноги сами обвились вокруг его талии, притягивая ближе.       Верджил оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание, и встретился с ней взглядом. В зеленых глазах плескалось то же, что бушевало в нем, — желание, смешанное с чем-то глубоким и невозможным. — Лиль… — выдохнул он. — Не говори ничего, — прошептала она, проводя пальцами по его скуле, очерчивая линию челюсти. — Просто будь со мной.       Он склонился к ее шее, вдыхая пьянящий аромат. Губы коснулись нежной кожи у самого уха, и Эл выдохнула, запрокидывая голову. Верджил целовал ее шею — медленно, смакуя каждое прикосновение, каждую всполох дрожи, пробегавшей по ее телу. Пальцы нашли пояс халата, дернули — и шелк распахнулся, обнажая плечи.       Взгляд Верджила упал на правое плечо Эл. Чуть ниже ключицы расползлось багровое пятно — не синяк. Это был шрам, который не могла сгладить никакая регенерация. Клеймо. Причудливый узор, который он не мог не узнать: извивающийся дракон, выжженный с такой силой, что плоть запеклась причудливыми рубцами. «Ямато» оставил эту метку в тот вечер, когда Эл встала между ним и Данте. Сознание Верджила содрогнулось. Он помнил тот удар. Он вложил в него всю свою ярость, всю свою вселенскую ненависть. Но видеть последствия на ее живой, теплой коже сейчас, когда она была здесь, в его руках, дышащая и желанная, было невыносимо. — Болит? — голос сел до хриплого шепота. Пальцы дрогнули и бережно, словно прикасаясь к святыне, очертили контур дракона. — Уже нет, — тихо отозвалась Эл.       Верджил склонился и прикоснулся губами к шраму — нежно, почти благоговейно. Это был поцелуй искупления. Он воспринял эту метку не просто как рану, а как знак судьбы, выжженную связь, которую теперь ничто не могло разорвать.       Он целовал ее кожу, ложбинку между грудей, спускаясь все ниже. Губы изучали каждый дюйм, словно слепой, читающий священную книгу. Кожа Эл была горячей, пахла той самой сладостью, от которой кружилась голова. Верджил продолжал стягивать с нее халат медленно, бережно, как распускают бутон редкого цветка. Когда ткань упала на стол, открыв ее тело его взгляду, Верджил замер.       Она была прекрасна. Не той холодной, статуарной красотой, которой он когда-то бредил, а живой, пульсирующей, настоящей. Округлившийся живот, который она скрывала под одеждой, теперь был явлен ему без утайки. В этом было что-то невероятно доверительное. Он видел не просто женщину — он видел мать ребенка, которого стал считать своим безоговорочно. — Не смотри так, — улыбнулась Эл, инстинктивно прикрывая живот рукой. — Нет, — Верджил перехватил ее запястье. — Не смей. Ты… ты не представляешь, что я чувствую. Ты не представляешь, какая ты…       Он опустился перед ней на колени — жест, который еще недавно показался бы немыслимым унижением. Но сейчас не было ни гордости, ни стыда. Было лишь благоговение перед чудом, которое он держал в руках.       Губы коснулись ее живота — нежно, почти невесомо. Эл ахнула, вцепившись пальцами в его волосы. Верджил целовал ее живот, чувствуя под губами натянутую кожу и то, что скрывалось внутри. Там билась жизнь. Их общее будущее. Его наследие. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, прижимаясь губами к теплой коже, — как я боюсь тебя касаться. — Почему? — голос ее дрогнул от удивления. — Потому что я разрушаю все, к чему прикасаюсь, — признался Верджил, поднимая на нее глаза. В его взгляде плескалась такая боль, что у Эл перехватило дыхание. Он был похож на ребенка, боящегося сломать свою самую дорогую игрушку. — Ты не разрушишь, — твердо произнесла она, глядя на него сверху вниз. Ладонь легла ему на щеку, поглаживая скулу. — Не меня. Не нас.       Она потянула его вверх, заставляя подняться с колен. Руки обвили его шею, губы снова нашли его губы. Этот поцелуй был другим — требовательным, жадным, полным силы. Она целовала его так, словно хотела выжечь всю его боль, все его страхи, оставив лишь «здесь» и «сейчас».       С каждой секундой желание обладать ею становилось нестерпимым. Верджил чувствовал, как дрожит каждая клетка, как кровь стучит в висках в унисон с ее сердцебиением. Он хотел ее так, как не хотел ничего и никогда.       Не в силах больше ждать, он подхватил ее на руки. Эл охнула от неожиданности и тихо рассмеялась, прижимаясь к нему. Верджил чувствовал, как бьется ее сердце — часто-часто. Он пересек коридор, толкнул плечом дверь своей спальни и опустил свою ношу на постель так бережно, будто она была соткана из стекла.       Белоснежная наволочка стала идеальным фоном для рыжих волос, разметавшихся по подушке. Она смотрела на него снизу вверх — без тени страха или смущения, с одним лишь доверием и желанием.       Верджил замер на мгновение, вглядываясь в ее лицо, пытаясь запомнить каждую черточку. В этой интимной полумгле комнаты, погруженной в сумерки, она была для него воплощением всего, чего он был лишен, — и чего не смел желать. — Ты такая красивая, — хрипло выдохнул он, и в этом шепоте была обнаженная, пугающая искренность.       Вместо ответа Эл чуть отодвинулась, освобождая место рядом с собой, и протянула к нему руку. Верджил сбросил с бедер мешающее полотенце и лег рядом.       Он целовал ее жадно, глубоко, забывая дышать. Руки скользили по ее телу, изучая каждую впадинку, вчитываясь в каждый изгиб. Грудь, талия, бедро — он касался везде, и каждое прикосновение рождало на ее губах тихие вздохи, которые лишь распаляли его сильнее.       Эл отвечала тем же — пальцы исследовали его спину, плечи, грудь, спускаясь все ниже по рельефному животу. Когда ладонь сомкнулась вокруг него, Верджил зашипел сквозь зубы, чувствуя, как по позвоночнику пробегает разряд. Бедра невольно дрогнули навстречу. — Тише, — выдохнула Эл ему в губы, и в этом слове было столько нежности, что у него перехватило дыхание.       Ее рука двигалась медленно, дразняще, изучающе. Верджил зарылся лицом в изгиб ее шеи, пытаясь справиться с нарастающей бурей. Никогда раньше он не чувствовал ничего подобного — чтобы простое прикосновение выбивало землю из-под ног, лишало воли, разума, оставляя лишь одно — всепоглощающее желание быть с ней единым целым. — Лиль… ты сводишь меня с ума. Если ты продолжишь… — шепот у самого уха сорвался. — Я долго не продержусь. — Я знаю, — мягко улыбнулась она и перевернулась на спину. — Иди ко мне.       Сдерживая дрожь во всем теле, Верджил приподнялся, повинуясь зову. Колени раздвинули ее бедра. Взгляды встретились. В его глазах все еще жил немой вопрос: можно ли? Не причинит ли он вреда? — Все хорошо, — прошептала Эл, словно читая его мысли.       Он вошел в нее медленно, почти мучительно осторожно, чувствуя, как тугие мышцы смыкаются вокруг него, принимая. Эл выдохнула, запрокидывая голову, и этот звук блаженства стал для него лучшей музыкой. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, давая себе прочувствовать это всепоглощающее чувство единства. — Верджил… — выдохнула она, притягивая его ближе.       Нависнув над ней, опираясь на ладони и стараясь не переносить вес на живот, Верджил начал двигаться — сначала медленно, боязливо. Каждое движение было выверенным, плавным. Но тело Эл говорило с ним на языке, который невозможно было игнорировать. Она то усиливала внутренние объятия, вынуждая его входить медленно и глубоко, почти замирая внутри, то расслаблялась, позволяя ускориться.       Верджил чувствовал, как плавится ледяной контроль. Ощущение ее — горячей, влажной, сжимающейся вокруг него — было слишком совершенным. С каждым толчком внутри нарастало что-то новое, неведомое.       Эл срывалась на стоны, впиваясь ногтями в его плечи, и каждый ее звук отзывался в нем жаркой волной. Верджил уже ощущал, как нарастает давление, как дрожь пробегает по позвоночнику, как мир сужается до точки их соприкосновения. И почти на самом пике пришло иное чувство — по венам растеклось нечто горячее, как раскаленная лава. Незнакомая, пугающая мощь.       Глубоко внутри что-то щелкнуло, разорвалось, высвобождаясь. Верджил ощутил мощнейший прилив силы, словно плотина рухнула в одно мгновение. Это было не похоже на обычную активацию мощи — нет. Это было глубже, инстинктивнее. Словно сама его сущность, ведомая древним зовом, тянулась к ней, к Лиль, желая не просто обладания, а полного, абсолютного слияния.       Глаза Верджила полыхнули. Кожа на предплечьях начала менять цвет, приобретая синеватый оттенок, когти удлинились, впиваясь в простыни. Он почувствовал, как меняется лицо, как проступают демонические черты, и ужас ледяной иглой пронзил сознание сквозь пелену страсти. — Нет! — выдохнул он, пытаясь отстраниться, отпрянуть, сдержать трансформацию. — Я… я не могу… Только не сейчас.       Но Эл не отпустила. Ее руки, нежные и одновременно невероятно сильные, обхватили его лицо, заставляя смотреть на нее. В зеленых глазах не было ни капли страха — только принятие, желание и глубокая нежность. — Не сдерживай себя, — прошептала она. — Не бойся. Я не хрустальная. Я своя. — Лиль, я… — голос звучал низко, с пугающей демонической хрипотцой. — Меняется лишь форма, суть остается прежней. — Она притянула его к себе, и шепот обжег губы. — Не бойся. Дай себя мне больше.       Всего лишь на одно мгновение, прежде чем жадный поцелуй оборвал все мысли, Верджил увидел ее глаза. В них не было привычной человеческой зелени. Это были глаза древнего существа, глаза дракона, в глубине которых сияла огненная мгла, прорывающаяся сквозь бесконечную Тьму. — Дай себя мне больше, — повторила Эл в молитвенной истоме, запрокидывая голову и призывно выгибаясь ему навстречу.       Верджил замер, борясь с собой, с инстинктами, вопившими о двух противоположных вещах: защитить ее от самого себя, сбежав прочь, — и обладать ею, полностью, без остатка, по-демонически жадно. Ее слова — «Дай себя мне больше» — сорвали последние барьеры. Он перестал сражаться с собственной природой, перестал сдерживаться.       Верджил позволил трансформации захлестнуть себя. Кожа на груди и плечах потемнела, приобретая сапфировый отлив. Из-под лопаток рванули наружу крылья. Они инстинктивно распахнулись, накрывая их обоих шатром, отсекая от мира, создавая собственное пространство, наполненное лишь их дыханием и жаром тел. Он нависал над ней монолитной глыбой. Измененное преображением, но все еще узнаваемое лицо было так близко, что Эл ощущала на себе его тяжелое дыхание, прорывающееся из груди с приглушенным рыком. Она протянула руки, касаясь кончиками пальцев резко очерченных скул. — Какой же ты, — восхищенным шепотом слетело с ее уст. — Совершенство.       Не церемонясь, Верджил перехватил ее запястья и, прижимая их к подушке по обе стороны от головы, склонился над ней еще ниже. Он смотрел на нее сверху вниз, словно пытался проникнуть взором в самую ее суть, желая отыскать за этой хрупкостью ту, что способна быть с ним на равных. В глазах Эл не возник страх, присущий всем тем несчастным, которые были до нее. К жадному любопытству и страстному желанию в ее взгляде добавилось что-то узнаваемое для него. Нечто хищное. Насмешливая ухмылка тронула уголки ее губ, и пришло узнавание. — Ты моя, — прорычал Верджил, и голос, низкий, вибрирующий, отозвался резонансом в стеклах, в стенах. — Ты всегда будешь моей. — И это все? — насмешливым вызовом отозвалась Эл.       В ответ на это, прежде чем она успела бы сказать что-нибудь еще, Верджил накрыл ее рот поцелуем — глубоким, собственническим, жадным. В нем не осталось прежней робости, только первозданная, чистая страсть. Язык властно скользнул в глубину, встречая ее ответный, такой же жадный. Когтистая демоническая рука скользнула по ее боку, оставляя на коже не порезы, а дорожки обжигающе-сладкого давления, от которых по телу Эл пробегала крупная дрожь. — Иди ко мне, — выдохнула Эл, когда их губы разорвали свою дикую связь.       Он вошел в нее резче, глубже, чем мгновение назад, — и Эл вскрикнула, выгибаясь дугой. Не от боли — от полноты ощущений, от того, как идеально он заполнял ее.       Ритм их тел стал исступленным, почти неистовым. Верджил двигался во всем своем демоническом величии, и каждое его движение отдавалось в Эл вспышками ослепительного блаженства. Простыни сбились под ними, скомкались и спутались. Но внезапно он замер, чувствуя, как близок предел. Желание продлить это безумие было сильнее, чем жажда финала.       С тихим рыком, больше похожим на урчание довольного зверя, Верджил вышел из нее, оставив на мгновение пустоту и чувство одиночества.       Эл ахнула от неожиданности, но прежде чем она успела что-то сказать, сильные руки подхватили ее, переворачивая и усаживая сверху. Его демоническая плоть, все еще пульсирующая от напряжения, уперлась ей в поясницу — твердая, горячая, живая. Эл ощутила вибрацию, мелкую дрожь, которая передавалась ее телу, проникая под кожу. — Верджил… — выдохнула она, вожделенно закусив губу от ощущения прикосновений разгоряченной плоти к коже. В глазах заплясали дьявольские огоньки. — Что ты задумала? — насторожился он, осознавая, что после того, что происходило с ними сейчас, от этой женщины можно было ожидать все что угодно. — Сейчас узнаешь, — с предвкушением прошептала она.       Он ничего не ответил, только смотрел на нее снизу вверх — завораживающий, опасный, прекрасный в своей неестественной красоте. Сапфировая кожа поблескивала в полумраке, крылья распластались по постели, обрамляя их ложе. Эл медленно повела бедрами, наслаждаясь тем, как его плоть скользит по коже, оставляя влажный след.       Она потянулась рукой назад, туда, где его плоть, все еще пульсирующая и влажная от их близости, касалась поясницы. Пальцы — нежные, любопытные и умелые — скользнули по нему, и Верджил замер, превратившись в камень. Ощущение было невероятным. Прикосновение было подобно электрическому разряду, сконцентрированному в одной точке. Он еще никогда в жизни не ощущал ничего подобного, и это завораживало.       Эл изучала его демоническую плоть с тем же благоговейным трепетом, с каким он когда-то касался ее. Член Верджила в этой форме действительно отличался от человеческого — упругий, значительный, покрытый нежными и рельефными бугорками.       Кончиками пальцев Эл провела по этим выпуклостям, и Верджил выгнулся дугой, зашипев сквозь стиснутые зубы. Ощущения были настолько острыми, что граничили с болью, сведенной с невероятным, запредельным удовольствием. Мир перед глазами поплыл. — Лиль… — выдохнул он хрипло, с мольбой. — Что ты делаешь…       Она приподнялась на коленях. Свободная рука легла ему на грудь, удерживая в повиновении, а та, что была сзади, направила его в себя. Верджил чувствовал каждый дюйм своего естества, медленно погружающегося в ее жар. Упругие мышцы лона смыкались вокруг него, туго облегая каждый бугорок, каждый нерв. Эл замерла, восседая на нем, как величественная царица на адском троне. Неподвижная, прекрасная, недосягаемая. Верджил смотрел на нее снизу вверх и чувствовал, как реальность ускользает. Все, что оставалось, — это пульсация там, где они были соединены, и ее глаза, смотревшие на него с высоты. А потом мышцы ее лона начали свою дьявольскую игру.       Она сжималась и разжималась вокруг него, ритмично, умело, дразняще. Верджил застонал, выгибаясь на постели. Когти раздирали простыни в клочья. Каждое движение было подобно удару тока, посылаемому прямо в мозг.       Она играла им, как искусный музыкант играет на самом чувствительном инструменте. Мышцы сжимались в замысловатом ритме, то обхватывая, сжимая почти до боли, то скользя по всей длине вибрирующими перекатами. То немыслимо ускорялись, то замедлялись.       Верджил чувствовал, как нарастает давление, как мир сужается, как внутри закипает лава, готовая вырваться наружу.       И когда он уже был на самом пике, когда все его существо сконцентрировалось в одном-единственном желании излиться в нее, Эл сделала нечто невероятное. Она сжала его лоном так сильно, так мощно, что извержение стало невозможным. Верджил взревел.       Это не был крик боли. Это был крик существа, познавшего абсолютное, запредельное наслаждение. Оргазм накрыл сухой, слепящей волной — без излияния, но по силе превосходящей все, что он испытывал прежде. Казалось, сама душа вывернулась наизнанку. Тело выгнулось дугой, крылья беспомощно затрепыхались, ударяя по матрасу. Перед глазами взорвалась сверхновая.       Эл смотрела на него, закусив губу, наслаждаясь своей властью. Она не дала ему опомниться и начала вновь.       Теперь бедра двигались — она покачивалась из стороны в сторону, медленно, завораживающе, заставляя его скользить внутри под разными углами, чередуя новое с прежней игрой.       Он испытывал оргазм за оргазмом, захлебываясь в безумстве наслаждения, граничащего с вселенской мукой. Она брала свое, используя его как инструмент для собственного удовольствия, и Верджил, к своему изумлению, был счастлив быть этим инструментом.       Но когда он почувствовал, что в очередной раз готов взорваться, когда демоническая плоть затвердела до предела, а разум почти помутился от близости новой волны, он решил взять ситуацию под свой контроль. Когда Эл снова замедлилась, глядя на него с хитрой улыбкой, однозначно говорящей о том, что и не думает прекращать пытку, он воспринял это как призыв к действию.       Эл засмеялась, когда он рывком перевернул ее на спину, а затем так же стремительно помог перевернуться на живот. Она послушно поджала под себя колени, чувствуя тяжесть живота. Верджил, ухватив ее за волосы, потянул на себя, заставляя прогнуться в пояснице и прижаться спиной к его груди. Одной рукой он осторожно, но властно обхватил ее грудь, а другую бережно положил на живот.       Он чувствовал, как она дрожит в его руках — уже не от власти над ним, а от предвкушения. Спина прижата к его груди, рыжие волосы разметались по плечу, и этот запах — пьянящий, сводящий с ума — ударил в голову с новой силой. Ладонь на животе ощущала тепло и напряжение ее тела. — Ты думала, я позволю тебе просто играть со мной? — шепот у самого уха был подобен раскату грома. — И не отвечу тем же? Эл попыталась обернуться, встретиться с ним взглядом, но Верджил лишь сильнее притянул ее к себе, удерживая в неподвижности. — Верджил… — начала она, но он оборвал слова поцелуем в плечо. Губы скользнули выше, к шее, к мочке уха, и Эл запрокинула голову, отдаваясь этим прикосновениям.       Он двигался внутри нее медленно, почти лениво — разительный контраст с той исступленной страстью, что была прежде. Размеренные, глубокие толчки, от которых каждый нерв в теле начинал звенеть. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы непроизвольно сжимаются, пытаясь удержать его, ускорить ритм, но Верджил не поддавался, ускользая прежде, чем ловушка захлопнется. — Не так быстро, — прошептал он, и в голосе звучала усмешка. — Ты хотела поиграть? Давай поиграем.       Пальцы на груди сжались сильнее, большим пальцем он провел по напряженному соску, и Эл вздрогнула, глухой стон сорвался с губ. Верджил чувствовал, как меняется ее дыхание — становится чаще, поверхностнее. Тело выгибалось ему навстречу, бедра двигались в унисон с толчками, пытаясь вырвать желаемый ритм. — Пожалуйста… — выдохнула она. — Что — пожалуйста? — он замер внутри, остановившись на самой глубине. Полная неподвижность. Только пульсация плоти выдавала, что он все еще здесь, с ней. — Скажи, чего ты хочешь.       Эл закусила губу, пытаясь собраться с мыслями, но тело жило своей жизнью. Она попыталась двинуться сама, но рука Верджила на животе мягко, но непреклонно удержала. — Не спеши, — губы коснулись виска. — Я жду. — Хочу тебя, — выдохнула она наконец. — Хочу, чтобы ты… — Чтобы я что? — он чуть качнул бедрами — самую малость, дразняще. Эл застонала от этой пытки.       Слегка выгнувшись, она завела руку назад, обхватила Верджила за мускулистую шею и, притянув к себе, заглянула в глаза. Он замер в предвкушении мольбы, но слова, произнесенные ему прямо в губы, были просты и лаконичны: — Трахни меня. Трахни так, как это можешь сделать только ты.       На секунду обескураженный брошенной фразой, Верджил глухо рассмеялся. Этот порыв был более чем по вкусу ему. Она была великолепна в этой грубой простоте. Он убрал руку с округлившегося живота, давая ей больше свободы, и впился в губы с такой страстью, что на губах Эл проступили капельки крови.       Он вошел в нее одним плавным, но властным движением. И начал двигаться — мучительно медленно. Каждый толчок был выверенным, глубоким. Эл извивалась в его руках.       Ритм нарастал, становясь исступленным. Каждый толчок отдавался взрывом, каждое движение приближало к краю. Верджил чувствовал, как она сжимается вокруг него, как тело выгибается, как дыхание срывается на крик. — Смотри на меня, — потребовал Верджил. — Смотри на меня, когда мы будем падать. Вместе. Сейчас. Эл подняла на него глаза — зеленые, затуманенные страстью. Он вошел в последний раз — глубоко, сильно, до самого предела. И мир рухнул.       Эл закричала, выгибаясь в его руках. Оргазм накрыл слепящей волной, смывая все мысли, все чувства, оставляя только одно — пульсирующее, бесконечное блаженство. Верджил чувствовал, как лоно сжимается в неистовых спазмах, как вибрация передается собственному телу, и этого оказалось достаточно. С хриплым рыком он излился в нее, чувствуя, как горячая влага заполняет ее изнутри.       Мир возвращался медленно, кусками. Сначала — ощущение ее дрожи, затихающей под руками. Потом — собственное сердце, готовое проломить грудную клетку. Затем — тишина. Звенящая, абсолютная, нарушаемая лишь их сбитым дыханием.       Верджил все еще был в ней. Все еще тяжелый, все еще демонический. Крылья бессильно опали, втянувшись под лопатки. Он чувствовал, как пульсирует внутри, как медленно остывает их общий жар, и не делал ни малейшего движения, чтобы разорвать эту связь. — Отпусти меня, — наконец тихо попросила Эл. В ответ сильные руки Верджила лишь притиснули ее к себе еще крепче.       Сейчас все произошедшее казалось ему головокружительным, безумным сном, который мог оборваться, отпусти он ее, и все, что у него останется, — это щемящее одиночество и нестерпимая боль вспоротого сердца. — Я никуда не убегу, — мягко улыбнулась она, прекрасно понимая все, что сейчас происходит внутри него. — Нет, — отрезал он. — Я хочу принять душ, — Эл попыталась освободиться из тисков его рук. — Даже не надейся. Мне нравится, как ты пахнешь. — Верджил зарылся лицом в волосы на затылке, шумно вдыхая ее запах, и девушка вздрогнула, издав смешок. — Прекрати дурачиться, мне щекотно, — она попыталась отстранить голову, но он тут же слегка прикусил ее шею острыми клыками. Эл ойкнула и замерла. — Кажется, я перестарался. — Нет, просто я чувствую, как ты ускользаешь из меня.       Верджил уже и сам ощущал, как демоническая плоть, потерявшая прежний тонус, но все еще находящаяся в ней, сжимается и, подобно улитке, прячущейся в раковину, самопроизвольно втягивается в вертикальную расщелину в области паха. Это заставило его потерять контроль, и Эл незамедлительно воспользовалась этим, завалившись на постель.       Верджил с обескураженностью ребенка, только что узнавшего, что у мальчиков между ног не то же, что у девочек, наблюдал за тем, как сжимаются складки выступающего бугорка, скрывающего половую принадлежность. — Видел бы ты свое лицо, — расхохоталась Эл. — Готова поспорить, ты, похоже, даже не знал о его существовании. — Прекрати потешаться, — пробурчал Верджил, принимая человеческое обличье, и завалился на живот рядом с ней. — Сегодня просто вечер удивительных открытий, не правда ли? — откровенный смех Эл перешел в улыбку. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся он, зарывшись лицом в подушку, пряча смущение. — Злюка, — шутливо бросила в его адрес Эл и уже вознамерилась подняться с постели, но Верджил прервал намерение, ухватив за руку. — Куда это ты собралась? — Не знаю, как ты, но я чертовски хочу есть.       Верджил хмыкнул, но не отпустил. Вместо этого приподнялся на локте и посмотрел на нее сверху вниз. В полумраке глаза блестели с непривычной мягкостью. — Лежи, — сказал коротко и, не дожидаясь ответа, выбрался из постели.       Как только Верджил скрылся за дверью, лицо Эл изменилось. Улыбка исчезла, уступив место задумчивой серьезности. Она откинулась на подушку, устремив взгляд в потолок, и ладонь сама собой легла на живот, поглаживая округлость.