4. "Если жизнь тебя обманет..."

***

- Ваше Величество, - резкий по-военному поклон. Отблески на лакированном полу мигнули дорожкой лунного света из окна. Одинокая фигура мужчины напротив медленно развернулась, чрезмерно расслабленно и небрежно источая силу раздавить одним взглядом или словом. Лишь согнутые в неосознанном мгновении пальцы позволили бы уловить напряженность, что давно таилась в этом человеке. - Александр Христофорович... Как вам Москва? Благоприятная поездка? - светский тон ни на миг не давал усомниться, что вопрос был задан вовсе не из любопытства. Конечно, всегда был подтекст. Внутренние дела не терпели отлагательств. Тревожность подавленного восстания продолжала витать в воздухе. Даже к верноподданным, таким, каким был Бенкендорф, вопрос доверия находился в подвешенном состоянии. К счастью, не в повешенном. Впрочем, подобных мыслей у начальника третьего отделения не было. Он не видел подозрений, не чувствовал страха перед плахой. Он сам был причиной этого страха для других. Все, что крутилось в его голове перед лицом императора были официальные рапорты и государственный долг. Хотя сегодня был исключительный случай, ведь его заботило и кое-что еще. - Все было в пределах допустимого. Однако, есть некоторые непонятные мне переменные, Ваша Светлость... - Переменные... - медленно протянул император Всероссийский, делая шаг ближе к окну. Его пальцы застучали дробью по золоту подоконной этажерки. В голове Николая Павловича вероятно возникали образы самого худшего. Шепот. Ненависть. Кровь. - У Жуковского была дочь? - уточнил тревожащий его вопрос Бенкендорф. - Была? - Николай вскинул голову. В его застывших искусственным спокойствием глазах сверкнула искра растерянности. Кровавые картинки растворились, оставляя место недоумению. Ладонь на этажерке успокоилась и теперь лишь плавно располагалась на блестящей от освещения поверхности, величественным жестом заявляя, что все здесь принадлежит ему одному. - Прошу прощения за сумбурность, Ваша Светлость, разумеется, я имел ввиду, что у Жуковского есть дочь. - Верно, есть. Что-то подобное упоминалось, хотя я совершенно забыл... Но она, кажется, проживает на чужбине. Пруссия, полагаю. К чему сей интерес? Или вы, генерал, вновь желаете меня упрекнуть в чрезмерном доверии к Жуковскому? Мне кажется, я много раз повторял вам, что я бы не выбрал недостойного наставника цесаревичу, вам не кажется? - Ваше Величество, ваш выбор я никогда не поддавал сомнению, - без промедления ответил. Сухой рапорт не более, но именно это и позволяло Бенкендорфу оставаться одним из самых ближних приближенных. Будь в нем чуть больше сомнения или, наоборот, послушания, и император бы не смог ему доверять достаточно, чтобы находиться в близости пары метров. - Но по моей непозволительной небрежности, я не имел знаний о семейном положении Жуковского. Прошу меня простить. Я полагаю это своей виной, что я могу сообщить это лишь сейчас, но дочь Жуковского прибыла на родину. - Полагаю, она была на Московском балу? - Николай вновь излучал абсолютное спокойствие, в голос даже вернулись дружелюбные ноты беззаботности. Ему не было особого дела до дочери учителя своих детей, разве что легкий интерес. - И как она вам, генерал? Романтичная юная барышня? - Боюсь, что скорее обратное, - отстраненно, словно сам с собой, проговорил Бенкендорф и осекся. Подумать только, за долгие лета не было ни разу, чтобы он отвлекся в разговоре государственной важности, а ведь иных разговоров у него по сути и не было. И тем не менее, он был определенно выбит из колеи появлением казалось бы ничем непримечательной девчонки. - Александр Христофорович? - усугубляя неловкость положения позвал его император. - В таком случае, надо полагать, бездушная и сухая? - на контрасте с прежним тоном, святило Русской империи продолжал сеять беспокойство в Бенкендорфе своей внезапной шутливостью. - Я говорил с ней не более пяти минут, Николай Павлович, - Александр слегка прикрыл глаза, стараясь восстановить равновесие. - И мне не было известно, что это Жуковская... Однако у меня сложилось мнение, что она имеет чересчур вольный язык... не совсем соответствующий барышне. Более того, она умело управляется словом. - Так ли это необычно, учитывая ее семью? Конечно, дочь придворного поэта может иметь некую силу слова... - задумчиво проговорил Николай. Вопреки его привычной паранойи, слова о девушке не вызывали у него ни капли беспокойства. - Разумеется, однако она кое-кого мне напомнила... и меня очень смущает это сравнение в моей голове. - Кого могла вам напомнить эта ни в чем неповинная mademoiselle? - с намеком на смешок проговорил император. - Эта мысль может показаться вам абсурдной, Николай Павлович, но Пушкина... - Ах да, Пушкин..., а я все думал, когда вы его упомяните. Только не предполагал, что это может произойти в подобном контексте. Вы сравниваете юную барышню, впервые посетившую бал, с одним из самых спорных поэтов Петербурга? В каком именно ключе? Она пишет стихи? - Мне это неизвестно, Ваше Величество, - Бенкендорф сцепил челюсти. Зубы скрипнули. Он знал катастрофически мало информации о Жуковской, но уже осмеливался делать выводы в форме доклада императору, это было непозволительно и совсем не в его характере. Он не мог объяснить точной причины, но образ Жуковской моментально навеял в его памяти чувство дежавю. Эта девчушка веяла опасностью, но доказательств у него не было. - В таком случае, быть может, что, Александр Христофорович, вы немного зациклились на Пушкине? - насмешливый яд, на который отвечать было нельзя. На самом деле эта язвительность была несправедливой. Контроль за Пушкиным на Бенкендорфа наложил сам император. Иногда казалось, что это и было основной целью третьего отделения, а остальные задачи были лишь дополнением к слежке за поэтом. В официальных бумагах и устных приказах, конечно, все было по другому, но между строк зацикленность на Пушкине не покидала и государя. - Быть может, но не будет лишнем немного приглядеться к барышне? Ваше Величество? - Приглядитесь, генерал. - повисла пауза давящей тишины. - К слову, раз уж вы упомянули Пушкина... Он присутствовал на балу? - Да, и был непривычно тих. Если бы не произошедшее ближе к концу, я бы подумал, что месье поэта подменили, - беспристрастный тон все еще выдавал сарказм. Какой бы Александр каменной глыбой, по словам некоторых особо зарвавшихся писак, не был, а некоторые индивиды все же его эмоций сдержать не могли. - И что же было ближе к концу? - императорская сиятельная улыбка окаменела. - Крутился возле юной барышни Гончаровой, Ваша Светлость. Николай Павлович пересекся взглядом с Бенкендорфом и моргнул. Напряжение вновь растаяло. Императору Всероссийскому было совершенно наплевать на любовные похождения ранее опального поэта. Пушкин был горячо известен скандальными романами, за которые наживал много проблем, но самого императора это не волновало. - Кажется, у вас сегодня все беды от юных барышень, - пошутил Николай. - Любовь не всегда ведет к хаосу, Александр Христофорович, вот моя дорогая Александра Федоровна моя поддержка и опора. - Это не поддается сомнению, Ваше Величество. Ваша супруга безусловно идеально дополняет вас и является умнейшей представительницей прекрасного пола. Однако барышне Гончаровой всего шестнадцать, а Пушкин проявлял к ней чрезмерное внимание на танцах и явно имел большие планы, - Бенкендорф никогда не имел столь романтичных представлений о женщинах, все что его интересовало, было лишь сохранением приличий и официального этикета, но он все же старался подбирать слова, которые бы нашли отклик у Николая Павловича. - Позвольте, Александр Христофорович, но ведь и я с моей чудесной Александрой познакомился, когда ей было шестнадцать, - напомнил Николай, мыслями находясь в воспоминаниях о первой встрече с супругой. Это было проведением и царской удачей, что брак необходимый для договоренностей между странами, поразил их добрыми взаимными чувствами. - Мне это ведомо. И ваше бракосочетание было отложено, Ваше Величество, именно ввиду юности вашей супруги. Но нельзя сравнивать царственный брак с поспешным увлечением абсолютно ненадежного пройдохи, словом, поэта. Пушкин сеет беспорядки. - Оставьте это, Александр Христофорович. Чем больше любится, тем меньше бунтуется, - Николай Павлович сделал шаг от окна, с явным намеком, что эта их встреча закончена. И хотя это было замечено генералом, он все еще считал своим долгом настаивать на своем до последнего. Исключительно ради безопасности Империи и императорской семьи. - Но даже незначительные переменные могут привести к состоянию волнения, Ваше Величество, - начал говорить Александр, но был перебит. - Изложите соображение письменным докладом, генерал. У меня полуденный чай с супругой, - император улыбался, но даже в мягких чертах лица виделся отблеск раздраженного добычей хищника. Статным шагом Николай Павлович скрылся за соседним проемом, оставляя в коридорах легкое эхо своей мягкой поступи.

***

Соня сидела в экипаже, заботливо укутанная периной, и напряженным взглядом сканировала пейзажи Москвы. Разговаривать с "папенькой" не хотелось особенно сильно. Во-первых, Жуковский на самом деле не был ее отцом, и это ощущалось абсолютно странно и неправильно, во-вторых, Василий Андреевич наверняка знал свою дочь лучше прочих и мог легко понять, что Соня ею не является. - Отчего ты убежала, Liebling? - непривычно мягко уточнили у нее, и Соня перевела растерянный взгляд на Жуковского. Его печальные отеческие глаза не ругали, а словно молили о благоразумии. Это было такое нежное волнение за собственное чадо, что сердце Сони сжалось от сожаления. Ведь она не была его настоящей дочерью, эта любовь не должна была предназначаться ей. Если бы она так сбежала от своей мамы... от мыслей о маме по ее лицу скользнула нежданная слеза. Ее мамы здесь не было. Неизвестно сколько еще ей придется пробыть в этом времени, в этой прошедшей странице истории и вернется ли она вообще. - Солнце ясное, не плачь... я ведь не могу без боли душевной видеть твои слезки... - Все в порядке, papa. Я очень виновата, мне не стоило убегать... - промямлила Соня, пытаясь сдержать всхлип. Любовная озабоченность на лице Жуковского сменилась искренним умилением. Он явно расчувствовался, думая, что ее слезы вызваны его тревогой. - Не стоило. Я очень волновался за тебя, душенька. Но мне было бы больнее, если бы моя неумелая попытка вывести тебя в Московский свет заставила бы тебя терпеть одиночество в этой шумной толпе. Я ведь и забыл, душенька, как сложно порой бывает чистому сердцу во всем этом фарсе. Я очень рад, что ты наша себе подругу близкою сердцу. Я хорошо знаю Вяземских. Они очень приятные люди, пускай Петр Андреевич и обладает юношеской прытью. - Петр Андреевич упоминал, что он в некоторой немилости... - осторожно упомянула Софья, постепенно приходя в себя. Пока была возможность, ей стоило получше разобраться в том, насколько ее знания об истории совпадали с местной реальностью. - Это не стоит твоего волнения, душенька. Я даю тебе слово защитить твою дружбу с Марьей Андреевной. Я слишком многие лета твоего взросления упустил, занимаясь тем, чтобы заслужить тебе и мне крепость посреди любых бурь, - звучало очень поэтично, но Соне, к несчастью, хотелось бы услышать какую-то конкретику, вот только продолжать настаивать на подробностях было бы как минимум странно и совсем невежливо. - Но что будет, когда мы вернемся в Петербург? - зашла с другой стороны Соня. - Ах... meine liebe Tochter... In dieser Welt ist alles komplizierter, als wir es gerne hätten. Боюсь, Вяземские пока вынуждены оставаться в Москве или подмосковном имении... Но ты сможешь часто навещать Марью Андреевну. И я верю, что однажды они смогут вернуться в Петербург тоже... Я только лишь надеюсь, что Петр Андреевич не будет слишком резок в своей настойчивости на максимумах... Государь милостив, он бы принял извинения... Прости, душенька, размышления вслух. Меня самого очень заботит это очевидно глупое положение дел. - Нет-нет, papa, я думаю, ты очень верно говоришь, - решила поддержать мужчину Софья. Спустя еще некоторое время, экипаж прибыл к необходимому дому. Навстречу Соне выбежала девушка чуть ниже ростом с выбивающейся рыжеватой кудряшкой из под платка. Она засуетилась рядом, явно не знающая, что ей делать. Взглядом девчушка сверлила пол. Также не зная что сделать или сказать, Соня перевела неловкий вопросительный взгляд на Жуковского, надеясь, что тот ей что-нибудь объяснит. - Я знаю, душа, что тебе это очень тяжело, но мне пришлось сменить тебе твою camériste. Теперь за тобой будет ухаживать Варвара. Мне показалось, Софушка, тебе будет намного проще привыкнуть к сверстнице. Девица показалась мне милой и расторопной. Что ты думаешь, душенька? - Я... - Соня неловко кашлянула. В голове пронеслось миллион мыслей о том, насколько все это неправильно. Хотелось сразу отказаться и заявить, что ей не нужны слуги и она вообще против того, чтобы кто-то был слугой. Но время было не то. Отношение Жуковского скорее всего было довольно либеральным для этих лет, и ее жалобы показались бы всем бредом сумасшедшей. - Да-да... я думаю, что мы прекрасно поладим с Варварой... - Вот и чудесно, я очень рад, что ты не расстроилась, meine liebe. Варюша, проведи мою непоседу в ее покои, - Василий Андреевич весело улыбнулся горничной, которая все еще сверлила собственные туфли. Девушка встрепенулась, отвесила поклон и неуверенно взглянула на Соню, так и не сталкиваясь взглядом глаза в глаза. Несмело сделала шаг в сторону, посматривая, что Соня готова следовать за ней, и стала показывать путь к покоям. Наконец, показалась нужная дверь, и Варя ее отварила, слегка заглядывая внутрь, вероятно в качестве мер безопасности, а затем пропустила Софью вперед. Покои были просторными, со светлыми бежевыми обоями. Хотя Соня и знала, что они в этом месте лишь временно, ей все равно очень понравилось. Широкая кровать манила упасть на нее с разбега и провалиться в пуховую перину. Но вместо этого она прошла к одному из кресел возле низкого журнального столика и опустилась на его край, Варвара тут же поспешила встать рядом. Это Соню, которая ожидала, что девушка сядет в соседнее кресло, совершенно не обрадовало. Но она не решалась прямо указать на то, что ей совершенно не надо прислуживать. - Госпожа Софья, еже ли вы желаете отойти ко сну, то позвольте мне расплести вашу прическу... - тонким, слегка трясущимся голосом проговорила Варя. - Да, я и сама могу, - без задней мысли ответила Соня, лишь спустя миг застыв от взгляда огромных распахнутых глаз. - Но как же... - всплеснула руками Варя, а затем потускнела и снова опустила взгляд вниз, - я что-то сделала не так, госпожа...? - Э... нет! Расплетай, если хочешь! - в стрессе выпалила Софья, не зная, что еще ей предпринять. - То есть, ты все прекрасно делаешь! Тебя зовут Варя, да? Я очень рада с тобой познакомиться! У тебя очень милые волосы, рыжий-огненный цвет всегда казался мне чарующим! Широкие глаза напротив начали наполняться слезами, и Соня почувствовала еще большую панику. Ей вовсе не хотелось довести эту девушку до слез. - Вы очень добры ко мне, госпожа Софья, - Варвара склонилась в поклоне, но затем, подняв голову, вдруг улыбнулась неуверенной, но солнечной улыбкой, позволяя Соне хоть немного вздохнуть. - Я буду очень верно вам служить и помогать всем, чем смогу. - Ох, ну что ты... - Соня замолчала, не зная как исправить ненавистное ей неравенство. - Варя, скажи, а сколько тебе лет? - Семнадцатый год пошел, госпожа Софья, - улыбнулась Варя, вставая сзади и перебирая ее волосы, вынимая шпильки. Соня прикусила язык. Ну разумеется, ведь Жуковский сказал, что они сверстницы. Просто Варя казалась такой юной и ранимой, что ей подумалось, что она, не дай Боже, может оказаться младше... Хотя даже в этом возрасте они все еще были детьми. - Варя, ты можешь меня звать просто "Софи", мы ведь одного возраста... - Госпожа Софья... - пальцы, касающиеся ее волос, застыли. - Вы очень... очень! Добры! Но это было бы очень нечестиво с моей стороны воспользоваться вашей Святой душевной чистотой... Я благодарна вам за вашу ангельскую милость и не знаю слов, чтобы описать как... - Я... всего лишь говорю, что думаю, - Соня внутри взрывалась от неловкости и разочарованности в местном обществе, которое заставило эту девушку такое говорить за какую-то мелочь... - Варя, зови меня "Софи", пожалуйста, ты меня очень этим обрадуешь. - Если... если же вы так хотите, госпожа Софья... то есть... С-софи... - заикаясь проговорила Варя, вновь возвращаясь к ее волосам. Когда все шпильки были выпущены, мягкая россыпь пшеничных волос упала на Софьины плечи. Она взглянула в отражение большого зеркала напротив, где они отражались вместе с Варей. Все та же Соня. С теми же еле заметными ямочками и тусклыми ресницами. Родное отражение согревало душу. Хотя впервые она подумала, что действительно чем-то похожа на Жуковского. То ли формой носа, то ли разрезом глаз. Это осознание было таким странным и неожиданно больным, что ей снова захотелось плакать. У ней был новый отец и новая жизнь. Но ее настоящая жизнь все еще щемила сердце отчаянием и тягостной разлукой. Варя оставила ее отходить ко сну, и Софья свернулась калачиком на большой постели в полном одиночестве. Взгляд скользнул к окну, в котором в свете непогашенной свечи мягко падал кружевом снежных хлопьев снег. "Если жизнь тебя обманет, Не печалься, не сердись! В день уныния смирись: День веселья, верь, настанет. Сердце в будущем живет; Настоящее уныло: Всё мгновенно, всё пройдет; Что пройдет, то будет мило." - пробормотала Соня знакомые строки и закрыла глаза, погружаясь в сонную дрему темной ночи.