Глава 15. Турнир. Дьявол среди людей.

Глава 15. Турнир. Дьявол среди людей.

Часть 1. Ночь в «Эросионе». Повар, швея и страж. Слухи распространялись быстрее, чем пожар в сухой траве. Быстрее, чем чума в трущобах. Быстрее, чем сплетни за бокалом вина в аристократических гостиных. В Орарио, городе, где новости были валютой не менее ценной, чем магические камни, имя «Багровый Дьявол» взорвало информационное пространство, как боевая магия высшего уровня. За час нет, за полчаса все узнали: он здесь. Тот, кто в одиночку уничтожил сотню бандитов и третьего уровня. Тот, кто охотился с неприступной Артемидой. Тот, кто без Фалны, без благословения, без семьи совершил то, что не под силу многим опытным авантюристам. Боги, которые ещё вчера скучали на своих пирах, зашевелились, как потревоженный муравейник. Их дети — авантюристы, разведчики, шпионы — получили приказы: найти, наблюдать, собрать всё, что можно, о «Багровом Дьяволе». Места в Колизее, которые ещё час назад никого не интересовали, раскупались со скоростью, от которой у казначеев гильдии закружились головы. Ложи для знатных гостей были забронированы на дни вперёд. Агенты семей богов носились по городу, пытаясь договориться о личной встрече с легендой. Ночной Орарио всегда был оживлён. Но сегодня он буквально кипел, как вода в котелке на раскалённой печи. Люди сновали туда-сюда, строили планы, плели интриги, делали ставки. В тавернах только и говорили, что о послезавтрашнем турнире и о таинственном воине, который на него заявился. А виновник всего этого переполоха стоял на кухне «Эросиона» и пытался не чихнуть. В пятнадцатый раз. Чих! — едва слышно, втянув воздух в себя, так что звук получился какой-то придушенный, жалобный. — Чёрт возьми, — тихо пробормотал он себе под нос, потирая нос тыльной стороной ладони. — Я что, заболел? — Он замер, прислушиваясь к своим ощущениям. — Я вообще могу заболеть? Я же нежить. Он постоял ещё немного, прислушиваясь к странному щекотанию в носу, но, к счастью, всё стихло. Тогда он наконец огляделся. Кухня оказалась просторной, чистой и, что самое важное, очень хорошо оснащённой. Вдоль одной стены стояла большая, сложенная из тёмного кирпича печь, которая своим видом внушала уважение даже человеку, совершенно не разбирающемуся в кузнечном деле. Чугунные дверцы, массивные заслонки, ровная кладка — здесь явно работали лучшие мастера. Рядом, на металлической перекладине над открытым очагом, висел котелок, а сам очаг был окружён полукруглой стеной из грубого камня, которая удерживала тепло. Местами камень был покрыт слоем сажи, и от него веяло жаром, который чувствовался даже на расстоянии. На полках вдоль стен стояли десятки тарелок, мисок, кастрюль разных размеров. В углу высился большой деревянный ящик с откидной крышкой. Рю подошёл к нему, открыл и замер. Внутри, аккуратно разложенные по корзинам и мешочкам, лежали все мыслимые и немыслимые ингредиенты. Морковь, лук, картофель, капуста, помидоры — свежие, упругие, явно только что с грядки. Мясо: курица, свинина, говядина, какие-то нарезанные ломтиками стейки. Сыры — целая коллекция, от мягких сливочных до твёрдых с острой корочкой. Яйца в корзинке, молоко в глиняном кувшине, масло. А на отдельных полках — баночки со специями, соусами, травами. — Ну, — выдохнул Рю, — с голоду не умрём. Он подошёл к подоконнику, где лежала простая резинка для волос, и ловко собрал длинные белые пряди в низкий, тугой хвост. — Так можно не переживать, что волосы попадут в еду, — объяснил он сам себе, проверяя, всё ли убрано. Затем снял с крючка у двери коричневый фартук — плотный, с длинными завязками — и накинул его на шею. Завязал сзади, слегка похлопал по груди, проверяя, не мешает ли. — Начинаем. Он ещё раз оглядел ингредиенты, прокручивая в голове варианты. Женщины не ели с самого утра. Нужно было приготовить что-то сытное, но лёгкое — впереди у них рабочая ночь, и тяжелая пища могла сказаться не лучшим образом. — Система, — мысленно позвал он. — Дай три лёгких рецепта. [Доступные рецепты: Сырный суп-пюре (прост.)Омлет на молоке (прост.)Салат с капустой, кукурузой, помидорами и сыром (прост.)] [Для приготовления «Сырного супа-пюре» требуются: Сыр плавленый сливочный — 200 г Картофель — 5 шт. Лук репчатый — 1 шт. Морковь — 1 шт. Чеснок — 2 зубчика Вода — 2 л Масло растительное — 2 ст. ложки Соль, перец чёрный молотый — по вкусу] [Для приготовления «Омлета на молоке» требуются: Яйца — 4 шт. Молоко — 100 мл Соль — по вкусу Масло растительное — 1 ст. ложка] [Для приготовления «Салата с капустой, кукурузой, помидорами и сыром» требуются: Капуста пекинская — 220 г Помидоры — 200 г (2 шт.) Кукуруза консервированная — 150 г Сыр твёрдый — 70 г Яйца — 2 шт. Сметана — 3 ст. ложки Горчица — 1 ч. ложкаСоль — 1 ч. ложка] Рю кивнул. Рецепты загрузились в его память, разложившись по шагам, как всегда бывало с системными подсказками. Он подошёл к печи, открыл чугунную дверцу и забросил внутрь несколько поленьев. Пламя, уже тлевшее в золе, с радостью лизнуло сухое дерево, и через минуту в печи весело затрещало. Вторую партию дров он добавил в очаг под котелком. Найдя в шкафу большую кастрюлю, Рю набрал в неё воды из бочки в углу — вода была холодная, чистая, пахнущая колодцем — и поставил на плиту. Вторую, поменьше, повесил на крюк над очагом. Вода закипит быстрее, если пламя будет лизать дно, а не бока. Пока вода нагревалась, Рю взял нож. Нож был хороший. Тяжёлый, с широким лезвием из тёмной стали и деревянной рукоятью, отполированной до гладкости. Он взвесил его в руке, привыкая к балансу, и приступил к работе. Картофель он резал первым. Лезвие входило в клубни с тихим, ровным чвок, разделяя их на аккуратные, одинаковые кубики. Рю работал быстро, почти не глядя — его пальцы двигались сами, подчиняясь мышечной памяти, которой у него, впрочем, никогда не было. Система просто знала, как это делается, и передавала знание ему. Лук он нарезал тонкими полукольцами — прозрачными, почти невесомыми. Глаза защипало, но он даже не поморщился. Морковь — тонкой соломкой, чтобы быстрее разварилась. Чеснок — мелко-мелко, почти в кашицу. Когда вода в кастрюле на плите закипела, он бросил туда картофель. Вторая кастрюля над очагом тоже закипала, но там вода пока была не нужна. Взяв сковороду, Рю поставил её на плиту рядом с кастрюлей, налил масла, бросил лук и морковь. Они зашипели, зашкворчали, и воздух на кухне наполнился сладковатым, уютным ароматом жареных овощей. В этот момент в дверях кухни показалась маленькая рыжая голова. — Рю-сама! — Харухиме влетела в кухню, как маленький ураган, и тут же остановилась, поражённая запахами. Её ушки дёргались, ноздри трепетали, хвост замер в напряжённом ожидании. — Что вы готовите на этот раз? Суп? Или что-то другое? Рю, не отвлекаясь от помешивания овощей, ответил: — Три блюда. Сырный суп-пюре, салат с капустой и кукурузой, омлет на молоке. Харухиме судорожно сглотнула. Её глаза стали огромными, и в них, казалось, отражались все блюда сразу. — Вкусно будет? — спросила она, хотя ответ уже знала. — Постараюсь. Рю ловко снял сковороду с плиты, переложил лук и морковь в кастрюлю с картофелем, добавил чеснок, посолил, поперчил. Накрыл крышкой, убавил огонь и только тогда повернулся к Харухиме. — Скоро всё будет готово, — сказал он, глядя на неё сверху вниз. — А пока есть работа. Нужно подготовить место. Накрыть на стол скатерть, поставить тарелки, ложки, вилки, чашки. Справишься? Харухиме буквально засияла. Её хвост заходил ходуном, уши встали торчком, глаза загорелись. — Да, Рю-сама! — воскликнула она, и в этом «да» было столько энтузиазма, что хватило бы на целый отряд новобранцев. — Я не подведу! Рю улыбнулся уголками губ и кивнул в сторону шкафа у стены: — Там найдёшь скатерть и столовые принадлежности. Вперёд. Харухиме кинулась к шкафу, насколько позволяли её маленькие ножки и длинное кимоно, которое она то и дело подбирала, чтобы не споткнуться. Рю покачал головой, провожая её взглядом, и вернулся к плите. Запах, который витал на кухне, становился всё гуще, насыщеннее. Жареные овощи отдали свой аромат бульону, картофель разваривался, и вскоре всё это должно было превратиться в нечто прекрасное. Рю открыл крышку, проверил — картофель легко протыкался ножом. Он слил часть воды, оставив ровно столько, сколько нужно для супа-пюре, и начал разминать всё прямо в кастрюле деревянной ложкой с длинной ручкой. Пюре получалось густым, однородным, аппетитно-золотистым. Он добавил плавленый сыр, нарезанный кубиками, и начал медленно помешивать, чтобы сыр разошёлся, не оставляя комков. Тем временем Харухиме уже почти закончила с сервировкой. Скатерть — белую, с вышитыми по краям золотыми цветами — она расстелила на большом столе в соседней комнате, старательно разгладив каждую складку. Тарелки расставила по кругу, каждую проверив, не осталось ли на ней пятен. Ложки и вилки положила справа, чашки — слева. Когда Рю вышел взглянуть, она уже поправляла салфетки, высунув язык от усердия. — Молодец, — похвалил он, и девочка просияла. Он вернулся на кухню, чтобы заняться салатом. Пекинскую капусту он нарезал тонкими, почти прозрачными лентами, помидоры — дольками, вынимая семена, чтобы салат не был слишком водянистым. Яйца, сваренные вкрутую — он успел поставить их вариться сразу после того, как Харухиме ушла накрывать стол, — почистил и нарезал кубиками. Сыр натёр на мелкой тёрке. В отдельной миске смешал сметану, горчицу, соль — получился густой, ароматный соус. Всё это он выложил в большую салатницу, добавил кукурузу, перемешал, пробуя на вкус. Немного острее, — решил он и добавил ещё чуть-чуть горчицы. Суп-пюре тем временем дозревал. Рю помешивал его, следя за консистенцией, и когда сыр полностью растворился, а суп стал гладким, бархатистым, он снял его с огня и накрыл крышкой — пусть настоится. Остался омлет. Рю взял сковороду поменьше, поставил на плиту, добавил масла. Пока оно нагревалось, разбил в миску десяток яиц. Скорлупа лопалась с сухим щелчком, желтки падали в миску один за другим, ярко-оранжевые, с тугими, выпуклыми поверхностями. Он добавил молоко, соль и начал взбивать венчиком. Движения были быстрыми, круговыми, и вскоре яйца превратились в однородную, чуть пенящуюся массу цвета топлёного молока. Масло на сковороде зашипело. Рю вылил яичную смесь, и она мгновенно начала схватываться по краям, образуя нежную, золотистую корочку. Он убавил огонь, аккуратно потянул края лопаточкой к центру, давая сырой массе растечься по освободившемуся месту. Запах на кухне стал просто невероятным. Тонкий, сливочный, с нотками молока и свежих яиц, он смешивался с ароматом супа и салата, создавая ту самую симфонию, которая заставляет желудок урчать, а слюнки — течь. Продолжая готовку он почувствовал на себе два взгляда. Обернувшись он увидел как в дверном проеме выглядывали две головы. Первая — со светло-голубыми волосами, собранными в высокий пучок, и выразительными синими глазами. Во рту у неё была тонкая палочка, которую она нервно покусывала. От неё исходил лёгкий холод — не враждебный, скорее... отстранённый. Вторая — с длинными, ярко-голубыми волосами, которые спадали почти до пояса, и тёмно-синими глазами. В ней чувствовалось что-то неуловимо знакомое — то самое очарование, которое Рю уже ощущал раньше. Не такое сильное, как от Гефны, но оно было. Оно заставляло смотреть на неё чуть дольше, чем следовало. Но он отбросил эту мысль. Сейчас не время. Они вошли в зал и замерли. Все. Как одна. Взгляды, которые они бросили на стол, были полны голода. Но потом их взгляды переместились на него. На его лицо. На волосы, собранные в хвост. На руки всё ещё влажные после мытья. На фартук, повязанный поверх простой одежды. И голод сменился чем-то другим. Тем, что Рю уже начинал узнавать. — Вы что-то хотели, дамы? — спросил он, слегка наклонив голову набок. Вторая, та, с длинными голубыми волосами, открыла рот, чтобы сказать что-то — судя по выражению лица, что-то откровенное и, возможно, даже неприличное, — но ей тут же зажали рот подруги. Первая, с палочкой во рту, просто прикрыла ей рот ладонью, а третья, розоволосая, схватила за руку и дёрнула назад. — Просим прощения, господин Санг, — сказала первая, и в её голосе слышалось смущение. Её щёки чуть порозовели. — Мы просто почувствовали невероятный запах и не могли устоять. Это... это вы всё приготовили? Остальные две синхронно кивнули, не сводя с него глаз. Рю слегка улыбнулся. Уголки его губ дрогнули, и на лице появилось то самое выражение, от которого, как он уже успел заметить, у женщин начинали бешено колотиться сердца. — Скоро всё будет готово, — сказал он. — После ужина я займусь шитьём. Пожалуйста, уведомите всех, что нужно починить. Две женщины тут же закивали, и судя по топоту, который раздался в коридоре через секунду, они побежали. Очень быстро. — Ну, — пробормотал Рю, возвращаясь на кухню, — по крайней мере, они не умерли с голоду. Вернувшись к готовке продолжая процесс от которого шел белый дым и аппетитный запах. Запах, который витал на кухне, стал настолько густым, настолько аппетитным, что, казалось, сам воздух превратился в нечто осязаемое. Он просочился сквозь стены, пробрался в каждый уголок «Эросиона», а потом, словно решив, что этого мало, выплеснулся на улицу, в ночной Орарио. Прохожие, направлявшиеся по своим делам, замедляли шаг. Кто-то останавливался, поводя носом, кто-то оборачивался, пытаясь понять, откуда исходит этот дразнящий, обещающий что-то невероятно вкусное аромат. Один толстяк в дорогом камзоле буквально застыл посреди тротуара, закрыв глаза и вдыхая полной грудью. — Что это? — спросил он у спутника, голодно сглатывая. — Где это готовят? — Из «Эросиона» тянет, — ответил тот, кивая на чёрные двери с золотыми прожилками. — Но они же бордель, откуда там такая еда? — Не знаю, но я готов заплатить за ужин любые деньги. Они переглянулись и, не сговариваясь, двинулись к входу, хотя изначально направлялись совсем в другое заведение. Но хуже, в разы хуже, было женщинам внутри «Эросиона». Те, кто не ел с самого утра, теперь сидели в своих комнатах, накрывая рты руками, чтобы не застонать от голода. Запах пробирался под двери, сквозь щели, проникал в каждый уголок, заставляя желудки урчать, а слюнки течь. — Если он не накормит нас в ближайшее время, — простонала одна из девушек, уткнувшись лицом в подушку, — я умру. Просто умру. — Я готова съесть свою туфлю, — отозвалась другая. — Ту самую, новую, за которую я три месяца копила. — Терпите, — раздался голос Марики из коридора. — Скоро ужин. — Госпожа, когда «скоро»? Через минуту? Через пять? Я считаю секунды! Марика не ответила. Она сама стояла у себя в комнате, прикрыв глаза, и с наслаждением вдыхала аромат, поднимающийся снизу. Рю не подозревая о своих действиях сейчас аккуратно свернул омлет в трубочку прямо на сковороде, переложил на разделочную доску и нарезал толстыми, сочными ломтями. Внутри он остался нежным, чуть влажным, а снаружи — румяным, аппетитным. — Всё, — сказал он себе, вытирая руки о фартук. Суп он разлил по глубоким тарелкам, украсив каждую веточкой укропа и каплей сливок, которые, растекаясь по золотистой поверхности, создавали замысловатые узоры. Омлет разложил на отдельном блюде, посыпав зеленью. Салат поставил в центре. Хлеб, нарезанный толстыми ломтями, — в плетёной корзине. Он взял колокольчик, стоявший у двери, и вышел в обеденный зал. Картина была умиротворяющей. Харухиме уже сидела на своём месте, сложив руки на столе и глядя на пустые тарелки с таким благоговением, будто перед ней было произведение искусства. Скатерть сияла белизной, приборы блестели, и во всём этом чувствовался порядок, которого, по слухам, в борделях обычно не бывает. — Ужин готов! — крикнул он звоня колокольчиком, и его голос, обычно глухой и сдержанный, прокатился по заведению, достигая самых дальних комнат. Он развернулся и пошёл обратно на кухню, чтобы сполоснуть руки. И тут же услышал топот. Множество ног. Торопливых, но при этом пытающихся сохранить достоинство. Шёпот, смешки, восклицания. — Ох, как пахнет! Я сейчас с ума сойду! — Мы не ели с утра! С утра, Мери! Я уже готова съесть эту скатерть! — А я говорила, что он умеет готовить! Говорила! — Ты говорила, что он умеет убивать. Готовить — это другое. — А я говорила, что если он умеет убивать, то и готовить сможет! Это всё навык рук! — Ты ничего такого не говорила! — Ну теперь говорю! Рю вышел из кухни как раз в тот момент, когда женщины входили в обеденный зал. Их было человек двадцать — те, кто жил в «Эросионе» постоянно, и те, кто только начинал здесь работать. Во главе шла Марика, величественная, как всегда, но в её походке чувствовалась торопливость, которую она старалась скрыть. За ней, чуть позади, шли трое, которые привлекли его внимание ещё раньше. Через пять минут всё было готово. Суп, омлет, салат, хлеб, чай — всё стояло на столе, дышало паром и источало такие ароматы, что у Рю, который не нуждался в обычной еде, заурчало в животе. Он вышел в зал, где женщины уже расселись по местам, но не прикасались к еде. Ждали. Смотрели на него. — Всё готово, — сказал он. — Приятного аппетита. Он уже собрался уйти, когда заметил, что Марика смотрит на кучу ткани, сложенную на соседнем стуле — платья, простыни, наволочки, всё то, что требовало починки. — Леди Марика, — сказал Рю, подходя к стулу и забирая ткань. — Это всё, что нужно починить? — Да, — кивнула она, всё ещё глядя на него. На его лицо. На его руки, которые держали её вещи с такой осторожностью, будто они были хрупкими. — Хорошо. Где у вас иглы и нитки? — В соседней комнате. Это комната Аники. — Марика указала на дверь слева. — Там всё, что нужно. Берите все что нужно. Рю кивнул и повернулся к Харухиме, которая уже сидела за столом и смотрела на еду так, будто видела её впервые в жизни. — Харухиме, идём. Ещё есть работа. — Да, Рю-сама! Девочка спрыгнула со стула и побежала за ним, на прощание бросив тоскливый взгляд на тарелку с омлетом. Как только они вышли, Марика хлопнула в ладоши. — Так, девочки! — её голос, властный и весёлый, вернул всех к реальности. — У нас пятнадцать минут на всё. Налетаем! — Да! — хором ответили женщины и тут же забыли о приличиях. Первая ложка супа отправилась в рот самой младшей из них, той, с каштановыми волосами и веснушками на носу. Она замерла. Глаза её расширились. А потом из её горла вырвался звук, который можно было описать только как «М-М-М-М-М-М-М-М!». Она замычала так громко, так протяжно, так неприлично, что все за столом остановились и уставились на неё. — Это... это... — она пыталась подобрать слова, но не могла, потому что уже набирала следующую ложку. — Это... не суп! Это нектар! Это амброзия! Я чувствую каждый ингредиент! Каждый! Она застонала от удовольствия, и этот стон был таким, что несколько её соседок покраснели. — Девочки, — сказала одна из них, та, с короткой стрижкой, — мне кажется, или она сейчас кончит прямо за столом? — Не мешайте ей наслаждаться! — рассмеялась другая, но сама уже пробовала омлет. И тут же замычала. Громко. Неприлично. С наслаждением. — Бо-о-оже! — выдохнула она, откидываясь на спинку стула. — Он такой нежный! И тает во рту! Как он это сделал? Как?! Все тут же принялись накладывать себе еду, забыв про всякие приличия. Кто-то черпал суп прямо из общей кастрюли, кто-то отщипывал омлет пальцами, не дожидаясь, пока дойдёт очередь до тарелки. И каждый первый глоток, каждый первый кусок сопровождался протяжным, сладким «М-м-м-м!». — Этот суп... он как объятие! — воскликнула одна. — А салат! Салат такой свежий, такой хрустящий! И соус! Что это за соус? — Горчица со сметаной, — ответила та, что пробовала первой, уже накладывая себе вторую порцию салата. — Но как он угадал пропорции? Идеально! — А омлет! — третья, с длинными чёрными волосами, прижимала руки к груди. — Я никогда не ела такого омлета. Он как облако! Пушистый, нежный, тает! Марика, сохранявшая достоинство ровно до того момента, как попробовала суп, тихо, но выразительно выдохнула: — Боги... — Что, госпожа? — тут же спросила сидящая рядом. — Я... я не могу поверить, что это приготовил человек, который сегодня покалечил троих отбросов и спас Рена, — сказала она, снова зачерпывая суп. — У него талант. Нет, не талант. Дар. — Дар убивать и готовить? — хихикнула одна. — Дар быть идеальным, — поправила Марика, и все замолчали, потому что, по сути, она была права. — Я хочу, чтобы он был моим мужем, — вдруг заявила та, что мычала громче всех. — Ты и всех хочешь, чтобы они были твоими мужьями, — фыркнула её соседка. — Но не все умеют так готовить! И убивать! И шить, между прочим! — Он ещё и шить будет, — напомнила другая. — Сейчас там, в комнате Аники, штопает наши платья. — Если он испортит моё любимое... — Ты сама говорила, что оно уже испорчено. — Да, но если он сделает его ещё хуже... — Ты же видела его руки. Такими руками невозможно испортить. Женщины переглянулись и, не сговариваясь, посмотрели на дверь, за которой скрылся Рю. В их глазах горел один и тот же огонь. — Я хочу его, — прошептала одна. — Я тоже, — отозвалась другая. — И я, — третья. — Девочки, — строго сказала Марика, но в её голосе не было силы, потому что сама она думала о том же. — Мы работаем. У нас скоро клиенты. — После такого ужина мне никто не нужен, — вздохнула та, что мычала громче всех. — Только он. — И мне. — И мне. — Даже не начинайте, — Марика покачала головой. — Ешьте, пока не остыло. Но сама она ела медленно, смакуя каждый кусочек, и думала о том, что за человек этот Рю'Санг. Что за существо, которое может убивать, готовить, шить — и делать всё это одинаково хорошо, с одинаковой грацией, с одинаковой отрешённостью. В комнате Аники Рю сидел за маленьким столиком, разложив перед собой одежду, требующую починки. Харухиме стояла рядом, внимательно следя за его движениями. — Рю-сама, — спросила она тихо, — вы правда умеете шить? — Увидишь, — ответил он, рассматривая первое платье. [Навык: Швейное мастерство. Ур. 2 (Ученик).] [Система: Доступные методы починки: штопка, замена пуговиц, подрубка края, мелкий ремонт.] Рю оглядел платье — нежно-голубое, с кружевной отделкой по краю. Разрыв шёл по боковому шву, там, где ткань истончилась от времени. Не сложно. Он взял иглу — тонкую, с маленьким ушком — и нить, которую нашёл в шкатулке Аники. Нить была почти того же цвета, что и платье, чуть темнее, но это даже лучше — шов будет незаметным. Первый раз он вдел нитку в иголку с первого же движения. Харухиме ахнула. — Как вы так быстро? — Руки помнят, — ответил Рю, хотя на самом деле «помнила» система. Он начал штопать. Движения его были точными, ровными, почти механическими. Игла входила в ткань и выходила из неё с равными промежутками, стежок за стежком, нить ложилась ровно, не перекручиваясь, не стягивая ткань. Он работал быстро — гораздо быстрее, чем могла бы любая швея, — но при этом каждое движение было выверено, словно он делал это всю жизнь. Через три минуты разрыв исчез. Рю провёл пальцем по шву — ровно, гладко, почти незаметно. — Готово, — сказал он, откладывая платье в сторону. Харухиме наклонилась, рассматривая работу. Её глаза расширились. — Не видно! — воскликнула она. — Совсем не видно! — Так и должно быть, — Рю взял следующую вещь — простыню, разорванную по краю. Эта работа была грубее, быстрее. Он не старался сделать шов незаметным — важно было, чтобы простыня держалась. Крупные, ровные стежки ложились один к одному, и через пять минут простыня была готова. — Рю-сама, — Харухиме тихо складывала готовые вещи в аккуратную стопку, — вы умеете столько всего! Это невероятно! — Ничего такого, — ответил Рю, берясь за третье платье — тёмно-вишнёвое, с оторванной пуговицей на поясе. — Просто обычная работа. — Но вы и готовите, и шьёте, и бандитов убиваете! — не унималась девочка. — Это не «ничего такого»! Это... это как герой из сказки! Рю усмехнулся, вдевая нитку в иглу. — В сказках герои обычно не шьют и не готовят. Они сражаются с драконами и спасают принцесс. — А вы? — спросила Харухиме, и в её голосе послышалось что-то очень серьёзное. — А я, — Рю закрепил пуговицу, проверил, крепко ли держится, — я просто делаю то, что нужно. Здесь и сейчас. Он отложил платье и взял следующий предмет — наволочку с порванным уголком. Работа пошла быстрее — его пальцы привыкли к игле, движения стали ещё более уверенными. Харухиме молча складывала готовое, иногда поглядывая на него с таким выражением, которое трудно было описать. Восхищение, да. Но ещё — благодарность. И что-то тёплое, что делало её ушки мягкими, а хвост — пушистым. Через пятнадцать минут стопка готовых вещей была выше, чем сама Харухиме. — Всё, — сказал Рю, откладывая последнюю наволочку. — Можешь идти отдыхать, Харухиме. Ты заслужила. — М-м-а-а-а-мм... — протянула девочка, и её глаза, которые уже начали слипаться, вдруг снова распахнулись. — Я не хочу спать! Рю посмотрел на неё. Под глазами у неё залегли тени, ушки слегка поникли, но она упрямо сжимала кулачки. — Верю тебе, — сказал он, и в его голосе послышалась усмешка. — Но телу нужен отдых. Поняла? — Да, Рю-сама... — голос её был уже сонным, и она зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Можешь отдохнуть в моей комнате, — сказал Рю, поднимаясь. — Тебе её покажут. Пошли. Он взял стопку готовых вещей, и они вышли в коридор. В обеденном зале уже никого не было — только пустые тарелки, дочиста выскобленные, и чашки, из которых выпили весь чай. Даже хлеб закончился — от корзины осталось несколько крошек. Рю покачал головой. Они прошли в главный зал. Марика уже была там, раздавая последние указания девушкам, которые поправляли платья, причёски, макияж. Увидев Рю, она улыбнулась. — Господин Санг, ужин был превосходен. Ваша готовка... — она запнулась, подбирая слово, — ...божественна. Мои девочки в полном восторге. — Я рад, что вам понравилось, — ответил Рю, ставя стопку одежды на стул. — Я закончил с починкой. Можете забрать. Марика подошла, взяла верхнее платье — то самое, нежно-голубое — и повертела в руках. Её глаза расширились. — Вы... вы уже закончили? — переспросила она, не веря своим глазам. — Всю эту кучу? За пятнадцать минут? — Да, — Рю взял Харухиме на руки. Девочка уже клевала носом, прижимаясь к его груди. — Можете проверить. Если что-то не так — скажите, я переделаю. Марика молча осматривала платье, водила пальцами по шву, пытаясь найти место разрыва. Не нашла. Она взяла следующее — тёмно-вишнёвое, проверила пуговицу. Пуговица держалась крепко, ровно, как будто никогда и не отрывалась. Она подняла глаза на Рю. В её взгляде было что-то новое. Не просто благодарность. Не просто восхищение. Что-то более глубокое, более личное. — Господин Санг, — сказала она, и голос её был тих, но в нём слышалось напряжение, — вы... вы не перестаёте меня удивлять. Рю кивнул, не обратив внимания на её тон. — Теперь, когда я закончил с остальным, я приступлю к охране, — сказал он. — Да, — Марика взяла себя в руки. — Приступайте. Рю развернулся и пошёл к своей комнате, чтобы уложить Харухиме. Женщины, до этого молча наблюдавшие, бросились к стопке готовых вещей. Одна взяла своё платье, прижала к груди, провела пальцами по шву. Вторая нашла свою наволочку, повертела, осмотрела. — Идеально, — прошептала первая. — Как будто никогда не рвалось. — И у меня, — вторая. — И как он это делает? — Он просто... — третья не договорила, но все поняли. Марика, услышав их шёпот, только вздохнула. — Девочки, — сказала она, и голос её был мягче, чем обычно, — у нас через пару минут открытие. Готовьтесь. — Госпожа, — тихо сказала одна, — после такого мужчины... как мы можем работать с другими? — А никак, — ответила другая. — Я теперь никого не хочу. Только его. — И я. — И я. — Девочки! — Марика хлопнула в ладоши, но в её голосе не было прежней строгости. — Мы работаем. Это наша работа. Мы её любим. И нам нужны деньги. — Деньги не заменят того, что я чувствую, когда смотрю на него, — вздохнула одна. Марика открыла рот, чтобы ответить, но закрыла. Потому что, по сути, девушка была права. — Ладно, — сказала она. — Потом будете вздыхать. А сейчас — работать. Девушки разошлись, но в их глазах горел тот самый огонь, который Рю уже успел узнать. Рю вернулся в главный зал через несколько минут. Харухиме была уложена в его комнате, укрыта одеялом, и, судя по-тихому посапыванию, уснула мгновенно. В зале уже всё было готово к открытию. Девушки заняли свои места, кто-то поправлял последние штрихи, кто-то переговаривался вполголоса. На диване у стены сидел Рен, всё ещё слабый после лечения, но уже с мечом на поясе. — Господин Рю! — воскликнул он, увидев вошедшего. — Ужин был лучшим, что я ел за последнее время! Да что там — за всю жизнь! — Он от души рассмеялся. — Вы не представляете, как я вам благодарен. — Рад, что вам понравилось, — Рю подошёл к нему. — У меня вопрос: что я должен делать как охранник? Кроме того, чтобы отгонять и калечить людей семьи Плутоса. Рен кивнул, становясь серьёзнее. — Ещё нужно выкидывать тех, кто перепьёт или начнёт буянить. Иногда бывают крикуны — их тоже выводить. Ну и стоять у входа, проверять входящих. Если кто с оружием — забирать до выхода. Если кто с Фалной выше третьего уровня — докладывать госпоже. — Понял, — кивнул Рю. — Спасибо. Отдыхайте. Он отошёл к входной двери, встал справа от неё, сложил руки перед собой, и замер. В этот момент в зал вошла Марика. На ней было другое платье — такое же откровенное, но ещё более роскошное. Чёрный шёлк, золотая вышивка, глубокое декольте. Она выглядела как царица. — Вижу, вы ознакомились с советами Рена, — сказала она, подходя к Рю. — Пора открываться. Я вверяю себя и свой дом в ваши руки, господин Санг. — Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил Рю. Марика кивнула. Рю распахнул двери. На улице тем временем собиралась очередь. Она росла неспешно, но уверенно — кто-то пришёл заранее, зная расписание «Эросиона», кто-то подтянулся, учуяв запах еды, кто-то просто проходил мимо и, заметив скопление людей, решил не отставать. Мужчины — и не только мужчины — ждали открытия, переговариваясь, посмеиваясь, поглядывая на часы. Кто-то нервно поправлял галстук, кто-то прихорашивался, глядя в карманное зеркальце, кто-то просто стоял, засунув руки в карманы, и лениво перекидывался шутками с соседями. Воздух был пропитан предвкушением, дешёвым одеколоном и дорогими духами. Где-то в конце очереди кто-то затянул песню, но его быстро шикнули — не время. Когда массивные чёрные двери распахнулись, очередь замерла. На пороге стоял он. Никто из присутствующих не знал этого лица. Разведчики, посланные семьями богов, потеряли след Багрового Дьявола ещё у Колизее — он словно растворился в ночном городе. Агенты Лилит и Инари рыскали по тавернам и гостиницам, люди Плутоса прочёсывали южные кварталы, шпионы Геры держали под наблюдением все захудалые ночлежки. Но никто не искал его здесь. Никто не ждал, что легенда, человек, чьё имя гремело по всему Орарио, будет стоять на пороге борделя в простой одежде. Поэтому они смотрели на него и не узнавали. Но это не мешало им смотреть. Перед ними был мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой тёмно-серой футболке с длинными рукавами и чёрных штанах. Белые волосы были распущены открывая лицо, которое, казалось, вырезали из слоновой кости безумные скульпторы древности. Идеальные, острые черты. Бледная, гладкая кожа. И глаза — тёмные, почти чёрные, но изнутри подсвеченные ровным, пульсирующим алым светом, который заставлял сердце пропускать удар. — Добро пожаловать в «Эросион», — произнёс он спокойным, ровным голосом, который прозвучал в тишине, как удар хрустального колокольчика. — Проходите, пожалуйста. Он отступил в сторону, пропуская гостей, и занял своё место у входа. Руки сложил перед собой, ноги на ширине плеч — страж, готовый к любым неожиданностям. Но в его позе не было напряжения, скорее — спокойная, абсолютная уверенность. Мужчины, стоявшие в начале очереди, замялись. Они смотрели на него, сравнивали с собой — и проигрывали. Проигрывали по всем статьям. Кто-то с тоской покосился на своё отражение в стеклянной витрине напротив, кто-то незаметно поправил живот, кто-то просто вздохнул с чувством глубокого, вселенского смирения. С таким конкурентом у меня нет ни единого шанса, — пронеслось в голове у каждого. Но они всё же вошли. Под приветственные улыбки девушек, под кокетливые взгляды, под шёпот и смех, что раздавался из зала. А Рю остался у дверей, и его алые глаза быстро, почти незаметно, сканировали каждого входящего. Ни оружия. Ни Фалны выше второго уровня. Ни угрозы. Всё спокойно. Но женщины, которые потянулись следом — а их было немало, ведь «Эросион» славился не только женской красотой, но и изысканным досугом для дам, — замирали на пороге, стоило их взгляду упасть на фигуру у входа. Первой была высокая амазонка в кожаном корсете и лёгкой накидке. Она вошла уверенно, с достоинством, но, увидев Рю, споткнулась на ровном месте. Её тёмные глаза расширились, губы приоткрылись. — Это... это кто? — прошептала она подруге, эльфийке с длинными светлыми волосами. — Не знаю, — так же тихо ответила та, не сводя взгляда с его профиля. — Но я хочу знать. Всё. Они прошли внутрь, но обе оглянулись. Дважды. Следом за ними вошла группа молодых аристократок в дорогих платьях — дочери торговцев, жены мелких лордов, может, даже кто-то из семей авантюристов. Они смеялись, обсуждали последние сплетни, но, едва переступив порог, умолкли. Все разом. — Боги... — выдохнула та, что шла впереди, блондинка с высокой причёской и бриллиантовой брошью на груди. — Вы только посмотрите на него. — Я смотрю, — отозвалась её подруга, рыжеволосая, с веснушками на носу. — И не могу оторваться. — Он здесь работает? — спросила третья, брюнетка с пронзительными зелёными глазами. — Если да, я забираю его на весь вечер. — А если нет? — усмехнулась блондинка. — Тогда я приду завтра. И послезавтра. И каждый день, пока не согласится. Они захихикали, но в их смехе слышалось что-то большее, чем просто кокетство. Блондинка, собравшись с духом, отделилась от группы и направилась прямо к Рю. — Господин страж, — её голос звучал мягко, вкрадчиво, пальцы коснулись его предплечья, скользнув по ткани рукава. — А сколько вы стоите? Я готова заплатить любую цену. Рю даже не повернул головы. Его алые глаза продолжали смотреть вперёд, но в их глубине мелькнула тень, которую можно было принять за усмешку. — Я не работаю по этой части, — ответил он ровно, не меняя позы. — А если я предложу... — блондинка подалась ближе, и её пальцы замерли на его руке, — очень щедрую цену? Рю медленно, очень медленно, повернул голову и посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде не было угрозы, но в нём была такая сила, такая абсолютная, ледяная уверенность, что женщина невольно убрала руку и отступила на шаг. — Я здесь охранник, — сказал он. — Не более. Вам — к девушкам. Блондинка вздохнула. Тяжело, с сожалением, с чувством упущенной возможности, которая, возможно, больше не представится никогда. Её подруги, наблюдавшие за этой сценой, тоже вздохнули. Они переглянулись и, наконец, двинулись в зал, бросив на прощание ещё несколько откровенных взглядов и комментариев, от которых даже бывалые работницы «Эросиона» покраснели. — Какой же он... — прошептала одна, оборачиваясь. — Идеальный, — закончила за неё другая. — Просто идеальный. — Почему такие попадаются только в охрану? А не клиентами? — Может, он передумает? Уговорим? — Не надейтесь, я уже пробовала, — усмехнулась блондинка, поправляя причёску. — Этот — не поддаётся. А может, и не надо, чтобы поддавался. Иногда просто смотреть — уже удовольствие. Их смех затих в глубине зала. За ними потянулись другие. Зверолюдка с пушистым хвостом и острыми ушками замерла на пороге так, что её спутница чуть не врезалась в неё сзади. — Ты чего? — спросила та, но, проследив за взглядом подруги, сама лишилась дара речи. — Кто это? — выдохнула зверолюдка. — Не знаю, но... — спутница запнулась, — я хочу, чтобы он смотрел только на меня. Они вошли, но обе оглянулись трижды. Две амазонки в лёгких доспехах, пришедшие отдохнуть после тяжёлого дня в Подземелье, едва не устроили давку у входа, пытаясь одновременно протиснуться мимо Рю, чтобы оказаться к нему поближе. Та, что была выше, даже попыталась приобнять его за талию, но он, не меняя позы, просто сделал полшага назад, оставляя её руку висеть в воздухе. — Извините, — сказал он, и в его голосе не было ни капли смущения. — Я здесь работаю как охранник. Вам не ко мне. Амазонка, вместо того чтобы обидеться, рассмеялась — громко, заливисто, и хлопнула подругу по плечу. — Слышала? Он сказал «вам не ко мне»! — Она повернулась к Рю, и в её глазах горел огонь. — А если я захочу, чтобы ты пришёл именно ко мне? — Тогда я вежливо откажусь, — ответил он. — А если я буду настаивать? — Тогда я откажусь невежливо. Амазонка расхохоталась ещё громче, но спорить не стала. Только на прощание подмигнула ему и шепнула подруге: — Я его заполучу. Можешь не сомневаться. — Ты и всех заполучаешь, — фыркнула та. — Но не всех я хочу так сильно. Их смех затих в зале, где уже начиналось настоящее веселье. Рю выдохнул. Едва заметно, но выдохнул и думал о своём. О турнире. О книгах, которые ждали его в комнате. О Харухиме, которая, наверное, уже видела во сне пирожные. Он не знал, что за ним наблюдали богини. Не знал, что его лицо, которое никто не должен был узнать, уже привлекло внимание тех, кто умел искать. Не знал, что спокойная ночь в «Эросионе» только начиналась. Но он чувствовал, что эта ночь будет длинной. Очень длинной. Где-то в глубине зала Марика, наблюдавшая за всем из-за резной ширмы, улыбнулась в бокал с вином. Её золотые глаза блестели. — Очень долгая ночь, — прошептала она. — И очень интересная. Она сделала глоток и добавила, обращаясь к себе: — А он, кажется, даже не понимает, что творит. Просто стоит у дверей и смотрит вперёд. А женщины... — она покачала головой, — женщины готовы убивать за право провести с ним хотя бы минуту. И не только женщины. А ночь только начиналась. Часть 2. Столп Плутоса. Рю стоял у входа, сложив руки перед собой, и его алые глаза спокойно скользили по лицам входящих. Внутри заведения уже звучала приглушённая музыка, слышался смех, звон бокалов, шёпот и обещания, которые произносились на ухо и забывались к утру. Очередь понемногу таяла — кто-то уже нашёл себе компанию на вечер, кто-то только приступил к торгу, кто-то просто наслаждался атмосферой. Рю чувствовал себя... спокойно. Непривычно, но спокойно. Простая работа. Понятные правила. Никаких богов, требующих объяснений. Никаких монстров, готовых разорвать тебя в клочья. Просто люди, которые пришли отдохнуть, и те, кто за это отдых платит. Его дело — чтобы никто не нарушал чужих границ. Всё шло ровно, как по маслу. До тех пор, пока его чувства не дернулись. Сначала он подумал, что это помехи — слишком много людей, слишком много запахов, слишком много всего. Но сигнал повторился. Сильнее. Настойчивее. Рю чуть повернул голову, направляя слух в сторону Вавилонской башни. Стук сапог по мостовой. Мерный, уверенный, небрежный. Семеро. Шестеро — дыхание ровное, шаги тяжёлые, уверенные в своей безнаказанности. Один — спокойнее, медленнее, но от этого не менее опасный. Второй, третий... четвёртый уровень. Семья Плутоса, — понял Рю, даже не видя их. Такая наглость могла принадлежать только тем, кто привык, что им всё сходит с рук. Он чуть повернул голову, и его алые глаза уловили их вдалеке — семь фигур, выходящих из-за поворота. В свете магических фонарей их лица казались вылепленными из воска — скульптуры, которые улыбались одной и той же улыбкой. Улыбкой хищников, нашедших лёгкую добычу. Одеты они были богато. Слишком богато для простого визита в бордель. Шестеро — в добротные, но безвкусные костюмы, которые кричали о деньгах, но молчали о происхождении. Дорогая ткань, но кривой крой. Хорошая выделка кожи, но дешёвые пряжки. Рю, сам того не ожидая, начал оценивать их наряды навыком [Швейного мастерства] и мысленно качал головой. С такими деньгами — и такие ошибки. Позор. Но тот, кто шёл впереди, был одет иначе. Дорогой изысканный костюм из тончайшей шерсти, идеально сидящий на его жилистой, поджарой фигуре. Белая рубашка, ослепительная, с золотыми запонками в виде львиных голов. Ботинки из чёрной кожи, начищенные до такого блеска, что в них можно было смотреться как в зеркало. На шее — тяжёлая золотая цепь с кулоном в виде монеты. На пальцах — перстни с рубинами и сапфирами, слишком крупными, чтобы быть настоящими, но, судя по тому, как они играли в свете фонарей — настоящими. Золотые волосы, аккуратно уложенные, пахнущие дорогим маслом. Карие глаза, смотрящие на мир свысока, с лёгкой брезгливостью, как на грязную лужу, которую нужно обойти, но не потому, что жалко испачкаться, а потому, что ниже твоего достоинства даже смотреть на неё. Но его лицо... его лицо было таким же, как у остальных. Улыбка предвкушения. Улыбка человека, который знает, что может позволить себе всё. Которому никогда не отказывали. Который никогда не слышал слова «нет». Рю услышал обрывки разговора, прежде чем они успели приблизиться. — ...говорят, у этой Марики новые девочки. Из Восточных земель. Слышал, гибкие, как ивы... — А я слышал, что она сама в последнее время зачастила на рынок. Видно, клиенты уходят, приходится самой выходить... — Так мы поможем. По-соседски. Повеселимся, а там видно будет. — Босс, а как же приказ Плутоса? Он же сказал... — Приказ? — голос главаря, Бреанейна, был маслянистым, вкрадчивым, как у человека, который привык, что его слова — закон. — Плутос сказал: «Дайте им почувствовать, что они никто». А мы дадим. Сегодня — особый вечер. Мы не просто так идём, мы идём показать этим... женщинам, кто в Орарио хозяин. Он рассмеялся, и его люди подхватили смех — громко, навязчиво, предвкушающее. — А хозяйку, — добавил Бреанейн, понижая голос, но Рю слышал каждое слово, — я оставлю себе. Слышали? Никто не трогает Марику. Она моя. Я с ней сам развлекусь. А потом, может, и ещё раз. Смех стал громче, откровеннее. Рю нахмурился. Его лицо оставалось спокойным, но внутри что-то сжалось. Не гнев. Гнев был слишком горячим, слишком неконтролируемым. Это было холоднее. Тяжелее. Это было знание того, что сейчас произойдёт, и принятие этого знания. Он обернулся. В зале, за резной ширмой, стояла Марика. Она не пряталась — она наблюдала за гостями, как делала это каждую ночь. В её руке было только бокал с вином, который она поднесла к губам, но так и не сделала глотка. Её лицо было спокойным, но когда её взгляд упал на Рю, когда она увидела этот короткий, едва заметный кивок в её сторону, что-то в её груди сжалось. Она была бывшей авантюристкой. Четвёртый уровень. И она знала этот взгляд. Взгляд человека, который готовится к бою. Её пальцы, сжимавшие бокал, побелели. Она медленно поставила его на поднос, и её рука скользнула под стойку, туда, где висел боевой молот — тот самый, с которым она когда-то спускалась в Подземелье, прежде чем оставить авантюризм ради этого заведения. Она не знала, что должно случиться. Но чувствовала: что-то идёт. Один короткий, едва заметный кивок, который говорил: «Я всё слышал. Я всё понял. Не вмешивайся». Марика кивнула в ответ. Она подняла руку, и музыка в зале стихла. Девушки, привыкшие к таким сигналам, мгновенно замолчали и начали мягко, но настойчиво уводить гостей в дальние комнаты, подальше от входа. — Никто не выходит, — негромко, но твёрдо сказала она. — Сидите тихо. Это скоро закончится. Гости, почувствовав неладное, замерли. Кто-то попытался выглянуть в окно, но его мягко, но настойчиво вернули на место. Шёпот пробежал по залу, но никто не решился возражать. Атмосфера сгустилась, стала тяжёлой, как перед грозой. Рю повернулся обратно к входу. Его руки, сложенные перед собой, чуть опустились — так, чтобы быть готовым к любому движению. Группа приближалась. Семь фигур, выросших из ночного сумрака, словно тени, обретшие плоть. Их шаги были громкими, наглыми, они не пытались скрыть своё появление — наоборот, хотели, чтобы их слышали. Чтобы знали. Чтобы боялись. Бреанейн шёл впереди, чуть покачиваясь, как человек, который уже предвкушает веселье. Его люди — шестеро крепких, вооружённых мужчин — окружали его плотным кольцом, готовые в любой момент исполнить любое желание своего господина. В их глазах горел тот же огонь — огонь безнаказанности, огонь власти, которая позволяла им всё. Они уже собирались шагнуть за порог, когда Рю сделал шаг вперёд. Всего один шаг. Но этого хватило, чтобы они остановились. Он был высоким под два метра. В этом движении, в этой неподвижности, в этом спокойном, немигающем взгляде было что-то, что заставляло даже этих людей, привыкших к насилию, на мгновение замереть. Перед ними стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в простой тёмно-серой футболке с длинными рукавами и чёрных штанах. Белые волосы распущены открывая лицо, которое, казалось, вырезали из слоновой кости безумные скульпторы древности. Идеальные, острые черты. Бледная, гладкая кожа. И глаза — тёмные, почти чёрные, но изнутри подсвеченные ровным, пульсирующим алым светом. Даже эти люди, привыкшие к роскоши и власти, не могли не заметить его красоты. На мгновение в их глазах мелькнуло что-то, похожее на зависть, на злобу, на желание уничтожить то, что они не могли иметь. — Откуда этот пёс вылез? — Бреанейн растянул губы в улыбке, но в его голосе послышались нотки, которых он сам не ожидал. Раздражение. Нет, не так. Обида. У этого нищего, безродного охранника было то, что никогда не будет у него. Лицо. Стать. Взгляд, который не отвести. Он быстро подавил это чувство, превратив его в злобу. — Что у этой шлюхи Марики, наконец-то появилась личная шлюха? — громко сказал он, оглядываясь на своих людей. — Смотрите, какой смазливый! Дорого, наверное, обошёлся? Или она сама его подобрала на помойке? Его люди засмеялись. Громко, нарочито, с тем особым оттенком жестокости, который бывает у тех, кто привык унижать других. — Слышь, красавчик! — крикнул один из них, лысый с толстой шеей и золотым зубом. — Дорого берёшь? Может, мы тебя сегодня заменим? Вдвоём? Втроём? — А может, он вообще бесплатно работает? — подхватил другой, тощий, с крысиным лицом и бегающими глазками. — Для тех, кто покрасивее! — Для тех, кто побогаче! — поправил третий, и снова раздался смех. Все, кто был в заведении и снаружи, замерли. Те, кто стоял в очереди, попятились, освобождая пространство. Те, кто уже вошёл, выглядывали из-за штор и ширм, затаив дыхание. Женщины в зале прижались друг к другу, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Мужчины — гости, которые пришли сюда за отдыхом, — сжимали кулаки, но никто не решался вмешаться. Семья Плутоса была слишком могущественной. Слишком опасной. Слишком богатой, чтобы с ними связываться. Марика стояла за ширмой, сжимая молот. Её лицо было холодным, но в глазах горел огонь. Рядом с ней замерли её девушки — кто-то плакал, кто-то шептал молитвы, кто-то просто смотрел на спину Рю, на его широкие плечи, на его спокойную, неподвижную фигуру, и чувствовал, как страх отступает. Рядом с ней, чуть прищурившись, замерла Тсуара — юки-онна со светло-голубыми волосами, собранными в высокий пучок, и выразительными синими глазами, которые сейчас, казалось, источали холод. На ней было традиционное белое кимоно с широким фиолетовым поясом-оби, украшенным цветочным узором. Она не двигалась, но в её позе чувствовалось напряжение хищника, готового к прыжку. Её губы, бледные, почти бесцветные, были плотно сжаты. С другой стороны облокотившись о косяк, стояла Агэха — суккуб с длинными ярко-голубыми волосами, спадавшими почти до пояса, и тёмно-синими глазами, в которых сейчас, вместо привычной томной лени, горел острый, изучающий огонь. Её наряд — открытое тёмно-бордовое платье с меховой отделкой по краям лифа и рукавов, дополненное золотым кулоном в форме сердца, — был скорее боевым, чем соблазнительным. Она была готова к бою, хотя и не показывала этого. Все двое были членами семьи Афродиты. Третьего уровня. Их работа здесь — не только развлекать гостей. Они — дополнительная защита, которую богиня любви тайно поставила охранять свой доходный дом. И сейчас, глядя на Рю, они чувствовали одно и то же: этот человек не нуждался в их защите. Он сам был защитой. Он сам был стеной. Рю не отреагировал на провокацию. Ни одним мускулом. Ни взглядом. Ни словом. Он просто стоял, сложив руки перед собой, и смотрел на них сверху вниз, как на надоедливых насекомых. Это молчание, это абсолютное, ледяное спокойствие было страшнее любых угроз. Бреанейн почувствовал, как по спине пробежал холодок, и тут же разозлился на себя за эту слабость. — Кто вы? — спросил Рю, и его голос, ровный, спокойный, прозвучал в тишине как удар хрустального колокольчика. — Из какой семьи? Бреанейн открыл рот, чтобы ответить, но Рю не дал ему этого сделать. — Если вы продолжите доставлять проблемы заведению «Эросион», — продолжил он тем же ровным тоном, — я очень вежливо попрошу вас уйти. Тишина стала абсолютной. А потом толпа взорвалась смехом. Бреанейн зашёлся в хохоте, схватившись за живот, его люди гоготали, хлопали себя по бёдрам, тыкали пальцами в сторону Рю, как будто он сказал что-то невероятно смешное. — Ха-ха-ха! Вы слышали?! — Бреанейн вытер выступившие слёзы. — Он «вежливо» попросит нас уйти! Какая прелесть! Какая галантность! Прямо придворный этикет в борделе! — Может, он ещё и дверцу перед нами откроет? — подхватил лысый. — И плащ подстелет, чтобы мы не испачкали ножки? — добавил тощий. Смех стал громче, грубее, откровеннее. Бреанейн резко оборвал смех, шагнув вперёд. Его лицо, ещё минуту назад весёлое, исказилось гримасой злобы и высокомерия. — Ты червь, — сказал он, и в его голосе не было и следа прежней весёлости. — Даже не знаешь, кто мы. — Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине. — Мы из семьи бога Плутоса. Самого влиятельного и богатого бога в Орарио. Он выпрямился, расправил плечи, провёл рукой по золотым волосам, демонстрируя перстни, цепь, запонки. — Я — один из тридцати золотых столпов семьи. Бреанейн «Золотой». Четвёртый уровень. — Он усмехнулся, глядя на Рю сверху вниз, как на ничтожество. — Ты, безродный пёс, должен падать мне в ноги и вылизывать их до блеска. А теперь — пошёл прочь. Мы здесь, чтобы повеселиться со всеми этими... — он обвёл взглядом зал, и его губы скривились в омерзительной усмешке, — девками. Его люди заржали. Лысый выхватил тесак, сверкнув лезвием в свете фонарей. Тощий достал кастет, надел его на руку, сжал в кулак. Остальные тоже приготовили оружие — ножи, дубинки, кто-то даже достал небольшой арбалет, нацелив его в сторону заведения. — Слышали, девки? — крикнул лысый. — Идите сюда, мы вам покажем настоящий праздник! — Босс сказал, хозяйку не трогать, — напомнил тощий, но в его голосе не было и тени возражения. — А остальных можно. — Можно, — кивнул Бреанейн, и его улыбка стала ещё шире. Обстановка накалилась до предела. В зале кто-то вскрикнул. Марика сделала шаг вперёд, сжимая свой молот, но замерла, услышав голос Рю. Он был холоден. Спокоен. В нём не было ни страха, ни гнева, ни даже усталости. Он был, как лёд, как ночь, как сама смерть, застывшая на пороге. — Ты закончил? — спросил он, и Бреанейн, сам того не ожидая, запнулся. — Что? — Ты закончил, — повторил Рю, не повышая голоса. — Или есть ещё что-то, что ты не успел сказать? В его голосе было столько ледяного, абсолютного презрения, что у Бреанейна перехватило дыхание. Люди, стоявшие за ним, перестали смеяться. Воздух стал плотным, тяжёлым, как перед грозой. — Если это всё, — продолжил Рю, и его алые глаза вспыхнули ярче, — то бери своих обезьян, себя, — он чуть склонил голову набок, разглядывая Бреанейна, как экспонат в музее, — «Золотая шимпанзе», — и убирайтесь отсюда. Пока я не прогнал вас лично. Тишина. А потом Бреанейн взорвался. — Ты! — заорал он, хватая тесак из рук лысого. — Ты на кого пас... Но он не договорил. Потому что голос, который раздался в следующую секунду, заставил его сердце пропустить удар. Заставил его людей замереть с оружием на полпути. Заставил всех, кто слышал его, покрыться холодным потом. — Если через три секунды вы не извинитесь перед персоналом «Эросиона» и не уйдёте отсюда, — сказал Рю, и в его голосе не было ничего, кроме правды, — мне придётся применить силу. Он не кричал. Он не угрожал. Он просто констатировал факт. Так, как говорят «завтра будет дождь» или «вода течёт вниз». — Да кем ты... — начал Бреанейн. — Раз. Ногти на правой руке Рю начали удлиняться. Медленно, почти незаметно, но те, кто смотрел, видели, как они вытягиваются, заостряются, превращаясь в когти, способные рвать сталь. — Ты ч... — крикнул кто-то из людей Бреанейна, пятясь назад. — Два. Когти на левой руке тоже выросли. Рю чуть согнул пальцы, проверяя, как они двигаются. Плавно. Легко. Смертоносно. — Убейте его! — заорал Бреанейн, замахиваясь тесаком. — Убейте эту... — Три. Рю сделал шаг. Один шаг. Короткий, резкий, стремительный. В одно мгновение он был на расстоянии вытянутой руки от Бреанейна, а в следующее — уже внутри его защиты. — Что?! — успел подумать Бреанейн, прежде чем почувствовал странную лёгкость в руках. Он опустил взгляд. Там, где должны были быть кисти, сжимающие тесак, были обрубки. Ровные, чистые срезы, из которых хлестала кровь. Тесак, вместе с отрубленными руками, уже летел к земле. — А-А-А-А-А-А-А-А-А-А! Крик разорвал ночное небо. Это был не человеческий крик — это был вопль животного, попавшего в капкан. Бреанейн рухнул на колени, глядя на свои культи, из которых фонтанами била кровь, заливая дорогой костюм, мостовую, лица его собственных людей. — КИСТИ! — заорал он, захлёбываясь кровью и слюной. — ГДЕ МОИ КИСТИ?! Но Рю уже не смотрел на него. Первый из людей Бреанейна, лысый с толстой шеей, успел замахнуться ножом. Рю даже не уклонился. Он просто шагнул вперёд, входя в его пространство, и его правая рука, пальцы которой были плотно сжаты вместе, вытянута в ровную линию, как лезвие меча, описала в воздухе короткую, горизонтальную дугу. Это было рубящее движение. Ладонь, сложенная лодочкой, кончики пальцев, сжатые в единую плоскость, — идеальный инструмент, который режет. Длинные ногти встретились с глазами бандита. Это произошло быстрее, чем удар ножа. Быстрее, чем моргание. Быстрее, чем мысль о боли. Сначала тишина. А потом — крик. — А-А-А-А-А-А-А-А! Лысый выронил нож, схватился за лицо. Из его глазниц, из того места, где ещё секунду назад были глаза, хлынула кровь. Не просто кровь — какая-то странная, чёрная, густая жидкость смешивалась с прозрачной, студенистой массой, которая вытекала сквозь пальцы, заливая щёки, подбородок, грудь. Глазные яблоки были разрезаны ровно. — Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ! ГЛАЗА! ГДЕ МОИ ГЛАЗА?! Он рухнул на колени, потом на землю, катаясь в луже собственной крови, размазывая её по мостовой, по своей одежде, по лицу. Его пальцы, липкие, красные, скользили по щекам, нащупывая провалы там, где раньше были глаза. Он выл, захлёбывался, бился головой о камни, пытаясь заглушить боль, которая разрывала его череп изнутри. Рю отступил на шаг, давая ему место. Его рука опустилась, пальцы разжались. Он даже не посмотрел на поверженного. Второй, тощий, с крысиным лицом, бросился на Рю с кастетом. Рю встретил его спокойно, пропуская удар, и его ладонь, с силой врезалась в горло нападающего. ХРУСТ! Тонкая кость гортани сломалась с отвратительным, влажным звуком. Тощий замер, глаза его вылезли из орбит, рот открылся, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. Только булькающий, сдавленный хрип вырывался из разорванного горла. Он упал на колени, хватаясь за шею, тщетно пытаясь сделать вдох, и его лицо медленно синело на глазах. Третий, коренастый, с бычьей шеей, замахнулся дубинкой, целясь в голову. Рю даже не посмотрел в его сторону. Нога, обутая в простой сапог, взметнулась вверх и врезалась в живот бандита с такой силой, что воздух вырвался из его лёгких с громким, влажным хрипом. БАХ! Тело отлетело к соседнему зданию, врезалось в стену с такой силой, что штукатурка треснула, разошлась веером, и мужчина рухнул вниз, сломав спину о перила крыльца. Он замер, неестественно выгнувшись, и только слабый, булькающий стон говорил о том, что он ещё жив. Четвёртый, молодой парень с коротким мечом, попытался ударить со спины. Рю развернулся, пропуская клинок мимо, и его кулак, сжатый до предела, обрушился на лицо нападающего трижды. Первый удар сломал нос. Кровь хлынула из разбитых ноздрей, заливая губы, подбородок, шею. Второй удар раздробил скулу, и лицо парня сдвинулось в сторону, как маска, которую надели неправильно. Третий удар превратил то, что оставалось от лица, в кровавую кашу. Кости хрустели под пальцами Рю, как сухие ветки, зубы вылетали, разлетаясь по мостовой, язык, раздавленный и разорванный, вывалился наружу. Парень рухнул на землю, даже не вскрикнув — у него больше не было рта, чтобы кричать. Пятый и шестой, увидев, что случилось с их товарищами, попытались бежать. Но Рю был быстрее. Он схватил их за горло одновременно — каждой рукой по шее. Когти впились в кожу, прорывая её, входя в мышцы, в артерии. Кровь хлынула по пальцам, заливая предплечья, капая на мостовую. Рю поднял их над землёй, как двух тряпичных кукол, и начал сжимать. Медленно. Неумолимо. Они дрыгали ногами, били его по рукам, царапали, пытались вырваться. Но хватка была мёртвой. Пальцы смыкались всё туже, когти входили всё глубже, и с каждым сжатием слышался хруст — сначала хрящей, потом позвонков. — Н-не... на-а-а... — прохрипел один, и его голос оборвался, когда когти прорвали трахею. — П-поща... — начал второй, но Рю сжал пальцы сильнее, и изо рта хлынула кровь, заливая подбородок, грудь, руки Рю. Они дёргались недолго. Может быть, десять секунд. Может быть, двадцать. Рю не считал. Когда их движения прекратились, он разжал пальцы, и два тела рухнули на мостовую, как мешки с костями. Они были ещё живы. Едва. Кровь сочилась из глубоких ран на шее, дыхание было прерывистым, хриплым, предсмертным. Но они были живы. Пока. Рю медленно, очень медленно, выпрямился. Его руки были красными до локтей. Кровь капала с когтей, падая на мостовую с мерным, ритмичным звуком, как вода с крыши после дождя. Он повернулся к Бреанейну. Главарь, «Золотой столп», четвёртый уровень, лежал на земле, глядя на свои обрубки. Его лицо было белым, как мел. Он пытался отползти, но ноги не слушались. Он оставлял за собой широкий кровавый след, заливая дорогой костюм, мостовую, всё вокруг. — Не подходи! — заорал он, когда тень Рю упала на него. — Не подходи ко мне! Рю остановился. Посмотрел на него сверху вниз. Его алые глаза, сейчас ярче, чем когда-либо, горели в темноте, освещая багровые руки, окровавленную одежду, лицо, которое было спокойным, как поверхность мёртвого озера. — Т-ты... — Бреанейн попытался встать, но ноги не слушались. Он упал, ударившись лицом о мостовую, и заорал от боли. — Ты хоть понимаешь, на кого ты напал?! Я из семьи Плутоса! Один из столпов! Он... он превратит твою жизнь в ад! Он сожжёт этот чёртов притон! Всех этих шлюх... всех, кто здесь есть... он... Рю сделал шаг. Один. Бреанейн замолчал. — Ты слишком громок, — сказал Рю, и его голос был тихим, спокойным, почти задумчивым. — Для того, кто ничего не значит. Он приблизился мгновенно. Бреанейн даже не успел вскрикнуть — колено Рю влетело ему в лицо, раздробив нос, скулы, челюсть. ХРУСТ-ЧВАК-ТРРР! Кости хрустели, как сухие ветки, зубы разлетелись по мостовой, кровь хлынула из разбитого рта, заливая дорогой костюм. Бреанейн рухнул на спину, захлёбываясь собственной кровью и осколками зубов. — А-А-А-А-А-А! — заорал он, но крик получился сдавленным, булькающим — язык был разорван, нёбо сломано, горло залито кровью. Рю наклонился, схватил его за волосы — золотые, аккуратно уложенные, пахнущие дорогим маслом — и рывком поднял на колени. — Прежде чем ты уйдёшь, — сказал он, поворачивая голову Бреанейна к заведению, к окнам, из которых выглядывали испуганные лица, к дверям, где стояла Марика с молотом, — ты должен извиниться. Перед всеми. — Пошёл... ты... — прохрипел Бреанейн, и его слова потонули в крови, хлынувшей изо рта. Рю вздохнул. Вздохнул так, как вздыхают, когда ребёнок не хочет есть кашу. — Неверный ответ. Он поднял ногу и опустил её на левую ногу Бреанейна. Резко. С силой. ХРУСТ-ТРРР-БАХ! Кость лопнула, как сухая ветка, раздробившись в нескольких местах. Бреанейн заорал, но крик оборвался, когда Рю сжал его волосы сильнее. — Ещё раз, — сказал Рю, и в его голосе не было ни капли жалости. — У тебя ещё много целых частей. Мы можем продолжать долго. Бреанейн дышал тяжело, прерывисто. Из разбитого носа хлестала кровь, смешиваясь со слезами, слюной, осколками зубов. — Из... извините... — прошептал он, едва шевеля разбитыми губами. — Громче, — потребовал Рю, дёрнув его за волосы так, что голова запрокинулась. — ИЗВИНИТЕ МЕНЯ! — заорал Бреанейн, и его крик разнёсся над улицей, заставив стёкла в окнах задрожать. — ИЗВИНИТЕ! ПРОСТИТЕ! МЫ НЕ БУДЕМ! МЫ НИКОГДА... Он захлебнулся, закашлялся, кровь хлынула изо рта, заливая грудь, руки Рю, мостовую. Рю ослабил хватку. Посмотрел на него сверху вниз, на это дрожащее, окровавленное, сломленное существо, которое ещё минуту назад было «Золотым столпом», четвёртым уровнем, гордостью семьи Плутоса. — Хорошо, — сказал он. — Когда очнёшься, передай своему богу: пусть оставит семью богини Афродиты в покое. И всех, кто с ней связан. Он наклонился ближе, и его алые глаза, горящие в темноте, заполнили всё поле зрения Бреанейна. — Или это будет последнее, что вы и ваш бог сделаете в этой жизни. — добавил в конце тихо чтобы слышал только он. Он разжал пальцы, и голова Бреанейна рухнула на мостовую. Рю поднял ногу и опустил её на затылок лежащего. БУМ! Голова с глухим, влажным звуком вмялась в камень. Брусчатка треснула, разошлась веером глубоких трещин. Из-под лица растеклась лужа крови, смешанная с осколками зубов и серыми ошмётками. Бреанейн не шевелился. Но был жив. Дышал. Едва. Рю выпрямился. Его руки были красными. Футболка, ещё минуту назад тёмно-серая, теперь была в тёмных, влажных пятнах, которые расползались по ткани, сливаясь в одно большое пятно. Кровь капала с когтей, падая на мостовую с мерным, гипнотическим звуком. Он повернулся к толпе. Люди, столпившиеся у стен, замерли. Мужчины, которые ещё минуту назад думали о защите, сейчас стояли, бледные, с открытыми ртами. Женщины, которые приставали к нему, едва войдя, сейчас прижимались к стенам, и их глаза, широко раскрытые, полные ужаса и... чего-то ещё, смотрели на него. Они видели, как он двигался. Как калечил. И они не могли отвести взгляда. Тсуара, стоявшая рядом с Марикой, не двигалась. Её лицо, обычно белое, как снег, сейчас казалось ещё бледнее. Но это был не страх. Её синие глаза, обычно холодные, сейчас были широко раскрыты, и в них горел огонь, которого никто из её подруг никогда не видел. Её пальцы, лежавшие на поясе-оби, сжались так сильно, что побелели костяшки. Она чувствовала, как её собственная сила, сила юки-онны, закипает в ней, требуя выхода, но это было не желание сражаться. Это было что-то другое. Что-то, что заставляло её кровь, холодную, как лёд, кипеть. Агэха, суккуб, чья природа требовала от неё всегда быть спокойной, соблазнительной, недосягаемой, сейчас забыла обо всём. Её губы были приоткрыты, дыхание стало прерывистым, тёмно-синие глаза расширились, и в них, как в зеркалах, отражался только он. Только его фигура, его руки, его лицо. Её когти, обычно скрытые, сами собой выдвинулись, впиваясь в деревянный косяк, оставляя глубокие борозды. Но она не замечала этого. Она смотрела на него, и в её груди разгоралось пламя, которое не могло погасить даже её сукубская сущность. — Так вот ты какой, — прошептала она, и её голос, обычно томный, сейчас был хриплым, полным такого желания, что Тсуара вздрогнула. — Багровый Дьявол. Марика смотрела на Рю, и её руки, сжимавшие молот, дрожали. Она, четвёртый уровень, прошедшая через десятки боёв, понимала: то, что она только что увидела, было за гранью. Скорость. Сила. Точность. Холодная, абсолютная жестокость. Он уничтожил шестерых второго-третьёго уровня и одного четвёртого за несколько секунд. Без оружия. Без доспехов. Кто же ты, Рю'Санг? — подумала она, и в её голове, помимо воли, всплыла картина: эти руки, которые только что рвали плоть, обнимают её. Эти губы, сжатые в ровную линию, шепчут её имя. Эти глаза, холодные, как лёд, смотрят на неё с нежностью. Она закусила губу, отгоняя видение, но оно не уходило. Девушки «Эросиона», сгрудившиеся в дверях, смотрели на Рю, и их лица были бледными, губы дрожали, но глаза... глаза горели. Та, что мычала над супом, прижала руки к груди и прошептала, не отрывая взгляда от его окровавленных рук: — Боги... он... он прекрасен. — Ты с ума сошла? — прошипела её соседка. — Он только что... — Я знаю, — перебила первая, и в её голосе не было страха. — Я знаю. И всё равно... я хочу, чтобы он смотрел на меня. Только на меня. — Ты... ты видела, как он двигался? — прошептала другая, и её щёки, несмотря на ужас, покрылись румянцем. — Как плавно... как будто танец. Танец смерти. — А его глаза, — третья, та, с каштановыми волосами, не могла оторвать взгляда. — Когда они вспыхнули... я почувствовала, как сердце остановилось. И захотело биться снова. Только ради него. — Девочки, — тихо сказала Марика, но в её голосе не было силы. — Успокойтесь. — Госпожа, — ответила Агэха, и её голос дрожал, — как можно успокоиться, когда такой мужчина стоит у твоих дверей? Когда он только что... ради нас... Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что перед глазами снова встала картина: Рю, стоящий над поверженным Бреанейном, его руки в крови, его лицо, спокойное, как у бога, вершащего суд. Тсуара, услышав прерывистое дыхание других женщин, покосилась на них. Её собственные щёки, обычно бледные, как снег, покрылись едва заметным румянцем. — Марика, — тихо сказала она, и в её голосе, обычно спокойном, как зимняя ночь, послышались нотки, которых та никогда не слышала. — Ты... ты тоже? Марика повернула голову. Их взгляды встретились. И в глазах Тсуары она увидела то же, что чувствовала сама. Жар. Желание. Поклонение. — Я хочу, чтобы он посмотрел на меня, — прошептала Тсуара, и её голос дрогнул. — Всего раз. Я хочу, чтобы эти алые глаза... увидели меня. Сзади раздался тихий, грудной смех. Агэха, оторвавшись от косяка, подошла к ним. Её лицо, обычно такое уверенное, сейчас было затуманено, зрачки расширены, дыхание прерывисто. — Девочки, — сказала она, и в её голосе не было привычной насмешки. — Если вы обе хотите, чтобы он смотрел на вас... что же тогда я должна чувствовать? Я, которая за десятки лет ни разу не встретила мужчину, способного заставить моё сердце биться быстрее? А этот... этот стоит там, весь в крови, и я готова... — она запнулась, не договорив, но они и так поняли. Три женщины, три воительницы третьего и четвертого уровня, три члена семьи богини любви, смотрели на одну фигуру, и в их глазах горел один и тот же огонь. — Стража, — голос Рю прозвучал холодно, ровно, и все вздрогнули, услышав его. — Вы ещё будете долго стоять и смотреть? Из толпы, замешкавшись, вышли стражники. Десяток человек в лёгкой одежде, с оружием на поясе, с лицами, которые не выражали ничего, кроме желания оказаться где угодно, только не здесь. Они не вмешивались. Они смотрели. Они ждали, чем кончится бой, чтобы присоединиться к победителю. Рю знал это. И они знали, что он знает. — Уведите этих, — он кивнул на тела, — в тюрьму. Вы всё слышали с самого начала до конца. — Его алые глаза скользнули по их лицам, и каждый, на кого падал этот взгляд, чувствовал, как по спине бегут мурашки. — Или вы хотите, чтобы я пожаловался на вас вашему богу и в Гильдию? Стражники побледнели. Тот, кто был старшим, открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Он только кивнул и начал отдавать приказы. Тела уносили быстро, почти бегом. Шестеро избитых, изуродованных, но живых. И Бреанейн, «Золотой столп», четвёртый уровень, который ещё недавно шёл сюда, чтобы «повеселиться», сейчас лежал на носилках, и его лицо было неузнаваемо. Когда последнее тело исчезло в темноте, Рю вернулся на своё место у входа. Сложил руки перед собой. Встал в ту же позу, что и раньше. Как будто ничего не случилось. Как будто он только что не превратил семерых человек в кровавое месиво. На его одежде были пятна. На руках — кровь. Она уже начала подсыхать, стягивая кожу, но он не обращал на это внимания. Он просто стоял и смотрел вдаль, в ночной Орарио, где где-то там, в богатых кварталах, кто-то уже узнал, что случилось. В зале «Эросиона» было тихо. Музыка не играла, гости не смеялись. Все смотрели на дверь. На фигуру, которая застыла на пороге. — Всё кончено, — сказала Марика, и её голос, на удивление, был ровным. — Можете продолжать. Никто не двинулся. Тогда она хлопнула в ладоши. — Музыку! Вино! Работаем! Музыка заиграла, но тише, чем обычно. Гости, которые остались, расходились по своим местам, но каждый бросал взгляд на дверь. На мужчину, который стоял там, с кровью на руках, и смотрел в ночь. Женщины, которые ещё недавно приставали к нему, теперь проходили мимо, стараясь не смотреть ему в глаза. Но стоило им оказаться в зале, как они оборачивались. Смотрели на его спину. На его руки. На его профиль, освещённый тусклым светом фонарей. — Ты видела? — прошептала одна, усаживаясь на диван. — Видела, — ответила другая, и её голос дрожал. — Он... он был... — Как бог, — закончила третья. — Как бог войны. Или смерти. — Я хочу его, — сказала первая, и в её голосе не было кокетства. Только правда. — После того, что я видела... я никого другого не хочу. — Он не для нас, — вздохнула вторая. — Ты видела его глаза? Он не из тех, кого можно купить. — А кто сказал про купить? — усмехнулась третья. — Я хочу, чтобы он выбрал меня сам. Они замолчали, каждая думая о своём. О том, как двигались его руки. О том, как горели его глаза. О том, как он стоял над поверженным врагом, и кровь капала с его пальцев. Движение у входа возобновилось. Медленно, не уверенно, но люди начали заходить. Мужчины, которые ещё минуту назад думали о побеге, теперь проходили внутрь, стараясь держаться подальше от Рю. Но их взгляды, брошенные украдкой, говорили о том, что они запомнят эту ночь надолго. Женщины, те, что ещё не успели войти, замирали на пороге, глядя на него снизу вверх, и их щёки розовели, дыхание сбивалось, пальцы теребили края платьев. Одна, молодая аристократка в зелёном, набралась смелости и подошла ближе. Её голос дрожал, когда она спросила: — Вы... вы ранены? Рю повернул голову, посмотрел на неё сверху вниз, и она почувствовала, как колени подкашиваются. — Это не моя кровь, — ответил он, и в его голосе не было ни хвастовства, ни жестокости. Только факт. Аристократка кивнула, но не ушла. Она стояла, глядя на него, и в её глазах было что-то, что трудно было назвать простым любопытством. — Вы... вы всегда такой? — спросила она тихо. — Какой? — Спокойный. Сильный. — Она запнулась. — Красивый. Рю чуть склонил голову набок, и в его алых глазах мелькнула тень, которую можно было принять за усмешку. — Я просто делаю свою работу, — ответил он. — Вам лучше пройти внутрь. Там вас ждут. Аристократка вздохнула, но спорить не стала. Она прошла мимо, но на пороге обернулась. Ещё раз. И ещё. За ней потянулись другие. Кто-то задерживался, чтобы рассмотреть его поближе. Кто-то, набравшись смелости, задавал вопросы. Кто-то просто смотрел, не в силах отвести взгляд. Рю отвечал коротко, вежливо, но твёрдо. Нет, он не продаётся. Нет, он не клиент. Да, он здесь охранник. Нет, его не интересуют предложения, даже самые щедрые. Женщины вздыхали, но не настаивали. Они проходили внутрь, но их взгляды возвращались к нему снова и снова. Они садились за столики, заказывали вино, но не сводили глаз с двери. Они смеялись, флиртовали, танцевали, но их мысли были там — у порога, где стоял мужчина с белыми волосами и алыми глазами, и его руки, ещё недавно красные от крови, сейчас спокойно лежали вдоль тела. Тсуара сидела на диване, выпрямившись, как струна, и её лицо, обычно бледное, как снег, сейчас было покрыто едва заметным румянцем. Её синие глаза, обычно холодные, как зимнее небо, смотрели на сцену у входа, и в них плескалась буря. Её пальцы, лежавшие на коленях, сжимались и разжимались, и в этом движении было что-то, что трудно было назвать иначе, чем «сдерживаемая ярость». У входа, у самого порога, стояла дама в красном платье. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами и пальцами, унизанными кольцами. Она что-то шептала Рю на ухо, наклоняясь так близко, что её грудь почти касалась его руки. Её пальцы скользили по его рукаву, медленно, настойчиво, и на её лице играла улыбка, которую трудно было назвать иначе, чем «приглашение». Рю покачал головой. Дама не отступала. Она наклонилась ещё ближе, её губы почти касались его уха, и её пальцы, скользившие по рукаву, замерли на его предплечье. Рю снова покачал головой. Спокойно. Твёрдо. Дама вздохнула, но не уходила. Она стояла, глядя на него снизу вверх, и её пальцы всё ещё лежали на его рукаве, не желая отпускать. — Как она смеет, — прошептала Тсуара, и её голос был холоднее зимней стужи. — Как смеет прикасаться к нему. Агэха, сидевшая рядом, не ответила. Она смотрела на эту сцену, и её тёмно-синие глаза, обычно такие томные, ленивые, сузились, став похожими на лезвия. На её губах, обычно таких чувственных, застыла холодная, опасная улыбка. — Ты видела, как она к нему прижималась? — Тсуара повернулась к подруге, и в её синих глазах плескалась буря. — Как её пальцы скользили по его руке? Как она смотрела на него? Как... — Видела, — перебила Агэха, и её голос был спокоен. Слишком спокоен. — Я всё видела. — И ты ничего не чувствуешь? — спросила Тсуара, и её голос дрогнул. — Ничего? Агэха медленно повернула голову. Её тёмно-синие глаза встретились с глазами Тсуары, и в них было то, что трудно было назвать иначе, чем «ледяное спокойствие». — Чувствую, — ответила она, и её голос стал тише. — Я чувствую, как мои когти сами собой выдвигаются, когда я смотрю на эту женщину. Я чувствую, как моя кровь, которая за десятки лет ни разу не закипела, сейчас бурлит, как лава. Я чувствую, как моё тело, которое я считала мёртвым, вдруг оживает, и всё, что я хочу — это подойти к ней, взять её за волосы и вышвырнуть на улицу. — Тогда почему ты сидишь? — прошипела Тсуара, и её пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. — Почему ты не... — Потому что он не наш, — перебила Агэха, и её голос стал твёрже. — Потому что он не принадлежит никому. Потому что если я сейчас подойду и устрою сцену, он посмотрит на меня... и я увижу в его глазах то, чего не хочу видеть. — Что? — спросила Тсуара, и её голос был тих. — Разочарование, — ответила Агэха, и её пальцы, лежавшие на коленях, сжались. — Он посмотрит на меня, как на ту, которая не умеет себя контролировать. Как на ту, которая не уважает его выбор. Как на ту, которая... Она не договорила. Её голос сорвался, и она замолчала, глядя на сцену у входа. Дама в красном наконец отступила. Она бросила на Рю последний, полный сожаления взгляд, и, поправив платье, направилась в глубь зала. Её пальцы, унизанные кольцами, всё ещё дрожали, и она то и дело оборачивалась, надеясь, что он окликнёт её. Но он не окликнул. Он просто стоял у входа, сложив руки перед собой, и его алые глаза, спокойные, ровные, смотрели в ночь. Две женщины выдохнули одновременно. И переглянулись. В их глазах было одно и то же: облегчение, что она ушла, и тревога, что таких, как она, будет много. Очень много. — Мы не можем охранять его от всех, — тихо сказала Тсуара. — Он и сам отлично охраняет себя сам, — возразила Агэха, но в её голосе слышалась неуверенность. — Я не о том, — покачала головой Тсуара. — Я о том, что мы не можем охранять его от... нас. От того, что мы чувствуем. Агэха усмехнулась, но в этой усмешке не было насмешки. — Может, и не надо, — сказала она. — Может, просто... подождать. И посмотреть, что будет. Они замолчали. Каждая думала о своём. О том, что послезавтра — турнир. О том, что он будет там. О том, что они обязательно будут там. И о том, что, возможно, послезавтра всё изменится. Рю выдохнул. Едва заметно, но выдохнул. В этот момент он почувствовал взгляд. Не тот, который был на него направлен всё это время — жадный, восхищённый, похотливый. Другой. Изучающий. Он повернул голову. На крыше соседнего здания, на самом краю, сидела сова. Большая, с тёмно-серым оперением, которое сливалось с ночным небом. Её глаза — огромные, жёлтые, неестественно яркие — смотрели прямо на него. Рю замер. Его чувства, обострённые до предела, улавливали от этой птицы что-то странное. Не магию. Не угрозу. Что-то другое. Что-то, что заставило его на мгновение напрячься. Белая сова с разными глазами смотрела. Не мигая. Не двигаясь. Рю смотрел в ответ. Секунду. Две. Пять. Потом он чуть заметно кивнул, как кивают, когда узнают старого знакомого, и вернулся в то положение, в котором стоял. Руки сложены перед собой. Взгляд устремлён вперёд. Сова ещё несколько секунд сидела неподвижно, а потом, бесшумно взмахнув крыльями, поднялась в воздух и исчезла в ночной темноте, растворившись, как тень. Рю проводил её взглядом, но ничего не сказал. В зале музыка играла громче, смех стал увереннее, жизнь возвращалась в привычное русло. Но те, кто был там, кто видел, что случилось у порога, запомнят эту ночь надолго. А Рю стоял у входа, и его алые глаза, спокойные, как поверхность мёртвого озера, смотрели в ночь. Он не знал, что за совой следили другие глаза. Что новость о том, что произошло у «Эросиона», уже летела по городу, обгоняя ветер. Что семья Плутоса, узнав о случившемся, взорвалась яростью. Он не знал, что послезавтрашний турнир, на который он заявился, чтобы заработать репутацию, теперь станет для него не просто соревнованием. Он станет полем битвы. Полем, на котором встретятся те, кто хочет его уничтожить, те, кто хочет его заполучить, и те, кто просто хочет посмотреть, что будет, когда легенда столкнётся с реальностью. Под гильдией. Молитвенная комната. Тьма под гильдией была абсолютной. Только четыре факела вокруг каменного трона Урана горели ровным, неестественно спокойным пламенем, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, испещрённые древними рунами. Здесь время текло иначе — медленно, тягуче, как смола на зимнем холоде. Воздух был плотным, пропитанным магией, которая копилась здесь тысячелетиями, и каждый вдох казался прикосновением к чему-то древнему, вечному, неизменному. Уран сидел на троне, погружённый в свои обычные размышления. Его синие глаза, светящиеся в полумраке, были полуприкрыты. Он чувствовал город. Чувствовал его дыхание, его боль, его радости. Чувствовал, как боги плетут интриги, как авантюристы спускаются в Подземелье, как в тавернах рождаются и умирают слухи. Это было его бремя, его ноша, его служение. И вдруг — толчок. Тьма, которая до этого лежала в городе спокойно, дремотно, как хищник, насытившийся накануне, дёрнулась. Взметнулась. Вспыхнула — и погасла. Всё за несколько ударов сердца. Уран открыл глаза. — Фелс, — позвал он, и голос его прозвучал в тишине молитвенной комнаты не громко, но отчётливо, отражаясь от стен, уходя в тени, которые сгущались у колонн. Из темноты, бесшумно, как сама мысль, возникла фигура в чёрном балахоне. Маг Фелс, правая рука Урана, хранитель тайн и исполнитель воли гильдии, всегда был рядом. Его лицо скрывал капюшон, но под которым были остатки кого-то великого. — Уран, — он поклонился, и в его голосе слышалось напряжение. — Вы почувствовали? — Да, — Уран кивнул, и его пальцы, лежавшие на подлокотниках трона, чуть заметно дрогнули. — Что произошло? Фелс поднял голову смотря на Урана — Я посылал фамильяра, — сказал он, и в его голосе появились нотки, которых Уран не слышал уже давно. Не страх. Скорее — благоговение. — Следить за «Багровым Дьяволом». Как вы и приказали. — И? Фелс сделал паузу. В этой паузе было столько всего, что Уран невольно выпрямился на троне. — Семья Плутоса, — начал Фелс, и каждое слово его было взвешено, как золото на рыночных весах, — отправила к «Эросиону» группу. Семеро. Шестеро из них пару второго и третьего уровня. Один — четвёртого, Бреанейн. — Бреанейн «Золотой», — тихо сказал Уран. Он знал это имя. Знал эту семью. Знал их методы. — Что они хотели? — То же, что и всегда, — голос Фелса стал суше, холоднее. — Устрашить. Покарать. Напомнить, кто в Орарио хозяин. Хозяйку они хотели оставить себе. Остальных... — он не договорил. Уран молчал. Он знал, что значит «остальных». Знал, что происходит в таких заведениях, когда туда приходят люди семьи Плутоса. Знал — и ничего не мог сделать. Доказательств не было. Свидетели молчали. Боги, которые могли бы вмешаться, смотрели сквозь пальцы. — Он не пустил их, — сказал Фелс, и в его голосе послышалось нечто новое. Удивление. — Он вышел к ним. Один. Уран подался вперёд. — Рассказывай. Фелс закрыл глаза, и в его памяти ожила картина, переданная фамильяром. Сова, сидящая на крыше, её жёлтые глаза, видящие всё, как днём, так и ночью. — Они насмехались над ним, — начал Фелс. — Обзывали. Угрожали. Бреанейн требовал, чтобы он убрался, называл его... личной шлюхой хозяйки. Грозился, что сам развлечётся с хозяйкой. — А он? — спросил Уран. — Он не двинулся, — ответил Фелс. — Не ответил на оскорбления. Не повысил голоса. Только спросил, из какой они семьи, и предупредил: если не прекратят — вежливо попросит уйти. — Вежливо? — в голосе Урана мелькнула тень усмешки. — Вежливо, — повторил Фелс. — Бреанейн рассмеялся. Назвал себя одним из тридцати золотых столпов, четвёртым уровнем. Приказал своим напасть. В молитвенной комнате стало тихо. — Он дал им три секунды, — продолжил Фелс. — Чтобы извиниться и уйти. — Они не извинились? — Нет. Фелс открыл глаза. — Всё закончилось за несколько секунд. Рю'Санг просто... двинулся. Один удар — и первый потерял глаза. Второй удар — второй рухнул с раздробленным горлом. Третий отлетел в стену. Четвёртому размозжил лицо тремя ударами. Пятого и шестого схватил за горло, поднял и сжал, пока не отключились. Бреанейну отрубил кисти, сломал ногу, заставил кричать извинения — и впечатал голову в камень. — Все живы? — Живы, — кивнул Фелс. — Все шестеро. И Бреанейн тоже. Он оставил их. Живых. Изувеченных. Униженных. Уран медленно выдохнул. — А сам? — Вернулся на пост, — в голосе Фелса послышалось уважение. — Как будто ничего не случилось. Только кровь на руках. — А стража? — Смотрела, — холодно ответил Фелс. — Как всегда. — А он? — Он заметил фамильяра, — Фелс помолчал. — Посмотрел прямо на сову. Секунду. Потом кивнул. — Кивнул? — Да. Просто кивнул. Уран откинулся на спинку трона. Его синие глаза светились в полумраке. — Что думаешь, Фелс? Маг подошёл ближе. — Он не просто силён. Он решителен. Холоден. У него есть свое кредо. Он мог убить — не стал. Мог унизить — и унизил ровно настолько, чтобы запомнили. Это не мясник, Уран. Это воин. — А турнир? — спросил Уран. — После того, что он сделал с четвёртым уровнем за секунды... — Фелс покачал головой. — Победитель известен заранее. Уран замолчал. Его пальцы медленно стучали по подлокотнику. — Отправь ему приглашение, — сказал он наконец. — Когда будет удобно — пусть придёт. Я хочу поговорить с ним. Фелс замер. — Уверены? Уран посмотрел на него. В его глазах не было сомнений. — Артемида говорила о нём с уважением. С теплом. Сказала, что если весь мир назовёт его чудовищем — она будет помнить правду. И она готова поставить на это жизнь. — А сегодня? — спросил Фелс. — Сегодня он защищал. Не нападал первым. Не убил, хотя мог. Поставил на место — но не переступил черту. — Уран помолчал. — Отправь приглашение. Фелс поклонился. — Будет сделано. Он уже собрался раствориться в темноте, когда Уран окликнул его: — Фелс. Маг остановился. — Сегодня он защищал, — сказал Уран. — Послезавтра будет сражаться. А дальше... — он не договорил, глядя в темноту. — Дальше? — Дальше мы узнаем, кто он на самом деле. Фелс кивнул и исчез в тенях. Уран остался один. Его синие глаза смотрели в темноту, туда, где за толщей камня и стали спал огромный город. Город, который завтра проснётся с новыми слухами, новыми надеждами, новыми страхами. Часть 3. Один день до бури. Ночной Орарио постепенно затихал. Улицы, ещё час назад полные гула и музыки, пустели. Фонари гасли один за другим, уступая место серому, предрассветному сумраку. Где-то вдалеке прокричал петух, и его голос, одинокий и настойчивый, разбудил город ото сна. В «Эросионе» тоже всё стихло. Последние гости разошлись ещё до рассвета, унося с собой воспоминания о ночи, которую они запомнят надолго. Девушки разбрелись по своим комнатам, кто-то уже спал, кто-то ещё приводил себя в порядок. Только Марика, стоя у окна на втором этаже, смотрела на пустую улицу и думала о том, что эта ночь изменила всё. Внизу, у входа, по-прежнему стоял Рю. Он не двигался уже несколько часов. Его руки, сложенные перед собой, были чисты — он смыл кровь ещё час назад, когда понял, что больше никто не придёт. Футболка, испачканная в тёмных пятнах, была заменена на другую — такую же простую, с длинными рукавами. Белые волосы он убрал обратно, заправив пряди за уши. Он выглядел спокойным. Отдохнувшим. Как будто ничего не случилось. Как будто эта ночь была такой же, как и все остальные. Но те, кто смотрел на него, знали: это не так. Марика спустилась вниз, когда небо на востоке начало светлеть. В зале было пусто — только Рю у входа и Рен, который дремал на диване, прижимая к груди меч. Она подошла к стойке, налила себе бокал вина, но пить не стала. Просто стояла, смотрела на профиль Рю, освещённый первыми лучами солнца, и думала. Она думала о том, что эта ночь могла закончиться иначе. Если бы его не было. Если бы он не пришёл. Если бы не согласился на работу, которую она предложила в шутку, в надежде, в отчаянии. Её девочки были бы избиты. Её дом был бы разграблен. А она сама... Она отогнала эту мысль. — Господин Санг, — сказала она, подходя ближе. — Вам нужно отдохнуть. Рю повернул голову. Его алые глаза, в свете утра казавшиеся мягче, посмотрели на неё. — Я в порядке, — ответил он. — Завтра турнир. Я должен быть готов. — Вы и так готовы, — усмехнулась Марика. — После того, что я видела сегодня... Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что перед глазами снова встала картина: Рю, стоящий над Бреанейном, его руки в крови, лицо спокойное, как у бога, вершащего суд. И сердце её, четвёртого уровня, бывшей авантюристки, забилось быстрее. — Я сделал то, что должен был, — сказал Рю. — Ничего больше. Марика посмотрела на него. В его словах не было ни гордости, ни ложной скромности. Только правда. Простая, как этот рассвет, тяжёлая, как этот день, который только начинался. — Вы знаете, что теперь будет? — спросила она. — Плутос не простит. Он придёт. Снова. С большими силами. — Знаю, — кивнул Рю. — Пусть приходит. — Вы не боитесь? Он посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, что заставило её сердце замереть. Не страх. Не браваду. Абсолютную, ледяную уверенность. — Бояться нужно им, — сказал он. Марика хотела ответить, но в этот момент на лестнице послышались шаги. Лёгкие, торопливые, счастливые. — Рю-сама! — Харухиме слетела с лестницы, как маленький ураган, и повисла у него на руке. Её хвост радостно вилял, ушки торчали в разные стороны. — Вы здесь! Я проснулась, а вас нет! Думала, вы ушли! — Я здесь, — Рю погладил её по голове, и в его голосе появились нотки тепла, которых Марика не слышала никогда. — Не ушёл. — А что случилось? — Харухиме подняла голову, оглядываясь. — Тёти говорят, ночью было страшно. А вы дрались? Вы не ранили? — Всё в порядке, — Рю присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я в порядке. И все здесь в порядке. — Правда? — девочка посмотрела на него своими изумрудными глазами, и в них было столько доверия, что у Марики защемило сердце. — Правда, — ответил Рю. — А теперь — я немного посплю. Вчерашний день был для меня насыщенным. Пока можешь погулять в заведении или почитать книгу, которую взяла. Через четыре часа мы пойдём за покупками на рынок. Хорошо? — Да, Рю-сама! — воскликнула Харухиме, мотая хвостом. Кивнув, он посмотрел на Марику. — Леди Марика, я отдохну и пойду за покупками для обеда. — Хорошо, вы это заслужили, — с улыбкой сказала она. Рю развернулся и пошёл в свою комнату. Зайдя в неё, он прикрыл окна шторами, чтобы не пропускать солнечный свет. Сняв сапоги, он упал на кровать и сразу провалился в сон. Тело и разум успокоились и начали свой долгожданный отдых. Рю спал глубоким сном, и даже шум никакой не мог его разбудить, но его инстинкты не дремали и были готовы в любой момент проснуться, чтобы защищаться, рвать, кусать и убивать. Спокойный момент прервал стук об стекло в его комнате. Мгновенно распахнув глаза, он привстал, слыша, как кто-то методично бьёт по стеклу. Его чувства показывали, что это было живое, не слишком большое создание, но от него веяло слабой магией — той, которую не сильные маги не могли бы почувствовать. Встав с кровати, он направился к окну. Отодвинул штору и увидел ту самую белую сову с разными глазами: левый был синий, как стекло, правый — естественный, природный. Она наблюдала за ним, а под её лапами было письмо. Слегка удивившись — он вполне ожидал такого — Рю медленно протянул руку, беря письмо. Увидев печать гильдии, он слегка удивился и начал распаковывать. Развернув лист, он начал читать: «Багровый Дьявол, Рю’Санг! Приветствую тебя в Орарио! Я глава гильдии авантюристов. За последнее время в Орарио до меня дошли слухи и легенды о ваших деяниях. Ваша сила, способности и то, как вы действуете, произвели на меня большое впечатление! Особенно то, что вы ещё не благословлены. Что ещё больше поражает в нашем городе и в самом мире. Заранее извиняюсь за то, что я послал своего шпиона следить за вами вчера ночью. Могу вас заверить, что Гильдия была свидетелем вашей оборонительной деятельности, и вся вина была на людях из семьи Плутоса. Как только вы будете готовы встретиться, приходите в Гильдию Авантюристов и передайте это письмо Ройману Мардилу. Он поймёт, что нужно делать. Я очень желаю встретиться с вами лично и поговорить с вами. В любое для вас удобное время. Желаю вам удачи в завтрашнем турнире. Глава гильдии Авантюристов, Уран.» Дочитав до последней строчки, Рю слегка расширил глаза. Уран. Бог, глава гильдии. Тот, кого он чувствовал у входа в гильдию. Закрыв глаза, он немного подумал посмотрел на сову. — Лорд Уран, — обратился он к птице с почтением и уважением. — Я благодарю вас за приветствие и приглашение. Завтра после турнира я готов прийти и лично встретиться с вами. Также я благодарю за защиту от гильдии во вчерашнем инциденте. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Также я прошу вас и ваших подчинённых не разглашать моё местонахождение и мой внешний вид по причине того, что хочу оставаться инкогнито, пока не выполню заказ. Сова, как умная, кивнула и, расправив крылья, бесшумно улетела прочь, растворившись в утреннем небе. — Ох, — вздохнул Рю, закрывая окно. — Теперь нужно не только к турниру готовиться, но и к встрече с ещё одним богом. Нужно прочитать книги, которые я взял. Вернувшись к кровати и мысленно призвав две книги, он начал с «Летописи Орарио от основания до наших дней». Книга была большой и толстой, но ничего не поделаешь. Открыв её, он начал читать и выделять для себя самые важные моменты. Выдержки из «Летописи Орарио» Эпоха хаоса (до богов) Мир Гекай (Нижний мир) страдал от бесконечных монстров. Подземелье рождало чудовищ, которые свободно выходили на поверхность и уничтожали поселения. Люди, эльфы, гномы и другие расы сражались в одиночку или малыми группами, без Фалны. Первый спуск — Бог Уран Около 1000 лет назад Бог Небес Уран первым спустился в Гекай. Он увидел страдания смертных и решил помочь. Уран стал первым, кто даровал Фалну (божественное благословение) людям, создав первую семью (семья Урана). Один из его первых детей — легендарный архитектор Дедал. Основание Орарио и Башня Вавилон Уран выбрал место над входом в Подземелье и основал город Орарио (Лабиринтный город). По его приказу Дедал построил Башню Вавилон — огромную башню над дырой Подземелья, которая служит «крышкой», чтобы монстры не вырвались наружу. Башня стала символом надежды и первым центром города. Создание Гильдии Уран основал Гильдию — организацию, которая регулирует авантюристов, выдаёт квесты, оценивает магические камни и следит за порядком. Члены семьи Урана добровольно отказались от Фалны и объединились в Гильдию. Уран сам остался в Подземной комнате молитв, где тысячелетие молится, чтобы сдерживать Подземелье. Массовый спуск богов Вдохновлённые Ураном, за ним спустились другие боги: Зевс и Гера стали первыми после Урана. За ними — Локи, Фрея, Кагуя, Афурея, Гефест, Гермес и сотни других. Боги запечатали свою божественную силу (Арканиум), чтобы жить среди смертных как равные. Появление семей и расцвет авантюристов Боги начали создавать семьи, даруя Фалну. Люди получили шанс становиться сильнее, набирать уровни и сражаться с монстрами. Орарио быстро превратился в крупнейший центр силы и богатства. Эпоха Зевса и Геры (около 1000 лет — наши дни) Семьи Зевса и Геры стали самыми сильными в мире. Они уничтожили двух из трёх Великих Монстров поверхности: Бегемота (Зевс) и Левиафана (Гера с помощью Посейдона). Авантюристы достигли уровней 7–9, считались «богами среди людей». Дочитав до конца и закрыв книгу, Рю тяжело вздохнул от того, что ему предстоит встретиться с главным среди богов и первым, кто спустился в мир людей. Потянувшись за последней книгой — «Семьи богов Орарио. Справочник» — он открыл её и начал изучать и запоминать имена. Как ему и говорили, семьи Зевса и Геры являются самыми могущественными. Они исследовательского и боевого типа. Смотря на список главных людей, где были руководители: Семья Зевса: Максим и Торвальд — 8 уровень. Все остальные — 7 и 6 уровни. Семья Геры: Самая сильная — Императрица, Регина — 9 уровень, самый высший уровень в мире. Валерия Кровавая Роза, вице-капитан — 8 уровень. Множество других талантливых и могущественных людей. — М-да... ужас, — пробормотал Рю, проводя рукой по лицу. — Сейчас я могу без проблем уничтожать 4 уровень. Не так быстро, но всё равно достаточно быстро — 5 уровень. Кое-как один на один смогу одолеть 6 уровень. А дальше уже никак. Ох, сколько головной боли. Если, не дай боги, придётся столкнуться с ними, то меня просто сожрут. Ох... Прочитав дальше, он увидел заметки о восходящих семьях. Среди них была семья Локи — несколько человек 5 уровня и 4 уровня, остальные 3, 2 и 1 уровня. Их соперники, семья Фреи, имели одного 6 уровня, троих 5 уровня и четверых 4 уровня. В семьях Кагуи Ооцуцуки, Лилит, Инари, Афуреи и Гефест ситуация была похожей. Дальше шли боевые семьи — Ганеша, Астрея и Мио, которые выполняли защиту и некие полицейские функции в городе. Плохо, как вчера он видел, но ничего не мог сказать. Были даже семьи Плутоса и Сомы, где уже успели сложиться не очень приятные впечатления. Особенно у первого. Множество людей 3 уровня и пара 4 уровня, одного из которых он уже убрал. На какое-то время они не будут трогать здание и людей из семьи Афродиты, но это пока. Было также множество других небольших семей: Миах, в которой насчитывалось около двадцати человек, и даже семья Такамакадзучи имела шестерых людей — детей примерно возраста Харухиме. Закрыв глаза, он рухнул на подушку, пытаясь усвоить информацию. — Что ж... плана нет. Дополнительного тоже... После турнира боги меня разорвут на кусочки, как и говорила Гефна... Странно, что её в этой книге... Ладно, потом разберусь... А сейчас нужно готовить поздний обед. Система, время. [Система: 14:31. Текущая дата: 27-й день 1-го месяца лета.] — Пора вставать, — Рю потянулся и зевнул, так что четыре клыка блеснули. Заправив кровать, он вышел из комнаты. В главном зале Харухиме читала книжку и ела печенье. Заметив его, она подбежала к нему. — Ну что ж, идём за покупками, — сказал Рю, поправляя воротник. — Нужно же готовить что-то для наших работниц. Беги за корзинами на кухню. — Да, Рю-сама! — девочка умчалась, и через минуту вернулась с двумя большими плетёными корзинами, одну из которых протянула ему. Рю уже хотел призвать доспехи, но передумал. Они привлекут слишком много внимания, а ему сейчас нужна была тишина и покой. Завтра она закончится. Навсегда, похоже. Заметив на крюке у входа чёрный плащ, он схватил его и полностью укутался, закрыв лицо. — Готова? — спросил он, беря Харухиме за руку. — Да! — радостно ответила девочка. — Хорошо. Пошли. Они вышли через чёрный ход для безопасности. Город жил своей полной жизнью. Авантюристы спешили в Подземелье, их доспехи звенели, оружие поблёскивало на утреннем солнце. Торговцы выкрикивали цены, зазывая покупателей, где-то играла музыка — уличные музыканты расположились у фонтана, и их мелодия, весёлая и беззаботная, плыла над толпой. В воздухе смешивались запахи: жареное мясо с лотков, свежий хлеб из пекарни, дорогие духи проходящих дам и дешёвое пойло из таверны на углу. Рю призвал карту и увидел, где находится рыночная площадь — на юго-западной дороге, чуть дальше от западной главной дороги. Путь туда и обратно займёт час, но он не жаловался. Харухиме нужно было куда-то деть свою энергию. Идя по городу, он постоянно чувствовал, как люди на крышах и в переулках шныряли туда-сюда. Шпионы, которые пытались найти кое-кого. Все они были авантюристами, судя по их аурам, но для его чувств они были как на ладони. Харухиме, благо, была одета в другое кимоно — чистое и опрятное — и сливалась с толпой. Через двадцать минут они наконец дошли до рынка. Если город жил и тёк как река, то рынок буквально бурлил как океан в шторм. Крики, вопли людей, которые доказывают, что товар некачественный, и требуют сбавить цену. Здесь было множество богов и богинь. — Свежая рыба! Только с утреннего улова! — раздавался звонкий голос слева. — Овощи! Самые сочные овощи! Урожай с полей Деметры! — вторили справа. — Кому мясо? Говядина, свинина, баранина! Выбирайте, пока не разобрали! — Сто?! Да ты с ума сошёл! За такие деньги я у Ньёрда три рыбины возьму! — Ньёрд рыбой торгует, а у меня — мясо! Свежее, парное! Сам вчера забил! — А ну сбавь цену, жмот! — Пятьдесят! И ни валисом меньше! — Тридцать пять! — Сорок! И по рукам! — Идёт! Харухиме вертела головой, пытаясь увидеть всё сразу. Её ушки дёргались, хвост замер в напряжённом ожидании. Она то и дело подпрыгивала, чтобы рассмотреть тот или иной прилавок. — Рю-сама, здесь так много всего! — воскликнула она, забыв, что недавно просила говорить тише. — Я никогда не видела такого рынка! — Это Орарио, — ответил Рю, оглядываясь. — Здесь всё большое. — А вон там продают сладости! — Харухиме потянула его в сторону, где виднелся прилавок с конфетами и пирожными, украшенный яркими лентами. — Можно посмотреть? — Сначала основные покупки, — твёрдо сказал Рю. — Потом — сладости. Идём. Они двинулись между рядами, и Рю старался держаться поближе к тени, насколько это было возможно. Харухиме шла рядом, держась за его руку, и то и дело дёргала его, показывая то на один прилавок, то на другой. — Рю-сама, смотрите, какие большие арбузы! — Рю-сама, а это что за фрукты? — А это? А это? — Гранаты, — отвечал он терпеливо. — Дыни. Виноград. Вокруг них кипела жизнь. Две женщины в цветастых платьях торговались за корзину персиков, размахивая руками и перебивая друг друга. Пожилой торговец овощами, гном с длинной седой бородой, кряхтя, взвешивал на старых весах мешок картошки, приговаривая: «Пять кило, ровно, ни грамма лишнего!» Мальчишка-посыльный пронёсся мимо, едва не сбив Харухиме, и скрылся в толпе, крикнув на бегу: «Дорогу! Дорогу!» Рю отвёл девочку в сторону, пропуская тележку с ящиками, доверху набитыми тыквами. Тележку толкал здоровенный парень, весь в мыле, и матерился сквозь зубы, когда колёса натыкались на неровности брусчатки. Впереди, у прилавка с мясом, двое мужчин спорили о завтрашнем турнире. Рю невольно прислушался. — Слышал, сам Багровый Дьявол заявился! — говорил один, коренастый, с бычьей шеей и руками, перепачканными в муке. — Будет выступать! — Да ну, брехня, — отмахнулся второй, тощий, с длинным шрамом на щеке. — Он же без Фалны. Как он на турнир-то попадёт? Там все с благословением. — А вот и попадёт! Мне знакомый из гильдии сказал — зарегистрировался как житель, и как участник. Форму заполнил, всё честно. — Ну и что? Без Фалны ему на турнире делать нечего. Первый же встречный его вынесет. — Ты что, не слышал, что он в Вейлоне сделал? Сотню бандитов положил! И главаря у них — третьего уровня! Да он любого нашего авантюриста за пояс заткнёт! — Это слухи всё, — не сдавался второй, но в его голосе появились нотки сомнения. — Приукрашивают. — А я тебе говорю — правда! Мой кузен в Вейлоне живёт, сам видел, как этот тип в замок пошёл, а наутро от замка одни головешки остались! — Ладно, посмотрим. Если он правда такой сильный, как говорят, на турнире себя покажет. А нет — так и говорить не о чем. — Я ставлю на него двадцать тысяч! — вдруг заявил коренастый, хлопнув по прилавку. — Если выиграет — озолочусь! — Да ты совсем с ума сошёл? — засмеялся тощий. — Двадцать тысяч на какого-то бездомного наёмника? — А вот увидишь! — упрямо сказал тот и, развернувшись, зашагал прочь. Тощий только покачал головой и вернулся к своему товару. Рю усмехнулся под капюшоном. Уже делают ставки. Интересно, какие коэффициенты? — Рю-сама, — потянула его Харухиме, — а они про вас говорили? — Говорили, — кивнул он. — И вы победите? — Постараюсь. — Я знаю, что победите, — уверенно сказала она, и Рю невольно улыбнулся. Они прошли ещё немного, и Харухиме снова дёрнула его за руку. — А вон там, смотрите! — она указала на прилавок, где женщина в ярком платке продавала разноцветные леденцы на палочках. — Сладости! — Потом, — твёрдо сказал Рю. — Сначала основные покупки. — Ну Рю-сама... — протянула девочка, но спорить не стала. Они подошли к рыбному ряду, где царил настоящий хаос. Здесь пахло морем, тиной и свежей рыбой, разложенной на льду. Продавцы наперебой зазывали покупателей, расхваливая свой товар. — Макрель! Свежайшая макрель! Только что из воды! — кричал один. — Тунец! Крупный тунец! Для супа — самое то! — вторил другой. — А вот это что за рыба? — спросила Харухиме, показывая на странную серебристую рыбину с длинным носом. — Меч-рыба, — ответил Рю, оглядываясь. — Жёсткая, лучше не брать. — А вы всё знаете! — Нет, — он покачал головой. — Просто читал. Первым делом Рю направился к прилавку, где стоял мужчина с коричневыми волосами, завязанными в хвост. Он был одет легко — только шорты и рубашка с закатанными рукавами, открывавшая сильные, загорелые руки. Его взгляд был мягким, но цепким, а движения — быстрыми и точными. Это был Ньёрд, бог моря и рыбной ловли, и его прилавок был завален самой разнообразной рыбой: от мелкой кильки до крупных тунцов, сверкающих чешуёй. Рю осмотрел прилавок, используя свой навык. Его навык Кулинарии мог не только подсказать, как готовить, но и определить, какие ингредиенты хорошие и качественные. — Извините, — обратился он. — Да, сэр? — Ньёрд обернулся и.… замер. Перед ним стояла высокая фигура, полностью укутанная в плащ. Лица было едва видно, но из тьмы капюшона горели алые глаза. От него веяло холодом — не тем, что бывает в прохладный день, а каким-то глубинным, древним холодом, от которого даже у бога по спине пробежали мурашки. — Мне, пожалуйста, три скумбрии, — сказал Рю. — Одну — в самом центре, двух других — справа, чуть ниже середины. Ньёрд моргнул. Потом ещё раз. Потом глянул на указанную рыбу и присвистнул. — У вас глаз намётан, — сказал он, доставая рыбу. — Это лучшая скумбрия, что у меня есть. Жирная, свежая, сегодня утром выловили. — Он протянул рыбу. — С вас двести валис. Рю выудил две серебряные монеты — они начали обжигать пальцы, но он не подал виду — и положил в протянутую руку. — Благодарю, — сказал он, убирая рыбу в корзину, и уже собрался уходить. — Постойте, — окликнул его Ньёрд. — Вы не местный? Впервые вас вижу. — Не местный, — коротко ответил Рю. — И сразу на рынок? Продукты запасаете? Надолго? — Есть работа, — уклончиво сказал Рю. — Работа? — Ньёрд усмехнулся. — И какая же работа требует столько продуктов? — Поварская, — Рю уже начал разворачиваться. — Повар? — бог моря удивился. — Необычная работа для человека с такими... — он запнулся, подбирая слово, — глазами. — Работа есть работа, — ответил Рю и, кивнув на прощание, двинулся дальше. Ньёрд проводил его взглядом, хмыкнул и покачал головой: — Кто же это был? Таких глаз я ещё не видел... Интересный тип. Он ещё долго смотрел вслед удаляющейся фигуре, пока его не окликнул покупатель. — Эй, Ньёрд! Ты рыбу продаёшь или мечтаешь? — Продаю, продаю, — спохватился бог. — Что тебе? — Да вот, говорят, у тебя лучшая скумбрия... — Лучшая! — Ньёрд оживился. — Только что этот тип всю лучшую забрал. Но есть и другая, тоже неплохая... Дальше был прилавок Деметры, Хатор и Дамии. Он располагался чуть дальше, в самом центре рынка, и был заметен издалека. Яркие вывески, аккуратно разложенные овощи и фрукты, запах свежей зелени и цветов. Сюда стекались покупатели со всего рынка, и три богини едва успевали обслуживать всех. Рю подошёл, когда небольшая очередь рассосалась. Он осмотрел прилавок, мысленно отмечая, что нужно купить, и терпеливо ждал, пока богини закончат с последним покупателем — пожилой женщиной, которая никак не могла решить, какие яблоки лучше. — Берите вот эти, — мягко посоветовала Деметра, протягивая румяные плоды. — Сладкие, сочные. Для пирога — самое то. — Ох, спасибо, милая, — женщина улыбнулась, отсчитывая монеты. — Вы всегда так заботливы. — Приходите ещё! — крикнула ей вслед Дамия, и только тогда три богини перевели взгляд на следующего покупателя. Три богини — каждая со своим характером, своей манерой, своей красотой — работали слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Деметра, с её тёплой улыбкой и пышными формами, была душой этого прилавка. Её голос, звучный и ласковый, разносился над рынком, привлекая покупателей. Она умела с каждым найти общий язык: с молодой матерью обсудить, какие овощи лучше для супа, с пожилым торговцем — какой сорт картофеля уродился в этом году. Её руки, сильные и заботливые, перебирали плоды, поправляли вывески, гладили по голове детей, которые подбегали поглазеть на яркие фрукты. Хатор, загадочная и молчаливая, стояла чуть поодаль, но её присутствие чувствовалось. На ней была стилизованная маска в виде головы шакала с заострёнными ушами, но за этой маской угадывалось лицо, полное мудрости и доброты. Её длинные пальцы двигались быстро и точно, укладывая овощи в корзины, пересчитывая монеты, поправляя товар. Она говорила мало, но каждое её слово было весомым. Покупатели уважали её, хотя и побаивались. Дамия, с венком из виноградных листьев на голове и светло-каштановыми волосами, уложенными в причёску с пучками, отвечала за расчёты. Её карие глаза внимательно следили за монетами, которые переходили из рук в руки, и ни одна не могла упасть мимо кассы. Она была спокойна, рассудительна, но иногда, когда рядом не было покупателей, могла перекинуться с подругами шуткой или обсудить последние новости. Сейчас, когда последний покупатель отошёл, Дамия как раз начала новый разговор. — Слышала, завтра на турнире сам Багровый Дьявол будет выступать? — сказала она, пересчитывая медяки в ящике. — Слышала, — кивнула Хатор. — Весь город только об этом и говорит. — И что ты думаешь? — спросила Деметра, поправляя корзину с яблоками. — Правда, что он без Фалны? — Если правда, — Хатор покачала головой, — то это невероятно. Без Фалны — и такие подвиги. Я слышала, он в Вейлоне целый замок бандитов уничтожил. Сотню человек. И главаря — третьего уровня. — А я слышала, — подхватила Дамия, понижая голос, — что он с Артемидой охотился. С самой Артемидой! Которая мужчин на сто шагов не подпускает! — Ох, — Деметра прижала руки к груди, и на её лице появилось выражение, которое трудно было назвать иначе, чем «я всё знаю, но делаю вид, что ничего не понимаю». — Бедная Артемида. Наверное, ей пришлось очень нелегко. Вся эта охота, беготня по лесу... а потом ещё этот мужчина рядом... — Деметра! — возмутилась Дамия. — Ты опять не о том! — Я о том же, о чём и ты, — невинно захлопала глазами богиня плодородия. — Об охоте. А о чём ты подумала? — Ты... — Дамия покраснела, но не нашлась, что ответить. Хатор, молчавшая до этого, усмехнулась под маской: — Деметра, я видела, как ты на Денатусе обнимала Артемиду. И как она потом краснела, когда речь зашла об этом воине. Так что не притворяйся. — Я и не притворяюсь, — Деметра развела руками, и в её голосе зазвучали тёплые, почти материнские нотки. — Просто я рада за неё. Артемида слишком долго была одна. Слишком долго никого не подпускала. А этот... этот смог. Значит, он особенный. — Ты думаешь, она... — начала Дамия. — Я думаю, — перебила Деметра, и её лицо стало серьёзным, хотя в глазах всё ещё плясали лукавые искорки, — что если Артемида, которая за тысячелетия ни разу не посмотрела на мужчину с интересом, вдруг говорит о ком-то с таким трепетом... то этот мужчина действительно стоит внимания. Если этот воин смог растопить сердце Артемиды, значит, он заслуживает того, чтобы его узнали. И может быть, — она мечтательно прикрыла глаза, — завтра мы его увидим. — Ты думаешь, он придёт на турнир? — спросила Дамия. — Обязательно, — твёрдо сказала Деметра. — Я чувствую. И тогда мы сами увидим, кто же этот загадочный Багровый Дьявол, который заставил нашу неприступную Артемиду краснеть при одном упоминании. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что даже Хатор, обычно сдержанная, невольно улыбнулась в ответ. В этот момент к прилавку подошёл Рю. — Добрый день, — вежливо поздоровался он. Три богини обернулись. Перед ними стояла высокая фигура в плаще, от которой веяло холодом и чем-то ещё — чем-то древним, необъяснимым. Рядом, держась за его руку, замерла маленькая девочка-ренар, которая смотрела на овощи с таким восторгом, будто видела их впервые. — Какие красивые... — тихо сказала Харухиме. Какая милашка! — в голове у всех трёх богинь пронеслась одна и та же мысль. Их руки так и чесались протянуться и погладить девочку по ушкам, потрогать пушистый хвост, но они сдержались — с трудом, но сдержались. Деметра, Хатор и Дамия напрягли всю свою волю, чтобы не кинуться тискать ребёнка, хотя их лица выражали искреннее сожаление. — Что вы хотите взять? — спросила Деметра, стараясь сохранять деловой тон, хотя голос её дрогнул. — Лучшие овощи, только с полей! Сегодня утром собрали! — Мне, пожалуйста, — начал Рю, и его голос был ровным, спокойным, — двадцать яиц. Головку капусты — ту, что слева вверху, под тремя капустами. Два литра молока. Два килограмма куриного филе. Свиной крестец — тоже два килограмма. Соль и специи: перец, душистые травы, паприка. Также штук восемь помидоров, девять качанов, четыре огурца, килограмм редиски, шестьсот граммов петрушки и укропа. Макароны-спиральки — четыре килограмма. Сметану — восемьсот граммов. И яблок три штуки, персиков четыре. Это всё. Он говорил ровно, чётко, не глядя на богинь. Его руки, бледные, с длинными пальцами, лежали на корзине, которую он поставил на прилавок. Руки он тут же убрал под плащ — солнце, пробившееся сквозь облака, на мгновение коснулось его кожи, и та покраснела. Три богини переглянулись. — Это... это всё? — переспросила Дамия, пытаясь подсчитать в уме. — Всё, — кивнул Рю. — Вы на праздник готовите? — спросила Деметра, принимаясь складывать овощи в корзину. — Или в дорогу? — На работу, — коротко ответил Рю. — На работу? — удивилась Хатор, передавая ему яйца, аккуратно упакованные в солому. — Вы повар? — Да. — Повар, — повторила Дамия, и в её голосе послышалось удивление. — Необычная работа для... — она запнулась, не зная, как сказать. — Для мужчины? — закончил за неё Рю, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ну... — Дамия смутилась. — Не каждый день встречаешь мужчину, который так много покупает и так хорошо разбирается в продуктах. — И готовит, — добавила Деметра, укладывая в корзину пучки петрушки и укропа. — Вы сказали, что повар. Значит, готовите? Для многих? — Для многих, — кивнул Рю. — Кормлю людей. Это моя работа. — Кормите людей, — повторила Хатор, и в её голосе, обычно спокойном, послышались тёплые нотки. — Это благородное дело. Не каждый возьмётся. — Работа есть работа, — ответил Рю. — И вы сами выбираете продукты? — продолжала Деметра, не отрываясь от корзины, но то и дело бросая взгляды на фигуру в плаще. — Не доверяете помощникам? — Доверяю, — Рю покосился на Харухиме, которая с интересом разглядывала гранаты, разложенные в корзинке. — Но иногда лучше сделать самому. — А девочка ваша? — спросила Хатор, не удержавшись, и погладила Харухиме по ушку. Та зажмурилась от удовольствия, и богиня едва не завизжала от умиления. — Моя, — голос Рю стал чуть мягче. — Вы с ней вдвоём? — продолжала допрос Деметра, не убирая руки от девочки. Её пальцы сами собой перебирали пушистые ушки. — Да. — И вы готовите на них? — удивилась Дамия, отрываясь от подсчётов. — На всех? — На всех, — подтвердил Рю. — И они все едят вашу стряпню? — не унималась Деметра. — Едят. И, кажется, довольны. — Кажется? — рассмеялась Дамия. — Вы не уверены? — Я уверен, — поправился Рю. — Просто не привык хвастать. — Скромный повар, — усмехнулась Хатор. — Это редкость. Обычно повара любят, когда их хвалят. — Я люблю, когда едят, — ответил Рю. — Пустые тарелки — лучшая похвала. Три богини переглянулись. В их глазах читалось уважение. И любопытство. — А что вы готовите? — спросила Деметра, не в силах сдержать интерес. — На обед? На ужин? — Вчера — суп, омлет и салат, — ответил Рю. — Сегодня... сегодня, наверное, что-то более сытное. Перед турниром. — Вы идёте на турнир? — Дамия подняла голову. — Завтра? — Да, — Рю кивнул. — Хочу посмотреть. — Там будет много народу, — сказала Хатор. — Говорят, сам Багровый Дьявол будет выступать. — Говорят, — согласился Рю. — Вы слышали о нём? — спросила Деметра, и её глаза загорелись. — О том, что он сделал в Вейлоне? О том, что он без Фалны? — Слышал, — ответил Рю. — Интересно будет посмотреть, что он сможет. — Вы думаете, он победит? — спросила Дамия. — Посмотрим, — уклончиво ответил Рю. — Я ставлю на него, — вдруг заявила Деметра. — сто тысяч валис! Если выиграет — отпразднуем! — Деметра! — засмеялась Дамия. — Ты и на прошлом турнире ставила, и проиграла! — Зато весело было! — парировала богиня плодородия. — А этот — он особенный. Я чувствую. — Чувствуешь? — усмехнулась Хатор. — Ты его даже не видела. — Чувствую, — упрямо повторила Деметра. — Такие, как он, не проигрывают. Рю слушал этот разговор, и под капюшоном появилась лёгкая усмешка. Интересно, что бы они сказали, если бы знали, кто стоит перед ними? — С вас девять тысяч пятьсот сорок два валиса, — объявила Дамия, подсчитав покупки. — Держите, — Рю протянул золотую монету. — Ох, золотая! — Деметра протянула руку, и в этот момент налетел порыв ветра. Он был сильнее предыдущих — тёплый, летний, но внезапный. Он взметнул пыль с мостовой, заставил зашуметь вывески, раздул плащи прохожих. И сорвал капюшон Рю. Медленно, словно в замедленной съёмке, ткань сползла с его головы, открывая лицо. Белые распущенные волосы качнулись, выбившиеся пряди упали на лоб. Бледная кожа, гладкая, как шёлк, без единого изъяна. Идеальные, острые черты — высокие скулы, тонкий нос, чётко очерченные губы. И глаза — тёмные, почти чёрные, но изнутри подсвеченные ровным, пульсирующим алым светом. Не отражение — сам свет, живой, горячий, как угли в кузнечном горне. Рынок замер. Буквально. Торговцы перестали кричать, покупатели — торговаться, дети — бегать. Даже животные — лошади, собаки, мулы — затихли, будто чувствуя, что происходит что-то необычное. Все, кто находился в радиусе видимости, уставились на него. На это лицо. На эту фигуру. На эти глаза, которые, казалось, видели самую суть каждого, на кого падал их свет. Деметра застыла с открытым ртом. Её рука, протянутая за монетой, так и повисла в воздухе. О боги... — пронеслось в её голове. — Кто это? Кто этот мужчина? Она видела богов. Видела героев. Видела самых красивых мужчин мира. Но такого... такого она не видела никогда. Эти черты, этот профиль, эти глаза... Казалось, сама красота приняла человеческий облик и стояла перед ней. Его кожа... как фарфор. Белая, гладкая, без единого изъяна. А волосы... белые, как первый снег, как лунный свет. И губы... чётко очерченные, манящие... Её сердце, которое не билось быстрее уже много лет, вдруг пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось где-то в горле, часто, сбивчиво, как у девчонки, впервые увидевшей красивого мужчину. Боги, что со мной? Я — богиня плодородия. Я видела тысячи лиц. Но это... это... Она почувствовала, как жар разливается по щекам, как кровь приливает к лицу, делая его пунцовым. Её пальцы, сжимавшие монету, задрожали. Внизу живота разлилось странное, тягучее тепло, которого она не испытывала уже очень давно. Ей захотелось протянуть руку и коснуться его лица, провести пальцами по этой бледной коже, по этим губам... Что со мной? Я же зрелая, я заботливая, добрая... А сейчас... сейчас я хочу... Она оборвала эту мысль, но она уже поселилась в её голове. Хатор, чьё лицо скрывала маска, не могла скрыть удивления — её плечи напряглись, а длинные пальцы вцепились в край прилавка так, что побелели костяшки. Под маской её губы приоткрылись, дыхание перехватило. Кто... кто это? — думала она, не в силах отвести взгляд. Я — хранительница тайн. Я видела авантюристов, богов, героев. Но такого лица... таких глаз... Её собственные глаза, обычно холодные и проницательные, сейчас расширились, и в них, помимо воли, зажёгся огонь. Тот самый, который она считала давно угасшим. Глаза... они светятся изнутри. Не отражение света — сам свет. Алый, пульсирующий, живой. Я никогда не видела таких глаз. Никогда. Она почувствовала, как её сердце, которое билось ровно и спокойно, вдруг ускорилось. Как кровь прилила к лицу — под маской она чувствовала этот жар. Как дыхание стало прерывистым. Её пальцы, вцепившиеся в прилавок, дрожали. Что со мной? Я — богиня, хранительница равновесия. Я не должна... я не могу... Но могла. И чувствовала. И не могла остановиться. Ей хотелось снять маску, чтобы он увидел её лицо. Чтобы он... чтобы он посмотрел на неё. Только на неё. Дамия выронила пучок петрушки и не заметила этого. Её карие глаза, обычно такие спокойные и внимательные, сейчас были широко раскрыты. Губы приоткрылись, дыхание перехватило. Это... это не человек. Это не может быть человеком. Такой красоты не бывает у смертных. У богов — и то редко. Она смотрела на его лицо, на его глаза, на его губы, и чувствовала, как мир вокруг перестаёт существовать. Рынок, люди, шум — всё исчезло. Остался только он. Его профиль, его волосы, его взгляд. Я не дышу, — поняла она вдруг. — Я забыла, как дышать. Она сделала глубокий вдох, но воздух, казалось, не попадал в лёгкие. Всё её тело было приковано к этому мужчине, к этой фигуре, к этому лицу. Ей казалось, что она сейчас упадёт в обморок — впервые в жизни. Его кожа... бледная, как снег. А волосы — белые, как молоко. И эти глаза... алые, горящие, как угли в ночи. Я никогда не видела такой красоты. Никогда. — О боги... — прошептал кто-то из толпы, и этот шёпот, казалось, разбудил всех. — Кто это? — Не знаю, но... но он... — Красив, — закончила за него женщина, стоявшая у соседнего прилавка. Её голос был полон такого восхищения, что мужчина рядом с ней невольно нахмурился. — Божественно красив. — Я такого даже среди богов не видел, — добавил мужчина с тележкой овощей, и в его голосе не было зависти — только удивление. — А глаза... они светятся! — Это какой-то бог? — Нет, богов я знаю. Это не бог. Это... кто-то другой. — Мужчина? Такой красивый мужчина? Не может быть! — А девочка с ним... его дочь? — Или сестра? — Какая разница! Посмотрите на него! Женщины сбегались к прилавку, бросая свои корзины и покупки. Кто-то замирал на месте, открыв рот, кто-то прижимал руки к груди, кто-то тихо вздыхал. Мужчины, которые были с ними, сначала хмурились, но потом и они не могли отвести взгляд — от этого лица, от этой фигуры, от этой неземной красоты. — Такой красивый... — прошептала одна. — И холодный... — добавила другая. — Как лёд. Но я хочу растопить этот лёд. — Тише ты! Услышит! — А пусть слышит! Пусть знает, что я... Она не договорила, потому что Рю, наконец, пришёл в себя. Он быстро положив монету ей в руки и накинул капюшон, пряча лицо, и взял Харухиме за руку. — Идём, — сказал он тихо, и девочка, которая тоже замерла, глядя на застывшую толпу, кивнула. Они двинулись прочь, и люди расступались перед ними, как вода перед кораблём. Кто-то пытался протиснуться поближе, чтобы рассмотреть лицо под капюшоном, кто-то просто стоял, не в силах пошевелиться. Женщина, которая ещё минуту назад торговалась за рыбу, вдруг выронила кошелёк и не заметила этого. Мужчина с тележкой, забыв про товар, смотрел вслед удаляющейся фигуре, и в его глазах было что-то, похожее на тоску. Деметра, наконец, пришла в себя. Она смотрела на золотую монету в своей руке, потом на удаляющуюся фигуру в плаще, потом снова на монету. — Деметра! — Дамия схватила её за руку, и её пальцы были горячими. — Ты видела?! — Видела, — тихо ответила богиня плодородия, и её голос дрожал. — Я всё видела. — Кто это был? — спросила Хатор, и в её голосе слышалось редкое для неё волнение. Она всё ещё смотрела в ту сторону, где скрылась фигура, и её пальцы, лежавшие на прилавке, мелко дрожали. — Не знаю, — Деметра покачала головой, и её щёки, которые никак не могли остыть, горели. — Но я хочу знать. И я узнаю. — Ты видела его лицо? — Дамия всё ещё держала её за руку, и её пальцы дрожали. — Такая красота... я никогда... — Я тоже, — перебила Хатор, и в её голосе послышалась странная хрипотца. — Никогда. Она сунула монету в карман и принялась собирать рассыпанную петрушку, но мысли её были далеко. Они были там, где уходила высокая фигура в чёрном плаще, унося с собой корзину с продуктами и маленькую девочку-лисичку. — Он сказал, что он повар, — сказала Хатор, и в её голосе послышалось удивление. — Повар. С такой внешностью — и повар. — И что? — Деметра вдруг оживилась. — Повар — это благородная профессия! Он кормит людей! Заботится о них! — Ты бы и нищего защитила, лишь бы о нём говорить, — усмехнулась Дамия, но в её голосе не было осуждения. — И защитила бы! — горячо ответила Деметра. — Но он не нищий. Посмотри, как он выбирал продукты. Сразу видно — знает, что делает. И девочка с ним... он о ней заботится. — Да уж, — согласилась Хатор. — Не каждый мужчина возьмёт ребёнка на рынок. И не каждый будет сам готовить для многих людей. — Он сказал, что кормит людей, — напомнила Дамия. — Интересно, кого? Семью? Друзей? — Может, он в таверне работает? — предположила Деметра. — В таверне? С такой внешностью? — Хатор покачала головой. — Его бы мигом растащили по кроватям. — Хатор! — возмутилась Деметра. — Что? Я правду говорю. Ты видела, как на него женщины смотрели? Я таких взглядов давно не видела. Деметра открыла рот, чтобы ответить, но закрыла. Потому что Хатор была права. Она и сама смотрела на него так же. — Ладно, — сказала она наконец. — Завтра турнир. Может, он там будет. — Сказал, что будет, — кивнула Дамия. — Сказал, что хочет посмотреть на Багрового Дьявола. — Багровый Дьявол, — повторила Хатор, и в её голосе послышалась задумчивость. — Интересно, кто он? И кто этот красавец-повар? Они ещё долго стояли, глядя на пустую улицу, и каждая думала о своём. О мужчине с белыми волосами и алыми глазами. О его спокойном голосе и уверенных движениях. О том, что завтра, возможно, они увидят его снова. Ньёрд, подошедший к их прилавку, присвистнул. — Вы тоже видели этого типа? — спросил он, понижая голос. — Видели, — ответила Дамия, всё ещё не отводя взгляда от улицы. — Кто он? — Не знаем, — Деметра подняла на него свои оранжевые глаза, и в них горел огонь, которого Ньёрд никогда не видел. — Но я чувствую... он не простой. В нём есть что-то... древнее. И опасное. — И красивое, — добавила Хатор, и все с ней согласились. — Красивое, — эхом отозвалась Дамия, и её щёки снова залились румянцем. — Очень красивое. Ньёрд посмотрел на трёх богинь, на их раскрасневшиеся лица, на их блестящие глаза, и усмехнулся: — Смотрю, он произвёл впечатление. Даже на вас. — Ньёрд! — возмутилась Деметра, но в её голосе не было силы. — Что? Я ничего. Просто говорю, что вижу, — бог рыбы пожал плечами. — Хотя, признаю, мужик красивый. Даже я оценил. А уж вы, женщины... — он не договорил, потому что три пары глаз уставились на него с таким выражением, что он счёл за лучшее ретироваться. — Ладно, ладно, я пошёл. Рыбу надо продавать. Удачи вам! Он скрылся за своим прилавком, а богини остались стоять, глядя на пустую улицу. — Я узнаю, кто он, — твёрдо сказала Деметра, и в её голосе слышалась решимость, которая не терпела возражений. — Обязательно узнаю. — И я, — добавила Хатор. — И я, — прошептала Дамия. Они переглянулись. В их глазах горел один и тот же огонь. Огонь любопытства, восхищения и чего-то ещё — того, что они не могли, не хотели называть. Рю и Харухиме шли по улицам, удаляясь от рынка. Девочка то и дело оглядывалась, но следовала за ним, не задавая лишних вопросов. Она уже знала: если Рю-сама спешит, значит, так надо. — Рю-сама, — всё же не удержалась она, — а почему все так смотрели? — Узнали, — коротко ответил Рю. — Узнали? — переспросила Харухиме, и в её голосе послышалось удивление. — Но вы же были в плаще! — Ветер, — напомнил Рю. — Сорвал капюшон. — А-а-а.… — протянула девочка, и её ушки прижались к голове. — Это я виновата? Я не удержала... — Нет, — Рю погладил её по голове. — Это просто случайность. Не бери в голову. — А они запомнят? — спросила Харухиме. — Запомнят, — кивнул Рю. — Но это не страшно. Завтра всё равно все узнают. На турнире. — А сегодня? — Сегодня мы готовим обед. И отдыхаем. Харухиме подумала, взвесила всё, и её хвост снова задвигался. — Тогда я помогаю! — Помогаешь, — улыбнулся Рю. В «Эросионе» их ждали. Марика уже разбудила девушек, и те, сонные, но любопытные, выглядывали из комнат, когда Рю и Харухиме вошли с полными корзинами. — Ох, какой улов! — воскликнула одна, подбегая. — Это всё вы купили? — Всё, — Рю передал корзины на кухню. — А нас покормите? — Если поможете, — ответил он, снимая плащ. Девушки переглянулись. Помочь такому мужчине? Да они готовы были целый день стоять у плиты, лишь бы быть рядом. — Я! Я помогу! — вызвалась одна. — И я! — Я умею чистить картошку! — А я рыбу потрошить! — Я просто буду смотреть! — выпалила та, что мычала над супом, и все засмеялись. Рю покачал головой, но спорить не стал. — Тогда — за работу. Харухиме, будешь за главную. Распределяй, кто что делает. — Да, Рю-сама! — девочка, сияя, взяла на себя командование. — Вы будете чистить картошку, вы — рыбу, вы — нарезать капусту, а вы — просто смотреть и не мешать! Всем понятно? — Поня-я-я-тно! — хором ответили женщины. Рю, наблюдавший за этим, невольно улыбнулся. — А вы? — спросила его одна из девушек, самая смелая. — Что будете делать вы? — Я буду готовить, — ответил он, закатывая рукава. — Вы мне доверите? Доверят ли они? Девушки, которые ещё недавно боялись выходить на улицу, которые вчера смотрели, как он разбирается с бандитами, которые сегодня уже готовы были чистить картошку под руководством маленькой лисички, закивали так, будто от этого зависела их жизнь. Рю взял нож. — Тогда начинаем. На кухне закипела работа. Ножи стучали по доскам, вода журчала в кастрюлях, запах свежих овощей и рыбы смешивался с ароматом специй. Девушки, которые ещё час назад спали в своих комнатах, теперь трудились с таким энтузиазмом, будто от этого зависело их спасение. А может, так оно и было. Ведь сегодня они не просто готовили обед. Они строили новую жизнь. Там, где раньше был только страх, теперь появилась надежда. Рю резал лук тонкими полукольцами, и его глаза не слезились. Девушки смотрели на это с завистью. — Как у вас так получается? — спросила одна. — Практика, — ответил Рю. — А долго вы практиковались? — Долго, — он не стал уточнять, что «долго» для него — это несколько часов, подкреплённых системными навыками. — А нас научите? — Если хотите. — Хотим! — закивали все. Рю усмехнулся. Ещё вчера они боялись его. Сегодня просят научить резать лук. Как быстро меняется мир. — Смотрите, — сказал он, беря новый нож. — Рука держит нож вот так. Пальцы сжимаются, кончики внутрь, чтобы не порезаться. Движение — от себя, плавно, без рывков. Главное — не спешить. Девушки смотрели, затаив дыхание. Не столько на лук, сколько на его руки. На то, как двигаются пальцы, как лезвие скользит по доске, оставляя за собой идеально ровные кольца. — Попробуйте вы, — предложил Рю, передавая нож. Первая, та, что мычала над супом, взяла нож, примерилась, сделала несколько движений... и порезалась. — Ай! — она отдёрнула руку, из пальца показалась кровь. Рю, не говоря ни слова, взял её руку, осмотрел порез. Неглубокий. Он достал из подсумка маленькую пробирку с зельем, капнул на ранку. Кровь остановилась, ранка затянулась. — В следующий раз держите пальцы вот так, — он поправил её хватку. — И не торопитесь. Девушка смотрела на него снизу вверх, и её лицо, ещё минуту назад болезненное, теперь сияло. — Спасибо, — прошептала она. — Учитесь, — ответил Рю, возвращаясь к своей доске. На кухне снова застучали ножи. И в этом стуке, в этом смехе, в этом запахе свежей зелени было что-то такое, что заставляло забыть о вчерашнем ужасе. Что-то такое, что обещало новый день. Лучший, чем вчера. Харухиме, которая всё это время стояла в сторонке и наблюдала, подошла к Рю и тихо спросила: — Рю-сама, а завтра вы будете драться? — Буду. — А вы победите? — Постараюсь. — Я знаю, что победите, — твёрдо сказала она. — Вы самый сильный. Рю посмотрел на неё. На её изумрудные глаза полные веры. На её хвост, который радостно вилял. На её ушки, которые дёргались при каждом звуке. И улыбнулся. — Спасибо, Харухиме. Я постараюсь не подвести. Она просияла и убежала помогать другим Через час кухня наполнилась такими ароматами, что даже Марика, сидевшая в зале, отложила бокал и подошла к дверям. — Что там? — спросила она, заглядывая. — Готовится, — ответила Тсуаре, которая помогала накрывать на стол. — Чем так пахнет? — Не знаю, но я уже голодна. Рю вышел из кухни, неся огромное блюдо. На нём горкой лежали макароны, щедро политые томатным соусом, с кусочками лука и яйца. Следом шла Харухиме с кастрюлей супа — наваристого, золотистого, с кусочками скумбрии, плавающими в прозрачном бульоне. — Это только начало, — сказал Рю, ставя блюдо на стол. — Несите остальное. Женщины бросились на кухню. Через минуту на столе появились котлеты из куриного фарша — румяные, сочные, с хрустящей корочкой. Рядом — чесночный хлеб, нарезанный толстыми ломтями, от которого исходил такой аромат, что у всех заурчало в животах. Салат с колбасой, огурцами и яичными блинчиками, заправленный сметаной, стоял в большой миске, и его зелёные, белые и розовые слои выглядели как произведение искусства. Женщины замерли. — Это... это всё? — спросила одна, сглатывая. — Всё, — кивнул Рю. — Приятного аппетита. Они налетели на еду, как голодные гиены. Забыты все приличия, забыта гордость, забыто всё, кроме этих тарелок, этих запахов, этого вкуса. Первая ложка супа отправилась в рот той самой, что мычала над супом. Она замерла. Глаза её расширились. А потом из её горла вырвался звук, который можно было описать только как «М-М-М-М-М-М-М-М!». — Это... это... — она пыталась подобрать слова, но не могла, потому что уже набирала следующую ложку. — Это не суп! Это... это... — Это божественно, — закончила за неё соседка, уже пробовавшая макароны. — Как он это делает? Как?! — А котлеты! — воскликнула третья, откусывая кусок. — Они сочные! Нежные! Я никогда не ела таких котлет! — А хлеб! — четвёртая, та, что помогала резать лук, отщипнула кусочек чесночного багета. — Как он смог сделать его таким хрустящим? И чеснок не жжёт, а... — А что? — спросила подруга. — А тает во рту, — закончила она и застонала от удовольствия. Тсуара, сидевшая за столом, взяла котлету, откусила. Её глаза, обычно холодные, как лёд, расширились. Она медленно прожевала, проглотила и тихо, почти неслышно, выдохнула: — Это... это... — Что? — спросила Агэха, которая уже накладывала себе вторую порцию салата. — Это лучшее, что я ела в своей жизни, — призналась Тсуара, и на её бледных щеках появился едва заметный румянец. Агэха, которая всегда была сдержанна в похвалах, попробовала макароны. И замерла. Её тёмно-синие глаза расширились, губы приоткрылись. — Ты в порядке? — спросила Тсуаре. — Я.… я не знаю, — прошептала суккуб. — Я чувствую каждый ингредиент. Помидоры, лук, яйцо... Они сливаются, но не теряются. Это... это как... — Как что? — Как идеальный поцелуй, — сказала Агэха, и её щёки залились румянцем. Марика, сохранявшая достоинство ровно до того момента, как попробовала салат, тихо, но выразительно выдохнула: — Боги... — Что, госпожа? — тут же спросила сидящая рядом. — Я.… я не могу поверить, что это приготовил человек, который вчера... — она запнулась, но все поняли. — Который вчера бандитов калечил, — закончила за неё Тсуаре. — Да, — кивнула Марика. — И при этом готовит так, что пальчики оближешь. И шьёт. И охраняет. И... — И красивый, — добавила Агэха. — И красивый, — согласилась Марика. — Слишком красивый для этого мира. — Для любого мира, — поправила Тсуара. Они ели, и стоны удовольствия раздавались со всех сторон. Кто-то мычал, кто-то вздыхал, кто-то, не выдержав, просил добавки. Тарелки пустели одна за другой, но еда, казалось, не кончалась. — Как он это делает? — спросила одна, накладывая себе третью порцию салата. — Как? — Талант, — ответила другая. — Талант убивать и готовить? — усмехнулась третья. — Талант быть идеальным, — поправила Марика, и все замолчали, потому что, по сути, она была права. Через несколько минут большой стол был пуст. Полностью. Даже крошек не осталось. Тарелки сияли чистотой, а женщины сидели, откинувшись на спинки стульев, поглаживая животы и тихо вздыхая. — Я объелась, — простонала одна. — Я тоже, — вторила другая. — Я не могу двигаться, — пожаловалась третья. — А я могу, — сказала та, что мычала над супом. — Я могу даже станцевать. Если меня кто-то подержит. — Ты всегда можешь, если тебя держат, — фыркнула подруга. — Но не все так хорошо держат, как наш... Она не договорила, потому что в этот момент из кухни вышел Рю. На нём был фартук, завязанный сзади, волосы, собранные в хвост, открывали шею и плечи. Рукава рубашки были закатаны до локтей, обнажая бледные, сильные предплечья. В руках он нёс большую форму, от которой исходил сладкий, пряный аромат, заставивший всех забыть о сытости. — Что это? — прошептала Марика, и её голос дрогнул. — Яблочная запеканка, — ответил Рю, ставя форму на стол. Он разрезал её на ровные, аккуратные кусочки, и каждому досталось поровну. Золотистая корочка, мягкая начинка, запах корицы и яблок — всё это было так прекрасно, что женщины замерли, глядя на свои тарелки. — Он нас так хочет убить? — прошептала одна. — Да, — ответила другая. — Он уже нас вчерашним ужином почти убил. Сегодня добивает. — Девочки, — промурлыкала Марика, беря кусочек запеканки, — лучше ешьте, а то кто-то заберёт. Она откусила. И замерла. Вкус сладких яблок, смешанный с корицей и сахаром, растекся по языку, заставив забыть обо всём на свете. Забыть о вчерашнем страхе, о завтрашнем турнире, о том, что она — хозяйка борделя, бывшая авантюристка, женщина, которая видела почти всё. Осталось только это тепло, эта сладость, этот миг. — Божественно... — прошептала она, закрывая глаза. Все тут же попробовали. И реакция была очевидна. Агэха застонала так, что сидевшие рядом женщины покраснели. Тсуара тихо выдохнула, и её дыхание, обычно холодное, стало тёплым. Харухиме, которая сидела в углу, ела свою порцию с таким видом, будто перед ней был нектар богов. Её хвост мотался с такой скоростью, что в комнате появился лёгкий ветерок. — Это... это... — начала одна, но не смогла закончить. — Это лучшее, что я ела в жизни, — закончила за неё другая. — А что вы ели вчера? — спросила третья. — Вчера тоже он готовил. Но сегодня... сегодня он превзошёл себя. — Он не может готовить хуже, — заметила Марика, открывая глаза. — Он может только лучше. — Значит, завтра будет ещё вкуснее? — спросила Тсуаре. — Завтра он будет драться на турнире, — напомнила Агэха. — Жаль, — вздохнула одна. — Я бы хотела, чтобы он готовил всегда. — Он и будет, — сказала Марика. — Пока работает у нас. — А если его переманят? — спросила Тсуара. — Не переманят, — твёрдо сказала Марика. — Я не отпущу. — А если он сам захочет уйти? Марика посмотрела на Рю, который стоял у стены, прислонившись к косяку, и смотрел на них с лёгкой улыбкой. — Тогда я его не удержу, — тихо сказала она. — Но пока он здесь, я буду наслаждаться каждым мгновением. Рю, услышав это, только покачал головой. Он снял фартук, повесил его на крючок, вынул резинку из волос, и те упали на плечи белыми, тяжёлыми прядями. Несколько женщин одновременно сглотнули. — Спасибо за ужин, — сказал он. — Теперь — работа. Он направился в комнату Аники, где уже ждала стопка ткани — платья, наволочки, пододеяльники, всё то, что требовало починки. Девушки, которые ещё минуту назад стонали от объедения, теперь зашевелились, засуетились, но каждая бросала взгляд в ту сторону, куда ушёл Рю. — Он и шить будет, — напомнила одна. — И шьёт, — добавила другая. — Вчера починил моё платье так, что и следа не осталось. — Мне тоже починил. — И мне. — И мне. — Если он ещё и детей мне сделает, — сказала та, что мычала над супом, — я выхожу за него замуж. — Он уже взял ребёнка, — заметила Агэха. — Это почти то же самое. — Тогда я в очереди первая! — А я вторая! — А я третья! — Девочки, — остановила их Марика, но в её голосе не было силы. — У нас через несколько часов открытие. — А он будет стоять на входе? — спросила одна. — Будет. — Тогда я тоже буду стоять на входе. — Ты работаешь в зале. — Я переведусь. — Не переведёшься. — А я тогда буду бегать мимо. Часто. Очень часто. — И я. — И я. Марика вздохнула. Она поняла, что эту битву она проиграла. В комнате Аники Рю сидел за маленьким столиком, разложив перед собой одежду, требующую починки. Его пальцы двигались быстро, уверенно, игла входила в ткань и выходила из неё с равными промежутками. Швы были ровными, незаметными, почти невидимыми. Первое платье — нежно-голубое, с разорванным боковым швом — он починил за три минуты. Второе — тёмно-вишнёвое, с оторванной пуговицей — за минуту. Третье, зелёное, с протёртым локтем, потребовало больше времени — пришлось подбирать нитки в тон, аккуратно вышивать заплатку, чтобы она не бросалась в глаза. Он работал, и мысли его были спокойны. Завтрашний день пугал? Нет. Завтрашний день был просто ещё одним днём. Ещё одной битвой. Ещё одной возможностью доказать, что он не просто чудовище, не просто убийца, не просто тот, кого боятся. Он может быть и тем, кто готовит, и тем, кто шьёт, и тем, кто защищает. За окном смеркалось. Где-то вдалеке зажглись первые фонари. Закончив с последней наволочкой, Рю сложил готовые вещи в аккуратную стопку и вышел в зал. Время до открытия оставалось всего несколько минут. У входа уже стоял Рен. Он выглядел совсем другим человеком — здоровым, бодрым, с румянцем на щеках. Увидев Рю, он широко улыбнулся. — Господин Рю! — воскликнул он. — Вы не представляете, как я вам благодарен! Меня сегодня целительница посетила — Афурея прислала, человека из своей семьи. Залечили всё! Даже шрамов не осталось! — Рад за вас, — кивнул Рю. — А вы, говорят, тех ублюдков... — Рен понизил голос. — Всю ночь об этом только и говорили. Вы их... того... разделали под орех! — Они сами напросились, — ответил Рю. — Я просто сделал свою работу. — Просто работу, — повторил Рен, и в его глазах загорелось уважение. — Ну, вы и сила! В этот момент Марика, стоявшая у стойки, подняла руку. Музыка в зале заиграла громче, девушки заняли свои места. — Открываемся! — объявила она. Рю и Рен распахнули двери. Первыми вошли те, кто ждал у входа с самого вечера — мужчины в дорогих костюмах, женщины в ярких платьях, авантюристы в лёгких доспехах. Увидев Рю, многие замирали на пороге, но он лишь вежливо кивал и пропускал внутрь. — Добро пожаловать в «Эросион», — говорил он, и его голос, спокойный и ровный, заставлял забыть о суете дня. Женщины, входящие в зал, бросали на него такие взгляды, что Рен рядом тихо посмеивался. — Господин Рю, — шепнул он, — вы сегодня затмите всех девушек вместе взятых. — Я здесь работаю, — ответил Рю, не меняя выражения лица. — И работаете вы прекрасно, — усмехнулся Рен. Вскоре в зале началось веселье. Музыка играла, вино лилось рекой, смех и шёпот сливались в единый гул. Но те, кто входил, всё равно бросали взгляды на фигуру у входа. На его белые волосы. На его спокойное, красивое лицо. На его алые глаза, которые, казалось, видели всё, но не выражали ничего. А потом ввалилась компания пьяных авантюристов. Их было пятеро — здоровенные парни в лёгких доспехах, с мечами на поясах, красные, потные, горланящие песни. Они явно только что вернулись из Подземелья и решили отметить удачный поход. — Эй, красотки! — заорал один, лысый, с бычьей шеей. — Мы пришли веселиться! — И пить! — подхватил второй, тощий, с рыжими усами. — И всё остальное! — заржал третий, толстый, с маслеными глазками. Они уже собирались шагнуть за порог, когда на их пути выросла фигура. Высокая, широкая, с алыми глазами, которые смотрели на них спокойно, без угрозы, но так, что у всех пятерых разом пропало желание горланить. — Добро пожаловать в «Эросион», — сказал Рю, и его голос был вежлив, но твёрд. — Правила заведения: никакого оружия, никакой агрессии, никакого принуждения. Нарушителей просят покинуть заведение. Пятеро замерли. Лысый открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел в эти алые глаза и передумал. — Мы... мы просто хотим выпить, — сказал он, и в его голосе появились нотки, которых секунду назад не было. — Выпить — пожалуйста, — кивнул Рю. — Но оружие придётся сдать. — Какое оружие? — возмутился рыжий. — Мы авантюристы, мы всегда с оружием! — Тогда вы не сможете войти, — спокойно ответил Рю. — Да кто ты такой, чтобы нам указывать?! — взвился третий, делая шаг вперёд. Рю не двинулся. Не изменил позы. Не повысил голоса. Он просто посмотрел на говорившего — и тот отступил. Сам. Не понимая почему. — В «Эросионе» свои правила, — сказал Рю. — Вы можете оставить оружие у входа, мы его сохраним. Или можете уйти. Пятеро переглянулись. Лысый, который, видимо, был за старшего, глянул на своих, потом на Рю, потом на дверь, ведущую в зал, откуда доносилась музыка и смех. — Ладно, — сказал он, снимая меч с пояса. — Держи. Он протянул оружие, и Рен, стоявший рядом, тут же принял его. Остальные, видя пример, тоже сняли свои мечи и кинжалы. — Замечательно, — кивнул Рю. — Проходите. Хорошего отдыха. Пятеро, уже не такие пьяные, как минуту назад, протиснулись в зал. Рыжий, проходя мимо, глянул на Рю и прошептал: — Кто это? — Не знаю, — ответил лысый. — Но я бы с ним связываться не стал. — Почему? — Глаза у него. Видел такие? — Нет. — И я нет. И не хочу. Они скрылись в зале, а Рен, стоявший рядом, усмехнулся: — Господин Рю, вы их одним взглядом утихомирили. — Я просто сказал правила, — ответил Рю. — Правила, — повторил Рен. — Да, конечно. Правила. Он ещё раз глянул на Рю, на его спокойное лицо, на его алые глаза, и покачал головой. Если бы все охранники были такими, никакие бандиты не нужны. Ночь прошла без происшествий. Для общего счастья. Гости приходили и уходили, кто-то оставался до утра, кто-то уходил через час. Авантюристы, которых Рю приструнил у входа, вели себя тихо — пили вино, общались с девушками, даже пытались танцевать. Лысый, проходя мимо Рю к выходу, кивнул ему с уважением. — Хорошее место, — сказал он. — Мы ещё придём. — Будем рады, — ответил Рю. Когда последний гость покинул зал, а девушки разошлись по комнатам, Марика подошла к Рю. В её руке был бокал с вином, но она не пила — просто держала. — Господин Санг, — сказала она. — Идите отдыхайте. Завтра у вас важный день. Рю кивнул: — Если что-то случится, я разберусь. — Верю вам на слово, — улыбнулась Марика. Он направился в свою комнату. В коридоре было тихо — только где-то вдалеке слышались приглушённые голоса и смех. Дверь в его комнату была приоткрыта, и из-за неё пробивался тусклый свет. Рю вошёл тихо, стараясь не шуметь. Харухиме спала на большой кровати, раскинувшись звёздочкой. Одеяло сбилось, хвост лежал поверх подушки, ушки подрагивали во сне. Она что-то жевала — воздух, наверное, — и причмокивала. — Пирожные... — прошептала она. — И запеканка... Ещё... дайте ещё... Рю улыбнулся. Он аккуратно поправил одеяло, укрыл её, подоткнул края. Девочка вздохнула во сне, свернулась калачиком и затихла. Он постоял немного, глядя на неё, потом направился в душ. Вода была горячей. Очень горячей. Для обычного человека — невыносимой. Для Рю — блаженством. Он стоял под струёй, закрыв глаза, чувствуя, как напряжение уходит из мышц, как мысли становятся спокойнее, как тело расслабляется. Вода остыла. Рю выключил душ, вытерся, надел чистую одежду. Вышел в комнату. Харухиме спала, свернувшись клубочком. Её хвост накрывал её, как одеяло. Ушки были расслаблены, дыхание ровное. Рю подошёл к дивану, плюхнулся на него, вытянул ноги. Диван был мягки. Он закрыл глаза. Сон пришёл быстро. Слишком быстро. Но перед тем, как провалиться в темноту, он успел подумать: завтра всё изменится. Через несколько часов — турнир. Там, где будут тысячи людей и богов. Там, где его узнают. Там, где начнётся новая жизнь. Или закончится старая. Но сейчас он просто спал. И его дыхание было ровным, как у любого смертного, который засыпает перед важным днём. Часть 4 Турнир. Общий сбор. За окном светало. Первые лучи солнца коснулись крыш Орарио, зажгли искры на шпилях Башни, разбудили птиц. Город просыпался, и в этом пробуждении было что-то особенное — ожидание, трепет, предчувствие. Сегодня был день турнира. Сегодня Багровый Дьявол выходил на арену. И никто не знал, чем это закончится. Улицы Орарио оживали не спеша, но с каким-то нервным, приподнятым настроением. Торговцы открывали лавки раньше обычного, выставляя на прилавки самое лучшее — сегодня можно было заработать целое состояние на пирожках, вине и сувенирах. Дети с криками носились между взрослыми, изображая поединки на деревянных мечах. Авантюристы, которым сегодня не предстояло сражаться, уже стекались к Колизею, занимая места в очередях, которые выстроились с самого утра. Разведчики и шпионы окружили Колизей плотным кольцом. Они сидели на крышах, прятались в тенях у ворот, делали вид, что покупают жареные каштаны у уличных торговцев. Каждый ждал своей цели. Каждый надеялся увидеть его первым. Боги готовились, предвкушая зрелище, которое скоро будет перед их глазами. Где-то в своих особняках Лилит и Инари обсуждали последние ставки. В храме Астреи богиня справедливости раздавала последние указания своим детям. Афродита и Иштар, ещё не зная, что он уже здесь, выбирали лучшие места в ложах. Деметра, Дамия и Хатор торопились закрыть лавки, чтобы успеть к открытию. А в Павлиньем Дворце сама Гера отдавала распоряжения горничным, а её муж, Зевс, уже уговаривал взять его с собой в ложу, обещая вести себя хорошо. «Я просто посмотрю», — бормотал он, на что Гера отвечала только одним взглядом, заставлявшим его умолкать на несколько минут. А тем временем в заведении «Эросион» главный герой этого события сейчас собирался. Харухиме устроилась на кровати, обложившись подушками так, что напоминала маленькую пушистую королеву на троне. Её хвост лениво покачивался, ушки внимательно следили за каждым движением Рю. Она с интересом наблюдала, как он готовится к турниру, и то и дело задавала вопросы, от которых он то усмехался, то вздыхал. — Рю-сама, а вы будете надевать шлем? — спросила она, свешиваясь с кровати. — Буду. — А почему? Вы же такой красивый без шлема! — Потому что шлем защищает лицо, — терпеливо объяснил Рю, проверяя застёжку на наплечнике. — В бою лицо — уязвимое место. — Но вы же не позволите никому ударить вас по лицу? — искренне удивилась девочка. Рю усмехнулся: — Постараюсь не позволить. Но на всякий случай — лучше быть в шлеме. Он сидел на стуле у окна, и перед ним на маленьком столике лежало всё его снаряжение. Секира «Погибель», тяжёлая, массивная, с выщербленным лезвием и шипом на обухе. Эльфийские клинки — два тонких, смертоносных лезвия в ножнах из тёмной кожи. Пистолеты — Sanguis и Umbra, багровый и чёрный, с драконами на рукоятях. Кинжал, тот самый, которым он резал и отбивал удары. Подсумок, удобный, красивый и практичный, вмещающий целый склад. И доспехи. Они стояли в углу, прислонённые к стене, и даже в утреннем свете, даже без хозяина, они внушали трепет. Багровая сталь, покрытая царапинами, вмятинами, тёмными пятнами, которые не отмывались. Шлем с короной острых шипов. Наплечники, огромные, как крылья хищной птицы. Нагрудник, хранивший следы ударов. Плащ, изорванный в клочья, но всё ещё алый, как кровь. — А это больно надевать? — спросила Харухиме, когда Рю начал облачаться. — Привык, — ответил он, застёгивая наруч на левой руке. — Сначала было непривычно. Теперь — как вторая кожа. — А вы в них спите? — Иногда. — А вам не жарко? — Мне вообще не бывает жарко, — Рю усмехнулся. — А почему? — Потому что я... — он запнулся, подбирая слова, — особенный. Харухиме кивнула, как будто это всё объясняло. Для неё это и в самом деле было объяснением. Рю-сама — особенный. Значит, всё правильно. Рю осматривал каждую деталь. Проверял крепления, застёжки, ремни. Когти на перчатках — на наличие дефектов. Секиру взвешивал в руке, привыкая к балансу, которого не мог нарушить даже сон. — Рю-сама, — спросила Харухиме, когда он начал собирать доспехи, — а вы победите? — Постараюсь, — ответил он, застёгивая наруч на левой руке. — А там будут сильные? — Будут. — А вы их победите? Рю усмехнулся, затягивая ремень на наплечнике. — Посмотрим. — Я знаю, что победите! — твёрдо сказала Харухиме. — Вы самый сильный! Она сказала это так уверенно, так искренне, что Рю на мгновение замер. Потом повернулся к ней и улыбнулся. Той самой улыбкой, которую берег только для неё. Тёплой, мягкой, нежной. — Спасибо, Харухиме. Я постараюсь не подвести. Девочка просияла. Её хвост заходил ходуном, ушки встали торчком. — Я буду вас подбадривать! Обещаю! Громко-громко! Так, что все услышат! — Хорошо, — Рю надел второй наруч. — Твоя поддержка будет самой ценной. — А вы меня услышите? — Обязательно. — Даже если там будет шумно? — Даже если там будет очень шумно. Я тебя всегда слышу. Харухиме счастливо вздохнула и снова утонула в подушках. Рю закончил с доспехами и взял в руки шлем. Провёл пальцем по короне шипов, по прорези для глаз, по застёжкам. Перевернул его, вглядываясь внутрь, будто что-то ища. Потом надел, застегнул ремешки. Мир вокруг стал глуше, темнее. Но в то же время — чётче. Ближе. Истиннее. Приготовления завершены. Дальше — бой. — Идём, малышка, — сказал он, протягивая ей руку. — Пора. Харухиме спрыгнула с кровати, поправила своё кимоно (розовое, с вышитыми лисичками — одно из тех, что девушки «Эросиона» подарили ей вчера, умиляясь до слёз) и взяла его за руку. — А вы будете меня нести? — спросила она. — Буду. Так быстрее. — Ура! Она подпрыгнула, и Рю поймал её, усаживая на руку. Когда Рю вышел в зал, уже полностью облачённый в доспехи, там его ждали. Все. Марика стояла у стойки, прямая, как струна. На ней было то же платье, что и вчера — чёрное, с золотой вышивкой, — но в её глазах горел новый огонь. Рядом с ней выстроились девушки — все, кто был в «Эросионе». Кто-то ещё в ночных нарядах, кто-то уже успел переодеться в праздничное, но все смотрели на него с одинаковым выражением. Благодарность. Восхищение. Надежда. Тсуара и Агэха стояли в первом ряду. Юки-онна была в своём белоснежном кимоно, которое делало её похожей на зимнее утро, а суккуб выбрала платье тёмно-бордовое, с глубоким вырезом, но сегодня это был не вызов, а дань уважения. Их лица были серьёзны, но в глазах горело то же, что и у Марики. И ещё что-то. Что-то, что Рю предпочёл не замечать. Хозяйка шагнула вперёд. Её лицо было торжественным, но в уголках губ пряталась хитринка. — Господин Санг, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже обычного. — Мы все будем на турнире. Все до одной. — Это не обязательно, — ответил Рю, поправляя секиру за спиной. — Там будет много народу, могут быть... — Обязательно, — перебила его Марика. — Вы сделали для нас больше, чем кто-либо. Мы хотим быть там. Видеть, как вы побеждаете. — Я не обещаю победы, — сказал Рю, и в его голосе не было ложной скромности — только правда. — Ох! — воскликнула Марика, и её лицо мгновенно сменило выражение с торжественного на игривое. Она подбоченилась, изогнула бровь, и в её глазах зажглись те самые огоньки, которые Рю уже начинал узнавать. — Как плохо! Значит, мне нужно поддержать вас по-особому. Она подошла ближе. Настолько близко, что Рю почувствовал её запах — цветы, вино и что-то ещё, тёплое, живое. Она приподнялась на цыпочки, приблизив губы к его уху, и прошептала так, чтобы услышал только он: — Если вы победите в турнире... Вы получите от меня «особую» награду. Которую ещё никто не получал. В моей комнате. Голос её был низким, вкрадчивым, полным обещаний. Рю почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Он помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом кивнул. — Понял, — сказал он, и в его голосе послышались нотки, которых никто раньше не слышал. Что-то между усмешкой и решимостью. — С таким «стимулом» я обязан выиграть. Марика отступила на шаг, и её улыбка стала шире, опаснее. Она чуть заметно сжала бёдра, будто предвкушая что-то, и он сделал вид, что не заметил этого движения. — Я воспользуюсь чёрным входом, — сказал он, возвращаясь к деловому тону. — После турнира нужно будет где-то отдохнуть. — Конечно, — кивнула Марика. — Чёрный вход всегда открыт для вас. Она выпрямилась, и в её голосе снова зазвучала торжественность: — А теперь — идите. Покажите всем, что слухи и легенды о «Дьяволе» правдивы! Рю кивнул и направился к чёрному выходу. Харухиме, слезла с его рук, помахала ему: — Рю-сама победите! Обязательно! Я буду кричать громче всех! — Мы верим вас! — крикнула одна из девушек. — Да! — добавила другая. — Разорви их! — выкрикнула третья, и все дружно рассмеялись. Как только Рю скрылся за дверью, в зале повисла тишина. А потом женщины набросились на Марику. — Госпожа! Что вы ему сказали? — воскликнула одна. — Что это за «стимул»? — Да-да, расскажите! — подхватила вторая. — Я тоже хочу знать! Марика окинула их взглядом, в котором смешались материнское снисхождение и богиня, знающая себе цену. — Ничего такого, — промурлыкала она. — Просто пара ласковых слов. Для толчка до полной и абсолютной победы. — Ласковых? — усомнилась Акаша. — И всё? — Всё, — невинно захлопала глазами Марика. Тсуара и Агэха переглянулись. Они-то знали, что за «ласковые слова» скрываются. И, судя по их покрасневшим щекам, представляли себе эти слова очень живо. — Она ему что-то про «награду» шептала, — прошептала одна из девушек. — И про «свою комнату» ... — И про то, что «ещё никто не получал» ... — О-о-о.… — протянули несколько голосов одновременно. — Девочки! — строго сказала Марика, но в её глазах плясали чертики. — Не отвлекайтесь. Мы должны успеть к началу турнира. Быстро переодеваться и вперёд! — А вы? — спросила одна. — А я уже готова, — улыбнулась Марика, и в этой улыбке было столько предвкушения, что все поняли: их госпожа собирается на турнир не просто как зритель. Выйдя из чёрного хода. Узкий переулок был пуст — только кошка, спавшая на мусорном ящике, проводила его ленивым взглядом. Он прислонился спиной к стене, прикрыл глаза и выдохнул. Турнир начинается в полдень, — подумал он. — А мне нужно прийти на час раньше. Желательно, чтобы меня никто не видел... Пора применить новый навык. Он сосредоточился. Внутри, где-то глубоко, там, где жила тьма, поглощённая вместе с Чернобогом, что-то дрогнуло. Отозвалось. Подчинилось. [Теневая вуаль] Тело его вспыхнуло тьмой. Это не было просто исчезновением. Это было превращением. Его фигура, которая раньше была чёткой и материальной, вдруг стала размытой, полупрозрачной, будто он стоял за матовым стеклом. Очертания поглощались дымчатой, маслянистой тьмой, которая словно «сочилась» из самого тела, обволакивала его, делала частью ночи, которая, казалось, ещё не до конца отступила перед рассветом. Рю поднял руку, посмотрел на неё. Вместо пальцев он видел сгусток теней, которые перетекали, пульсировали, жили своей жизнью. Они были холодными, но не враждебными. Словно верные псы, ждущие команды. Очень неплохо, — подумал он. — Спасибо тебе, Чернобог. Хоть что-то от тебя осталось полезное. Даже если ты сам был полным ничтожеством. Он легко, словно не чувствуя тяжести доспехов, подпрыгнул. Тьма подхватила его, вынесла на крышу соседнего дома. Он приземлился бесшумно, даже когти на сапогах не звякнули о черепицу. Взглянув в сторону Колизея, Рю прикинул расстояние. Километр. Может, чуть больше. Для обычного человека — пробежка. Для него сейчас — один прыжок? Нет, не один. Но несколько. Он рванул. Каждое движение оставляло призрачный шлейф из тёмных, извивающихся теней, которые тянулись за ним, будто хотели догнать, но не могли. Это не просто отсутствие света — это активное присутствие тьмы. Он проносился мимо сидевших на крышах шпионов, так быстро, что они даже не понимали, что что-то было. Просто ветер. Просто тень. Просто утреннее облачко, закрывшее солнце на секунду. Один шпион, тощий парень в сером плаще, поёжился и поднял воротник. — Холодно что-то, — сказал он своему напарнику. — Утро, — пожал плечами тот. — Солнце ещё не пригрело. — Да нет, ветер какой-то... будто кто-то пролетел. — Привидится тебе. Парень хотел возразить, но не стал. Может, и привиделось. А Рю летел дальше. Над крышами, над улицами, над толпами, которые уже собирались у Колизея. Внизу кто-то продавал пирожки, кто-то торговался за места в очереди, кто-то просто ждал. Никто не смотрел вверх. Никто не видел его. Он летел, и город под ним уже проснулся. Открывались ставни, зажигались огни, люди выходили на улицы, и все они говорили об одном. — Слышал, сегодня Багровый Дьявол выступает! — А он правда без Фалны? — Правда, говорят. Или нет. Кто его знает. — А я ставлю на него двадцать тысяч! Если выиграет — куплю новую броню! — Да ты в прошлый раз всё проиграл! — Зато в этот раз выиграю! Рю покачал головой и прибавил скорости. Вдали показались стены Колизея. Огромные, каменные, облицованные белым мрамором. Над ними развевались знамёна с гербами семей, которые участвовали в турнире. Толпа у входа росла с каждой минутой, и Рю понял: ему нужно быть осторожным. Не время для подвигов на виду у всех. Ещё нет. Он остановился на крыше соседнего здания, глядя вниз. Шпионы сновали туда-сюда, стражи проверяли документы, авантюристы в дорогих доспехах проходили через отдельный вход для участников. Ему — туда. Он спрыгнул с крыши, приземлившись на мостовую бесшумно, как кошка. [Теневая вуаль] рассеялась, и он снова стал собой — высоким воином в багровых доспехах, с алыми глазами, горящими в прорезях шлема. Он поправил секиру за спиной, одёрнул плащ и шагнул к арке. У входа стояли двое — молодой парень в лёгких доспехах семьи Ганеши и девушка с повязкой на рукаве, отмечающей её как волонтёра гильдии. Увидев приближающуюся фигуру, они оба замерли. — Д-доброе утро, — выдавил парень, сглатывая. — Вы... вы участник? — Да, — голос Рю был глухим, спокойным. — Рю'Санг. Багровый Дьявол. Девушка охнула и прижала руки к груди. Парень попытался взять себя в руки, но его пальцы дрожали, когда он протягивал табличку с именами. — В-ваше имя здесь... в списке. Проходите, пожалуйста. Вам в нужно выйти в главный зал, там собираются все участники. — Благодарю. Рю шагнул внутрь, и ткань за его спиной опустилась, скрывая его от посторонних глаз. Парень и девушка переглянулись. — Это был он, — прошептала она. — Да, — выдохнул парень. — Багровый Дьявол. Собственной персоной. — Он... он такой... — Страшный, — закончил парень, но в его голосе слышалось восхищение. — И крутой. Девушка ничего не ответила. Она смотрела на ткань, скрывающую коридор, и её щёки горели. Коридор, ведущий в зал ожидания, был длинным и тёмным. Каменные стены, сложенные из массивных блоков, хранили в себе вековую прохладу, а факелы, горевшие в железных держателях, отбрасывали пляшущие тени, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Где-то вдалеке слышался гул голосов — тысячи людей, собравшихся на трибунах, создавали тот особый шум, который бывает только перед большими событиями. Шум ожидания. Шум предвкушения. Шум охоты. Рю шёл медленно, и его шаги, тяжёлые и мерные, гулко отдавались в тишине коридора. Его чувства, обострённые до предела, улавливали каждую деталь мира за этими стенами. Он чувствовал их — сотни, нет, тысячи жизней, пульсирующих вокруг. Среди них были обычные люди — торговцы, ремесленники, горожане, пришедшие поглазеть на зрелище. Были авантюристы — второго, третьего, а кое-где даже четвёртого уровня. Были боги — их ауры, приглушённые, но всё ещё ощутимые, пульсировали в ложах на верхних ярусах. Все они ждали. Все они смотрели. Все они хотели увидеть легенду. Как и говорила Гефна, — подумал Рю. — На меня будут смотреть. Оценивать. Судить. Ну что ж, пусть смотрят. Он шагнул из темноты коридора в свет. Зал ожидания. Волна тишины. Зал, в котором собрались участники, был огромным. Высокий сводчатый потолок, колонны из тёмного камня, мозаичный пол, изображающий сцены древних битв. Вдоль стен — скамьи, на которых сидели, стояли, переговаривались сотни людей. Мужчины и женщины. Люди, эльфы, паллумы, дворфы, амазонки. Зверолюди всех мыслимых видов — кошки с изогнутыми хвостами, волки с густой шерстью, тигры с полосатыми ушами, медведи с массивными плечами. Кто-то был в лёгкой кожаной броне, кто-то — в тяжёлых пластинчатых доспехах, кто-то — вообще в простой одежде, полагаясь на скорость и ловкость. Здесь были те, кто мечтал о славе, кто хотел найти семью, кто просто пришёл проверить свои силы. И все они ждали. Когда Рю вошёл, зал замер. Это не было постепенным затиханием, когда шум угасает постепенно, переходя в шёпот, а шёпот — в тишину. Это было мгновенное, абсолютное молчание, как будто кто-то выключил звук. Человек, стоявший у входа и о чём-то споривший с соседом, замер с открытым ртом. Дворф, протиравший огромный топор, выронил тряпку и не заметил этого. Эльфийка, поправлявшая тетиву лука, застыла с пальцами на тетиве, забыв её отпустить. Даже дети, которые бегали между взрослыми, остановились как вкопанные. Высокая фигура в багровых доспехах, казалось, принесла с собой холод. Не тот холод, что бывает в зимний день, а тот, древний, ледяной, который пробирает до костей и заставляет сердце биться быстрее. Алые глаза, горевшие в прорезях шлема, скользнули по залу — медленно, спокойно, как у хищника, оценивающего свою добычу. — Это он... — прошептал кто-то, и этот шёпот, многократно отражённый от стен, прокатился по залу, как рябь по воде. — Багровый Дьявол... — Он всё-таки существует... — Я думал, это просто слухи. Думал, не может быть такого... — Ты посмотри на эти доспехи... — сказал дворф, и в его голосе слышалось благоговение. — Только мастер мог выковать такое. Посмотри на эти линии. На эти шипы. На эти вмятины... они говорили о сотнях боёв. Этот доспех видел смерть. Много смертей. — Как он в них двигается? — спросил кто-то из толпы. — Они же тяжёлые! Тяжелее, чем полная пластинчатая броня! — У него точно нет Фалны? — подхватил другой. — Без Фалны — и такие доспехи носить? Это невозможно! — А я слышал, он без Фалны третьего уровня завалил. Сотню бандитов в замке положил. — Сотню? Говорят, двести! — А я слышал — пятьсот! — Да что вы несёте! Пятьсот бандитов в одном замке не поместятся! — А вот и поместятся, если это крепость! — Ну, крепость — это другое дело... Шёпот нарастал, превращаясь в гул. Люди переглядывались, указывали на него пальцами, оценивали, обсуждали. Кто-то смотрел с восхищением, кто-то — со страхом, кто-то — с завистью. Но большинство смотрело с надеждой. Надеждой на то, что сегодня они увидят нечто великое. Но не все взгляды были добрыми. Рю почувствовал их сразу — девять человек, стоявших в углу зала. Пятеро второго уровня, четверо третьего. Они не скрывали своих намерений. Их ауры, тёмные, тяжёлые, пульсировали гневом и жаждой мести. Они смотрели на него так, как смотрят на личного врага, на того, кто посмел оскорбить их честь, их семью, их бога. — Это он, — прошипел один из них, высокий мужчина с длинными чёрными волосами и шрамом на щеке. Его руки, сжимавшие рукоять меча, дрожали, а на пальцах, впившихся в кожу, выступила кровь. — Это тот мусор, который посмел забрать всё внимание нашей богини. — Что в нём увидела богиня Фрея? — спросил второй, коренастый, с бычьей шеей и маленькими, злыми глазками. — В этом отбросе? Без Фалны, без семьи, без рода? — Он, наверное, её очаровал, — прошипел третий, тощий, с длинным носом и бегающими глазами. — Или подкупил. Такие, как он, всегда находят способы. — Я убью его, — сказал первый, и в его голосе слышалась такая ненависть, что стоявшие рядом люди невольно отступили. — Сломаю по кусочкам. Пусть все посмотрят, чего стоит их Багровый Дьявол. — А я посмотрю, как он будет корчиться, — добавил второй. — Как будет молить о пощаде. Как будет... Он не договорил, потому что Рю, который всё это время стоял к ним спиной, вдруг повернул голову. Всего на мгновение. Всего один взгляд. Алые глаза, горевшие в прорезях шлема, встретились с глазами говорившего. Ни угрозы. Ни вызова. Только ледяное, абсолютное спокойствие. И презрение. Такое глубокое, такое всеобъемлющее, что у второго перехватило дыхание, слова застряли в горле, а руки, только что сжимавшие меч, вдруг ослабли. Рю отвернулся и пошёл дальше, как будто ничего не случилось. А в углу, среди девятерых, повисла тяжёлая, звенящая тишина. — Он... он нас проигнорировал, — прошептал кто-то, и в этом шёпоте слышалось неверие. — Он посмел нас проигнорировать! — взорвался первый, и его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. — Этот... этот... Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что он понял: да, проигнорировал. И это было хуже любого оскорбления. Хуже удара. Хуже смерти. В другом конце зала стояла группа хорошо экипированных людей. Дорогие доспехи, качественное оружие, наглые, уверенные лица. По знаку на плащах — стилизованная монета, окружённая колосьями пшеницы — Рю узнал их. Семья Плутоса. Те самые, чьих людей он вчера превратил в кровавое месиво у порога «Эросиона». Их было семеро. Трое второго уровня, четверо третьего. Они не скрывали своих намерений ещё больше, чем первые. Их взгляды были полны ненависти, но в этой ненависти было и что-то ещё. Страх. Они смотрели на него и боялись. Боялись, но пытались не показывать этого. — Это тот ублюдок, про которого говорили Орен и остальные, — сказал один, коренастый, с золотыми перстнями на пальцах. — Тот, кто напал на наших людей. — Напал? — усмехнулся другой, тощий, с длинными усами. — Он их покалечил. Сделал из них инвалидов. Орен едва дышать может, у остальных лица нет, кто-то вообще разум потерял. — И этот ублюдок ещё смеет здесь появляться, — добавил третий, самый молодой, с горящими глазами. — Смеет показывать свою рожу перед честными людьми. — Вы слышали приказ лорда Плутоса? — спросил первый, понижая голос. — Опозорить его. Сломать. Сделать так, чтобы он запомнил этот день на всю жизнь. Как он сделал с нашими парнями. — Он запомнит, — оскалился второй. — Я ему ноги переломаю. Чтобы ползал, как червь. — А я руки, — добавил третий. — Чтобы не мог больше никого калечить. Они говорили громко, не скрываясь. Они хотели, чтобы он слышал. Они хотели, чтобы он боялся. Но Рю шёл мимо, не поворачивая головы, не замедляя шага, не меняя выражения лица. Он даже не взглянул в их сторону. И это было страшнее любых угроз. — Он... он нас не замечает, — прошептал кто-то из них, и в его голосе послышалась неуверенность. — Замечает, — ответил первый, и его лицо исказилось гримасой злобы. — Просто притворяется. Но мы ему покажем. Мы ему всем покажем. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, и уставился в спину Рю, которая медленно удалялась, окружённая шёпотом и взглядами. В центре зала, возвышаясь над толпой, стояла Шакти Варма. Капитан семьи Ганеши, четвёртый уровень, одна из сильнейших женщин Орарио. Рядом с ней, подпрыгивая на месте и вертя головой во все стороны, суетилась её младшая сестра Арди. За их спинами выстроились двадцать охранников — крепкие, молчаливые, вооружённые, готовые в любой момент навести порядок. Увидев Рю, Арди подпрыгнула выше всех и замахала рукой с такой силой, что её хвост (если бы он у неё был) наверняка бы отвалился. — Господин Санг! Сюда! Сюда! — закричала она, и её звонкий голос разнёсся по залу, перекрывая шёпот. — Мы здесь! Мы вас ждём! Шакти, наблюдавшая за сестрой с выражением, в котором смешались усталость, нежность и лёгкое сожаление о том, что она не может её сейчас отшлёпать, только вздохнула. — Арди, — тихо сказала она. — Ты не на рынке. Ты — представитель семьи. Веди себя прилично. — А я и веду! — возразила Арди, но руки не опустила. — Я просто рада его видеть! Он же легенда! Багровый Дьявол! Тот самый! — Арди... — Ладно, ладно, — девочка наконец опустила руки, но продолжала светиться, как начищенный самовар. Рю подошёл к столу, за которым стояли сёстры. Шакти выпрямилась, её лицо стало официальным, хотя в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Рю'Санг, — поприветствовала она. — Добрый день. Вы вовремя. — Добрый день, — ответил Рю. — Я не опоздал? — Нет. У вас есть время. Она сделала паузу, оглядывая его — доспехи, секиру за спиной, плащ, горящие глаза. В её взгляде не было страха, только уважение. — Перед началом турнира, по правилам, вы должны сдать всё оружие, сумки и артефакты, которые у вас есть, — сказала она, указывая на длинный стол рядом. — Пожалуйста, положите их на стол. Мы возьмём их на хранение на время вашего участия. Рю кивнул. Он подошёл к столу, и все, кто был в зале, затаили дыхание. Даже те, кто смотрел на него с ненавистью, даже те, кто желал ему поражения, замерли, ожидая. Первой на стол легла секира «Погибель». Рю снял её одной рукой, легко, как будто это была не массивная оружие, а просто трость. Секира с глухим, тяжёлым стуком опустилась на деревянную столешницу, и даже это звук заставил стоявших рядом вздрогнуть. Лезвие, выщербленное, покрытое тёмными пятнами, которые не отмывались, блеснуло в свете факелов. Шип на обухе, острый, как игла, казалось, ждал своей жертвы. — Ох... — выдохнул кто-то в толпе. — Такая секира... Она же весит наверное двенадцать килограммов! А он одной рукой! — И как он в ней двигается? Рю не обратил внимания на эти возгласы. Он потянулся к поясу, снял кинжал Фена и положил рядом с секирой. Кинжал был простым, без украшений, но лезвие его блестело, как зеркало, а рукоять, обмотанная чёрной кожей, лежала в руке так, будто была её продолжением. Затем он запустил руки под плащ, и из него появились два эльфийских клинка — тонкие, смертоносные. Рю положил их рядом с кинжалом, и даже в тусклом свете было видно, как лезвия отливают синевой. — Эльфийская работа, — прошептал кто-то из знатоков. — Я такие клинки видел только у эльфийских мастеров. Они стоят целое состояние! — Откуда у него такие деньги? — Он же наёмник. Говорят, в Вейлоне ему хорошо заплатили. — Заплатили? Ему должны были памятник поставить! Рю не слушал. Он потянулся к поясу, снял две кобуры с пистолетами — Sanguis и Umbra, багровый и чёрный — и положил их на стол. — Это что за оружие? — спросил кто-то. — Не знаю, но оно явно магическое. Посмотрите на эти рукояти — драконы, вырезанные с такой точностью, будто они живые. — Какое красивое... — Тише вы! Он ещё не всё достал! И действительно, Рю потянулся к последнему предмету. Его драгоценный подсумок. Он снял его с пояса, подержал в руке секунду, проверяя, надёжно ли закрыт, и аккуратно положил на стол рядом с остальным оружием. На столе выросла целая гора. Секира, кинжал, два эльфийских клинка, два пистолета, подсумок. Всё аккуратно, всё на своих местах, всё дышало силой и смертью. В зале стало тихо. Даже те, кто смотрел на него с ненавистью, даже те, кто желал ему поражения, замерли, глядя на это оружие. Они не верили, что один человек может носить столько. И тем более — без Фалны. — Это... это всё? — спросила Шакти, и в её голосе впервые за день послышалось удивление. — Всё, — коротко ответил Рю. Шакти посмотрела на гору оружия, потом на него, потом снова на оружие. Она хотела спросить: «Как? Как ты это носишь? Как ты в этом двигаешься? Как ты сражаешься?», но сдержалась. Не время. Не место. — Хорошо, — сказала она, возвращая голосу официальные нотки. — Можете отдохнуть. Через пятнадцать минут будет инструктаж — объявят правила и типы сражений. Рю кивнул, развернулся и направился к стене. Он встал спиной к холодному камню, сложил руки на груди и закрыл глаза. Замер. Как статуя. Как сама смерть, застывшая в ожидании. Вокруг него зашептались с новой силой. Кто-то обсуждал его оружие, кто-то — его доспехи, кто-то — слухи о его подвигах. Но никто не решался подойти. Никто не решался заговорить. Он стоял в центре зала, и вокруг него образовалась пустота — люди расступались, не желая, а может, боясь оказаться слишком близко. Арди смотрела на него во все глаза. — Какой же он... — прошептала она, и в её голосе слышалось восхищение. — Страшный? — спросила Шакти. — Нет, — Арди покачала головой. — Красивый. В своей силе. В своём спокойствии. Он как... как грозовая туча, которая ещё не решила, куда ударить молнией. Шакти посмотрела на сестру. В её глазах, обычно таких строгих, мелькнула тень улыбки. — Ты права, — тихо сказала она. — Он особенный. Пятнадцать минут пролетели быстро. Шакти поднялась на небольшое возвышение, и её голос, усиленный магией, разнёсся по залу. — Внимание, участники! — крикнула она, и все разговоры стихли. — Я приветствую вас на ежегодном турнире Орарио! Этот турнир проводится богами для того, чтобы дать вам шанс проявить себя, показать свои силы и, возможно, найти семью, которая увидит ваш потенциал! Она обвела взглядом зал, и в её глазах горел огонь. — Вы все здесь — лучшие из лучших! Вы пришли сюда, чтобы сражаться, чтобы побеждать, чтобы доказать, что вы достойны! Покажите себя! Покажите всем, на что вы способны! В зале прокатился одобрительный рёв. Кто-то стучал оружием о щиты, кто-то топал ногами, кто-то просто кричал. Рю не двигался. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и его алые глаза, открытые теперь, смотрели на Шакти спокойно, ровно. — Теперь — правила! — Шакти подняла руку, призывая к тишине. — Первое и самое главное: никаких убийств! Нарушитель будет немедленно дисквалифицирован и передан в руки правосудия. Вам ясно? — ЯСНО! — рявкнули в ответ сотни глоток. — Второе: разрешено использовать любое оружие, кроме отравленного и магического одноразового действия. Запрещены любые средства, которые могут нанести непоправимый вред здоровью соперника. — Третье: судьи имеют право остановить бой в любой момент, если посчитают, что участник не может продолжать или его жизни угрожает опасность. Решение судей обжалованию не подлежит. — Четвёртое: после каждого этапа вы будете получать время на восстановление. Используйте его с умом. Она сделала паузу, и в зале повисла тишина. — А теперь — этапы турнира, — сказала Шакти, и её голос стал торжественнее. — Первый этап, — Шакти подняла один палец, — пройдёт в формате «битвы до последнего выжившего». На арену выйдут все новые участники одновременно. Бой продлится двадцать минут. За это время вы должны показать всё, на что способны. Судьи будут оценивать не только победы, но и технику, тактику, силу духа. По залу прокатился гул. Кто-то обрадовался, кто-то, наоборот, напрягся. Хаос массовой схватки — это вам не дуэль один на один. — Победителями этого этапа считаются те, кто останется на ногах через двадцать минут, — продолжала Шакти. — А также те, кто, по мнению судей, показал выдающиеся результаты. В следующий этап пройдут не более двадцати участников. Так что не надейтесь просто отсидеться в углу. Нужно действовать. Нужно сражаться. Нужно побеждать! В зале зашумели. Кто-то нервно рассмеялся, кто-то сжал кулаки, кто-то начал перешёптываться с соседями, обсуждая стратегию. Группа новичков, которые, видимо, пришли вместе, сбились в кучку и о чём-то спорили, размахивая руками. Дворф с огромным топором усмехнулся, поглаживая бороду, и сказал соседу: «Наконец-то нормальная драка, а не эти ваши дуэли с правилами». Эльфийка-лучник, поправив тетиву, бросила взгляд на Рю и что-то прошептала своей подруге. Та кивнула. — Это будет для начинающих авантюристов единственный этап, где они будут сражаться с равными противниками. И помните! — голос Шакти перекрыл шум. — Судьи смотрят на всё. Ваша сила, ваша ловкость, ваша тактика, ваше поведение. Покажите себя с лучшей стороны. И, возможно, какой-нибудь бог заметит вас и пригласит в свою семью. Это шанс, который выпадает раз в году. Не упустите его! — Второй этап, — Шакти подняла два пальца, — будет “королевская лестница”. Правила вам расскажут позже. Те кто пройдет первый этап по желанию можете пройти дальше. — Пауза. — В этом этапе вы встретитесь с лучшими из лучших. Среди участников этого этапа будут авантюристы второго и третьего уровня из семей Локи, Фреи, Плутоса, Аполлона, Кагуи и даже Зевса. Это элита Орарио. Это те, кто спускается в Подземелье на десятки этажей, кто сражается с монстрами, которых вы видели только на картинках. В зале стало совсем тихо. Люди, которые ещё минуту назад мечтали о славе и богатстве, теперь задумались о том, стоит ли вообще выходить на арену. — Но, — Шакти улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, почти материнской, — не бойтесь. Каждый из вас заслужил право быть здесь. Каждый из вас прошёл свой путь, чтобы стоять сейчас в этом зале. Верьте в себя. Сражайтесь до конца. И, возможно, именно вы станете тем, кто победит всех. Она помолчала, давая словам осесть. — И ещё одно, — добавила она, и её голос стал загадочным. — Среди участников будет один, о котором говорят весь город. Тот, кто без Фалны, без семьи, без благословения совершил то, что не под силу многим авантюристам. Все взгляды обратились к Рю. Он стоял у стены, сложив руки на груди, и его алые глаза горели ровно, спокойно. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Ни одно движение не выдало волнения. — Да, я о Багровом Дьяволе, — Шакти посмотрела прямо на него. — Он будет сражаться. И я, как и многие здесь, хочу увидеть, правдивы ли слухи. Хочу увидеть, на что способен тот, о ком говорят, что он может победить даже лучших авантюристов. В зале повисла тишина. А потом — рёв. Кто-то аплодировал, кто-то свистел, кто-то кричал: «Покажи им, Багровый Дьявол!», «Сделай их!», «Мы с тобой!». Рю не двигался. Он стоял у стены, и его алые глаза смотрели сквозь толпу, сквозь стены, сквозь сам Колизей — туда, где его ждали те, ради кого он здесь. — А теперь, — Шакти подняла руку, призывая к тишине, — у вас есть час на подготовку. Разойдитесь по раздевалкам, проверьте снаряжение, настройтесь на бой. Через час — начало турнира. Желаю удачи! Зал взорвался шумом. Люди расходились, обсуждая услышанное, строя планы, споря, кто пройдёт дальше, а кто вылетит в первом же этапе. Кто-то смотрел на Рю с надеждой, кто-то — с ненавистью, кто-то — с восхищением. Но все смотрели. Все ждали. Рю отлепился от стены. Он направился к выходу, и толпа расступалась перед ним, как вода перед кораблём. Никто не решался встать на его пути. Никто не решался заговорить. Только взгляды — сотни взглядов — провожали его до самого выхода. У двери он остановился. Повернулся. И посмотрел на тех, кто желал ему поражения. На девятерых из семьи Фреи. На семерых из семьи Плутоса. На всех, кто сжимал кулаки, стиснув зубы, мечтая о его падении. Он посмотрел на них. Спокойно. Ровно. Как смотрят на тех, кто не стоит даже секунды их времени. И вышел. В коридоре было тихо. Только его шаги, тяжёлые и мерные, отдавались эхом. Через час — бой, — подумал он. — Через час всё начнётся. Ну что ж, посмотрим, чего я стою. Часть 5 Сбор зрителей. Интриги богинь. Колизей. Двадцать минут до начала турнира. Колизей встретил этот день во всём своём величии. Огромное овальное здание из тёмного камня, увенчанное арками и колоннадами, возвышалось над восточной частью города, как спящий зверь, который вот-вот проснётся. Десятки флагов с гербами семей — Ганеши, Астреи, Мио, Гефест, Кагуи, Зевса, Геры — развевались на ветру, хлопая так громко, что их слышно было за квартал. У входа уже толпились люди — авантюристы, торговцы, простые горожане, боги. Кто-то пришёл пораньше, чтобы занять лучшие места, кто-то просто хотел посмотреть на знаменитостей, которые обязательно появятся. — Места! Лучшие места на турнир! — кричал мальчишка-посыльный, размахивая пачкой билетов. — В первом ряду! Вид на всю арену! Торопитесь, осталось всего ничего! — Сколько? — спросил какой-то авантюрист, похлопывая себя по карманам. — Двадцать тысяч за место в первом ряду! Десять тысячи — во втором! В третьем — всего пять тысяч! — Двадцать тысяч?! Да ты с ума сошёл! — Это не я, это рынок! — засмеялся мальчишка. — Багровый Дьявол сегодня выступает, цены сами подскочили! — А если он не выступит? — Тогда вы получите свои деньги обратно. Но он выступит. Все шпионы подтвердили — он зарегистрировался, он здесь. Ждите зрелища! Авантюрист, поколебавшись, вытащил кошель. — Давай одно место. В первом ряду. Если обманешь — я тебя найду. — Не обману, господин! — мальчишка ловко забрал монеты и протянул билет. — Приятного просмотра! Пока участники готовились, верхние ярусы Колизея заполнялись теми, ради кого, собственно, и устраивались такие зрелища. Ложа семьи Геры была самой роскошной — отделанная золотом и пурпуром, с мягкими диванами и столиками, уставленными яствами. Гера сидела в центре, выпрямившись, как королева на троне. На ней было тёмно-синее платье с золотой вышивкой, на голове — тиара, сияющая в лучах солнца. Рядом с ней, на отдельном диване, устроилась Метерия с Беллом на коленях. Мальчик с красными глазами и белыми волосами вертелся, пытаясь рассмотреть всё сразу. — Бабушка, — спросил он, дёргая Геру за рукав, — а кто будет драться? — Сильные воины, — ответила Гера, и её голос, обычно холодный, смягчился. — А Багровый Дьявол будет? — не унимался Белл. Гера замерла. Метерия тоже. — Откуда ты знаешь это имя? — спросила она тихо. — Дедушка рассказывал, — ответил Белл. — Сказал, он самый сильный. И самый страшный. А ещё говорил, что он спас тётю Артемиду. Это правда? Метерия посмотрела на Геру. Та чуть заметно кивнула. — Правда, — сказала Метерия, гладя сына по голове. — Он спас её. И многих других. — Тогда я хочу, чтобы он победил! — твёрдо сказал Белл. — Он же герой! — Посмотрим, — ответила Гера, и её губы тронула едва заметная улыбка. Гера бросила взгляд на противоположную сторону Колизея, туда, где располагалась ложа семьи Плутоса. И нахмурилась. В отличие от пустых кресел, которые она ожидала увидеть, ложа была полна. В центре, на кресле, отделанном чёрным деревом и золотом, восседал сам Плутос. На нём был безупречный чёрный костюм с золотыми запонками, белоснежная рубашка и галстук, завязанный идеальным узлом. Его золотые волосы были аккуратно уложены, но глаза... глаза горели таким холодным, сдерживаемым гневом, что даже Гера, видевшая многое, на мгновение замерла. Вокруг него, полукругом, стояли шестеро из его «золотых столпов» — лучшие воины семьи, четвёртого уровня, облачённые в тяжёлые доспехи с золотыми нашивками. Их лица были каменными, но в позах чувствовалось напряжение. Они не сидели — они стояли наготове, как хищники, готовые в любой момент сорваться с цепи. Один из них, высокий мужчина с длинными тёмными волосами и шрамом на щеке, сжимал подлокотник кресла так, что побелели костяшки. Другой, коренастый, с бычьей шеей, то и дело касался рукояти меча, будто ждал сигнала. Третий, тощий, с бегающими глазами, не мог усидеть на месте — он то садился, то вставал, то снова садился, и его пальцы нервно барабанили по колену. Гера знала, что позавчера ночью произошло. Знала, что люди Плутоса, посланные к борделю «Эросион», вернулись изувеченными. Один из них — Бреанейн, любимчик Плутоса — лишился рук. Других ослепили, ранили и они лишились рассудка. Но это было только начало. Плутос потерял не просто инструменты. Он потерял людей, которые следили за караванами в Ветрограде. Людей, которые доносили ему о движении товаров, о слабых местах в охране, о том, какие семьи можно обобрать, а какие — прижать. Все они были мертвы. Его марионетка, мэр Одель, перепуганный до смерти, вдруг объявил о новых указах — против рабства, в пользу простых людей, в ущерб аристократии, которую так любил Плутос. И всё это, как шептались шпионы, было делом рук одного человека. Багрового Дьявола. Гера смотрела на Плутоса и видела, как его пальцы, унизанные перстнями, медленно сжимаются в кулак. Как желваки на скулах ходят ходуном. Как его глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас мечут молнии. — Всё готово? — спросил Плутос, и его голос, тихий, но слышный в ложах, был полон такого ледяного спокойствия, что даже стоявшие рядом столпы вздрогнули. — Да, господин, — ответил тот, что со шрамом на щеке. — Наши люди в зале ожидания. Они знают, что делать. — Он выйдет на арену, — добавил коренастый, и его голос был полон уверенности. — Мы сделаем так, чтобы он не прошёл первый же этап. — Сделаете, — кивнул Плутос, и его губы изогнулись в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего. — Я хочу, чтобы этот нищий, безродный пёс понял, на кого он поднял руку. Я хочу, чтобы он запомнил этот день на всю свою короткую жизнь. — А если он всё-таки пройдёт? — спросил тощий, и его голос дрогнул. Плутос посмотрел на него. И в этом взгляде было столько холода, что тощий пожалел о своём вопросе. — Тогда мы встретимся с ним в финале, — сказал Плутос. — И там ему будет ещё хуже. Он отвернулся и уставился на пустую арену. Его пальцы перестали сжиматься. Его лицо стало спокойным, как замерзшее озеро. Но Гера, наблюдавшая за ним, знала: это спокойствие — самое опасное. — Интересно, — прошептала она, и на её губах появилась едва заметная улыбка. — Очень интересно. Метерия, сидевшая рядом с Беллом на коленях, покосилась на неё. — Что-то случилось? — спросила она тихо. — Ничего, — ответила Гера. — Просто думаю о том, что сегодняшний турнир будет гораздо интереснее, чем я ожидала. — Интересно, что он покажет, — тихо сказала она, и на её губах появилась едва заметная улыбка. Гера сидела на своём месте, выпрямившись, как королева на троне, и её взгляд был прикован к арене. Она не оборачивалась, когда за её спиной послышались шаги. Не обернулась, когда Метерия тихонько ахнула, прижав руки к груди. Не обернулась, когда Белл, сидевший у матери на коленях, вдруг вскинулся и закричал, указывая пальцем: — Папа! Папа пришёл! По ложам прокатился лёгкий шум. Несколько богов обернулись, зашептались. Кто-то удивлённо поднял бровь, кто-то, узнав, кто это, понимающе кивнул. Сильвер стоял на входе в ложу, чуть смущённый таким вниманием. На нём был простой, но опрятный костюм — тёмно-серый сюртук, белая рубашка, аккуратно завязанный галстук. Короткие чёрные волосы были приглажены, а ярко-рубиновые глаза, такие же, как у сына, смотрели на семью с робкой, но счастливой улыбкой. Он был обычным человеком — среднего роста, атлетического, но не слишком мускулистого телосложения. Ничего героического. Ничего божественного. Просто мужчина, который полюбил богиню. — Папа! — Белл сполз с колен матери и побежал к отцу, раскинув руки. Его маленькие ножки быстро перебирали по мраморному полу, белые волосы развевались, а красные глаза сияли. Сильвер присел на корточки, раскрывая объятия. Белл влетел в них, как маленький ураган, и повис на шее, обхватив руками. — Ты пришёл! Ты пришёл! Я думал, ты не успеешь! — Успел, малыш, — Сильвер прижал сына к себе, и в его голосе слышалась такая теплота, что даже стоявшие рядом стражники невольно улыбнулись. — Как я мог пропустить твой первый турнир? — Это не мой турнир! — возразил Белл, но от отца не отлипал. — Это турнир, на котором будут драться сильные люди! А один из них — Багровый Дьявол! Ты слышал про него, папа? — Слышал, сынок. Весь город только о нём и говорит. — А ты думаешь, он победит? — Посмотрим, — улыбнулся Сильвер, поднимаясь с сыном на руках. — Я думаю, у него есть шанс. Метерия, всё это время сидевшая с замиранием сердца, наконец поднялась. Она подошла к мужу, и в её глазах стояли слёзы — слёзы радости, счастья, облегчения. Она обняла его, прижалась щекой к его плечу, и прошептала: — Я думала, ты не придёшь... — Я обещал. — ответил Сильвер, одной рукой прижимая к себе сына, а другой обнимая жену. — Я всегда держу свои обещания. Они стояли так несколько секунд, и в этом объятии было столько тепла, столько нежности, что даже самые суровые лица вокруг смягчились. Даже Гера, наблюдавшая за этим краем глаза, не сказала ни слова. Только чуть заметно поджала губы, но промолчала. Она помнила, как много лет назад эта история едва не расколола её семью. Метерия, её любимица, та, кого она считала дочерью, скрыла от всех свою связь со своим любовником. Скрыла, когда забеременела. А когда правда открылась, гнев Альфии, её сестры, был страшен. Гера тогда думала, что Альфия убьёт этого человека. Убьёт, не глядя. Но Метерия встала между ними. И стояла, пока не добилась своего. Сильвер жив. Жив благодаря её слезам, её мольбам, её обещаниям, что он никогда не будет претендовать на славу, никогда не будет мешать, никогда не встанет между Метерией и её семьёй. Он жив, потому что Метерия любила его. И потому что Альфия, при всём своём гневе, не смогла смотреть на слёзы сестры. Гера не любила этого человека. Не любила, что он посмел коснуться её Метерии. Не любила, что он, слабый смертный, осмелился поднять глаза на богиню. Но она видела, как сияет лицо Метерии, когда он рядом. Видела, как счастлив Белл. И потому она молчала. Потому что иногда молчание — это больше, чем прощение. Иногда это принятие. — Садись, — сказала Гера, не оборачиваясь. Её голос был сух, но в нём не было той ледяной стали, которая обычно замораживала всё вокруг. — Скоро начнётся. Метерия сжала руку мужа, и они прошли к своим местам. Сильвер сел рядом с женой, Белл устроился у него на коленях, и все трое смотрели на арену, ожидая начала. Рядом с ней, на отдельном кресле, пристроился Зевс. Он пришёл незаметно, тихо, стараясь не привлекать внимания. На нём был простой серый хитон, борода аккуратно расчёсана, но в глазах всё так же плясали озорные искорки. Увидев Сильвера, он кивнул ему, и тот ответил тем же — коротко, по-мужски. — Хорошо, что пришёл, — тихо сказал Зевс, обращаясь к Сильверу. — Белл скучал. — Я тоже скучал, — ответил Сильвер, и в его голосе слышалась искренняя благодарность. Гера покосилась на мужа. Обычно она не позволяла ему сидеть рядом во время таких мероприятий — слишком много искушений, слишком много богинь, слишком много возможностей для очередного скандала. Но сегодня она сделала вид, что не заметила. Сегодня был особый день. И, возможно, ей было немного жаль, что её внук, её маленький Белл, так редко видит деда. — Не шали, — предупредила она, не глядя на Зевса. — Я? — удивился тот. — Я никогда не шалю. — Ты всегда шалишь, — ответила Гера, и в её голосе впервые за день послышались нотки усталости. — Но сегодня можешь остаться. Ради Белла. Зевс расплылся в улыбке, но спорить не стал. Он откинулся на спинку кресла и уставился на арену, где вот-вот должно было начаться то, ради чего собрались тысячи. Ложа семьи Фреи была неимение роскошнее, чем у Геры. Чёрный шёлк, расшитый золотыми нитями, струился с потолка, создавая иллюзию ночного неба, усыпанного звёздами. Золотые подушки, мягкие, как облака, были разбросаны по диванам. Хрустальные вазы с живыми цветами — алыми розами, которые пахли так, что кружилась голова, — стояли на столиках из чёрного дерева. В воздухе витал аромат дорогих благовоний, смешанный с запахом цветов и чего-то ещё — того самого, неуловимого, что делало присутствие Фреи невыносимо желанным. Сама богиня сидела в центре, откинувшись на спинку, и на её лице играла та самая улыбка, от которой у смертных подкашивались колени. На ней было платье, которое она готовила специально для этого дня — облегающее, чёрное, с глубоким вырезом, открывающим плечи и ложбинку, и разрезом до бедра, обнажавшим длинную, идеальную ногу. Волосы были распущены, золотистые пряди струились по плечам, и каждый её вздох, каждое движение заставляли воздух вокруг неё вибрировать, петь, желать. Рядом с ней, чуть позади, застыл Оттар. Её капитан, огромный боров с лицом, высеченным из камня. Его жёлтые глаза, обычно холодные и равнодушные, сейчас были прикованы к арене, но в них чувствовалось напряжение. За его спиной — Аллен Фромел, вице-капитан, с вечной насмешливой улыбкой на губах и кинжалом, который он вертел в пальцах. Хогни и Хедин, стояли рядом, молчаливые, как тени. И четверо братьев Гулливер — паллумы, неразлучные, с одинаковыми серьгами в ушах и одинаковыми улыбками на лицах. Все в полном вооружении, все готовые исполнить любой приказ. Все — лучшие из лучших, элита семьи Фреи. — Оттар, — сказала Фрея, не отрывая взгляда от арены. — Всё готово? — Да, госпожа, — ответил Оттар, и его голос, низкий, рокочущий, прозвучал в тишине ложи. — Мы выбрали лучших среди наших новичков. Девять человек. Пятеро второго уровня, четыре третьего. Все на пределе своих характеристик. — Хорошо, — кивнула Фрея. Её пальцы легли на подлокотник, и она замерла, ожидая. Но Оттар, обычно молчаливый и невозмутимый, вдруг шагнул вперёд. — Госпожа, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на любопытство. — Я хочу спросить. — Спрашивай, — разрешила Фрея, не оборачиваясь. — Что в нём такого? — Оттар помолчал, подбирая слова. — В этом человеке? Почему вы... почему вы так заинтересованы в нём? В ложе повисла тишина. Аллен приоткрыл глаза. Хогни и Хедин, обычно бесстрастные, переглянулись. Братья Гулливер замерли, не дыша. Все ждали ответа. Фрея медленно повернулась. На её губах играла улыбка, но глаза... глаза горели. Тем самым огнём, который они видели только в бою. Тем, который обещал, что сейчас начнётся нечто великое. — Он не такой, как все, — сказала Фрея, и в её голосе послышалось то, чего никто из них никогда не слышал. Восторг. Чистый, искренний, почти детский восторг. — Он абсолютно другой. Тот, кто будет действовать так, как сочтёт нужным. Не как прикажут. Не как принято. Не как выгодно. А как он сам решит. Она сделала паузу, и в этой паузе было столько напряжения, что даже Оттар невольно затаил дыхание. — Он без Фалны, — продолжила Фрея, и её голос стал тише, интимнее. — Без благословения, без семьи, без бога за спиной. И при этом он смог в одиночку одолеть третьего уровня. Сотню бандитов в укреплённом замке. Вы знаете, что это значит? Это значит, что его сила — его собственная. Не дарованная. Не купленная. Не выпрошенная. Его. Она поднялась с места, и её платье, чёрное, как ночь, колыхнулось, открывая на мгновение то, что лучше было не видеть, если хочешь сохранить рассудок. — Он уничтожил Королеву Пауков, — сказала она, и её глаза засияли. — Третьего уровня. И её тысячу детей. В одиночку. В Каменном Пороге. Он зачистил гнездо, которое не могли бы взять отряды авантюристов. Всё это — без Фалны. В ложе стало тихо. Даже Аллен, который всегда находил в ужасном настроение, молчал, глядя на свою богиню расширенными глазами. — Я видела его душу, — Фрея говорила, и её голос был полон такого восхищения, что у стоявших рядом перехватило дыхание. — Она... она глубока. Очень глубока. Насыщена. В ней есть цвета, которых я никогда не видела. Чёрный — такой чёрный, что даже тьма кажется светом. Красный — пульсирующий, живой, как океан крови. Зелёный — холодный, древний, мёртвый. Фиолетовый — яростный, обжигающий, что обещает уничтожить все к чему прикоснётся. Она замолчала. Её пальцы, лежавшие на подлокотнике, дрожали. — А ещё, — сказала она тихо, и её голос стал мягче, теплее, — у него уникальные навыки. И оружие, которое обязательно привлечёт внимание даже Гефест. Я никогда... за всю свою жизнь... не слышала о таком и не видела. Она повернулась к своим детям, и в её глазах стояли слёзы. Слёзы восторга, восхищения, счастья. — И знаете что? — спросила она, и на её губах засияла улыбка. Та самая, от которой у смертных останавливались сердца. — Моё очарование против него бесполезно. Совсем. Он просто... не поддаётся. Как будто меня не существует. Тишина стала абсолютной. Аллен выронил кинжал. Тот с глухим звоном покатился по мраморному полу, и никто не обратил на это внимания. Хогни и Хедин переглянулись, и в их глазах, обычно холодных, как лёд, зажглось что-то новое. Страх? Злость? Ненависть? Братья Гулливер, которые всегда держались вместе, вдруг отступили на шаг, как будто их богиня сказала что-то, что заставило их усомниться в реальности. — Бесполезно? — прошептал Аллен, и в его голосе слышалось неверие. — Но как? Вы же... вы же богиня красоты! Ваше очарование... — Не работает, — перебила Фрея, и в её голосе не было и тени огорчения. Только радость. Чистая, искренняя радость. — Он просто смотрит на меня. Как на обычную женщину. И говорит «нет». Представляете? Она рассмеялась. Серебряный смех, похожий на перезвон колокольчиков, разнёсся по ложе, и в этом смехе было столько счастья, что у Аллена, который никогда не видел свою богиню такой, перехватило дыхание. Она покраснела. Фрея, богиня красоты и любви, та, перед кем трепетали миры, покраснела. Её щёки, обычно бледные, как мрамор, залились румянцем. Глаза засияли, губы приоткрылись, и на её лице появилось выражение, которое никто из присутствующих не видел никогда. Счастливая улыбка. Искренняя. Настоящая. — Он не такой, — прошептала она. — Он единственный. И я хочу его. Хочу, чтобы он стал моим. Хочу, чтобы он смотрел на меня. Только на меня. В ложе повисла тишина. Но эта тишина была другой. Не той, что бывает от страха или восхищения. Эта тишина была тяжёлой, давящей. В ней чувствовалась злоба. Ненависть. Ревность. Аллен сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его лицо, обычно всегда искаженно в гримасе злости, теперь было ещё страшнее. Хогни и Хедин обменялись взглядами, полными тёмного, опасного огня. Братья Гулливер, которые всегда улыбались, сейчас смотрели на арену, и их глаза горели. — Как он смеет, — прошипел Аллен, и его голос был полон яда. — Как смеет этот нищий, безродный пёс... — Аллен, — голос Оттара прозвучал тихо, но в нём было столько стали, что вице-капитан замолчал. Капитан семьи Фреи, огромный боров, который видел сотни битв и тысячи смертей, стоял неподвижно, и его лицо было спокойным. Только в глазах, жёлтых, как у хищника, горел огонь. — Он не смеет, — сказал Оттар. — Он просто есть. И богиня выбрала его. Наше дело — не судить, а служить. Он повернулся к Фрее, и в его голосе, впервые за долгое время, прозвучал вопрос: — Госпожа, мы увидим что-то особенное? Его... способности? Фрея посмотрела на него. Её глаза, всё ещё горящие, стали спокойнее. — Нет, — ответила она. — Скорее всего, нет. — Почему? — спросил Аллен, и в его голосе слышалось разочарование. — Потому что эти люди, — Фрея обвела взглядом арену, где собирались участники, — для него как плиты пола под ногами. Он будет идти, а они будут падать. Они не заставят его действовать серьёзно. Они не заставят его показать то, что он умеет на самом деле. — Тогда зачем он здесь? — спросил Хедин, и его голос, обычно такой спокойный, дрогнул. — Он сказал мне, — Фрея улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, что Аллен снова сжал кулаки, — что хочет получить славу. Репутацию. Богатства. Ему нужно имя, чтобы работать наёмником. Ему нужно, чтобы его боялись и уважали. И турнир — лучший способ. Она откинулась на подушки, и её лицо снова стало спокойным. Но глаза... глаза горели. — Так что смотрите, — сказала она. — Смотрите и запоминайте. Потому что то, что вы увидите сегодня, вы не увидите больше никогда. Не в этом городе. Не в этом мире. Она замолчала, и все замолчали, глядя на арену, где вот-вот должно было начаться то, ради чего они собрались. Ложа семьи Артемиды и Мии Асамы располагалась в восточной части Колизея — не самой роскошной, но удобной, с хорошим обзором на арену. Белые мраморные колонны, увитые живыми цветами, создавали ощущение лёгкости и чистоты. Мягкие диваны из светлой кожи, столики с фруктами и прохладным чаем, лёгкий ветерок, тянущийся с арены, — здесь было спокойно, почти уютно. Но это спокойствие было обманчивым. Артемида сидела на краю, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Её глаза, обычно холодные и ясные, сейчас были полны тревоги. Рядом с ней — Ретуса, Ланте, Мира, Сабрина, Эйла. Все, кто выжил после битвы с Антаресом. Все, кто ждал этого дня. — Богиня, — тихо сказала Ретуса, наклоняясь к уху Артемиды, — вы дрожите. — Я волнуюсь, — призналась Артемида, и в её голосе слышалось напряжение. Она не отрывала взгляда от арены, от песка, от ворот, из которых вот-вот должны были появиться участники. — Он победит, — сказала Ретуса, и её голос был твёрдым, как сталь. — Потому что он уже победил то, что сильнее любого участника этого турнира. — Он победит, — повторила Ланте. — Обязательно, — добавила Мира. — Я знаю, — прошептала Артемида. Сабрина, сидевшая рядом с Эйлой, кивнули своей богини. Её протез, новенький, блестящий, лежал на коленях, и она машинально поглаживала его пальцами. Мира, потерявшая руку, но не потерявшая надежду, сжала кулак здоровой руки. Артемида смотрела на арену и думала о том, что скажет ему, когда увидит. Я должна извиниться. Я должна всё исправить. Я должна сказать ему, что была не права. Что он не чудовище. Что он... — Богиня, — снова сказала Ретуса, и её голос был мягче, чем обычно, — вы уверены, что он захочет вас слушать? — Не знаю, — честно ответила Артемида. — Но я должна попытаться. Она замолчала, и все замолчали, глядя на пустую арену. Справа от них, на отдельном диване, расположилась Мия Асама. На ней было элегантное кимоно цвета слоновой кости с вышитыми золотыми лилиями, волосы уложены в сложную причёску, украшенную гребнем из перламутра. Она держала в руках чашку чая, но не пила — просто смотрела на арену и ждала. Рядом с ней, чуть позади, сидела Карасуба. Она высокая, стройная женщина‑воин с холодной и уверенной осанкой. Её длинные, прямые волосы серебристо‑серого оттенка спадают по спине, часть собрана в хвост, а челка обрамляет лицо. Узкие серые глаза смотрят пронзительно и насмешливо, на бледном лице часто играет хитрая ухмылка. Она носит тёмно‑серую, почти чёрную приталенную куртку‑кимоно с белой окантовкой, застёгивающуюся спереди, поверх которой наброшена длинная светло‑серая мантия с символами чёрной птицы на плечах. Талия подчеркнута широким коричневым ремнём с металлической пряжкой и дополнительными ремешками. На руках — чёрные перчатки без пальцев, на ногах — высокие чулки до бёдер, оставляющие полоску открытой кожи над короткой тёмно‑бордовой юбкой. В правой руке Карасуба уверенно держит катану с тёмной рукоятью и узким клинком, отливающим красным оттенком, а её чёрные ножны дополняют образ хищной и опасной воительницы. Те, кто знал её, понимали: это спокойствие — маска. Под ней скрывалась женщина, для которой не существовало преград. Женщина, которая не считалась с жертвами — будь то люди, монстры или даже боги. Женщина, которая видела в каждой битве танец, а в каждом противнике — партнёра, достойного её внимания. Или недостойного. — Багровый Дьявол... — сказала Карасуба, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал в тишине ложи, как шелест крыльев. — Как он будет сражаться? И как он потанцует со мной? Она открыла глаза. Всего на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы Ланте, сидевшая напротив, вздрогнула и инстинктивно прижалась к Ретусе. В глазах Карасубы, серых, не было ничего. Ни тепла, ни интереса, ни даже холода. Только пустота. Та пустота, которая бывает у тех, кто видел слишком много смертей, чтобы считать их чем-то важным. И в этой пустоте, как отражение в сером зеркале, мелькнуло что-то, от чего у Ланте перехватило дыхание. Жажда. Не та, что бывает у голодного зверя. Другая. Та, что бывает у хищника, который наконец учуял достойную добычу. — Карасуба, — Мия Асама, сидевшая рядом, вздохнула, и в её голосе слышалась усталость человека, который слишком часто повторяет одно и то же, — успокойся. Скоро всё начнётся. — Да-да, Мия, — Карасуба снова закрыла глаза, и её губы тронула та самая лёгкая улыбка. — О нём столько слухов и столько легенд ходят, что руки сами чешутся проверить, правда ли это всё. Восемь женщин за ночь? Сотня бандитов в замке? Белый Призрак? Тот монстр что чуть не убил Артемиду? — Она перечисляла, как заученный список, и в её голосе появлялись нотки нетерпения. — И всё это без Фалны? Без семьи? Без благословения? Это... это интригует. Это заводит. Это заставляет меня хотеть... — Карасуба, — перебила Мия, и в её голосе появились стальные нотки. — Ты здесь не для того, чтобы проверять легенды. Ты здесь, чтобы смотреть. И чтобы помнить, что завтра у нас открытие гостиницы. — Я помню, — Карасуба не открывала глаз, но её улыбка стала чуть шире. — Я просто хочу посмотреть. И, может быть, пригласить его на танец. Если он, конечно, окажется достоин. Мия покачала головой. Она знала свою капитана. Знала, что та никогда не упустит возможности проверить кого-то в деле. Знала, что если Карасуба заинтересовалась, её уже не остановить. И знала, что если этот Багровый Дьявол действительно так хорош, как о нём говорят, то сегодняшний турнир может стать для него не просто испытанием, а началом чего-то гораздо более опасного. — Карасуба, — тихо сказала Мия, — он не твой. — Пока нет, — ответила Карасуба, и в её голосе прозвучало обещание. Артемида, слышавшая этот разговор, сжала подлокотники ещё сильнее. Она не знала, что такое Карасуба. Не знала, чего та хочет от Рю. Но она чувствовала, что эта женщина опасна. Опаснее, чем любой авантюрист, чем любой монстр, чем, может быть, даже любой бог. — Не волнуйтесь, богиня, — тихо сказала Ретуса, заметив её напряжение. — Он справится. Он сильный. — Я знаю, — ответила Артемида. — Я боюсь не за него. Я боюсь за тех, кто встанет на его пути. Ретуса посмотрела на неё, потом на Карасубу, потом снова на Артемиду. И кивнула. Внизу, на арене, загремели трубы. Турнир начинался. Ложа богинь-торговцев была полна. Она располагалась в западной части Колизея, чуть выше лож среднего яруса, и была отделана с той особой роскошью, которая говорила о деньгах не крикливо, а уверенно, со вкусом. Чёрное дерево, серебряные узоры, мягкий свет магических светильников, приглушённый, но ровный. На столиках — вазы с живыми орхидеями, тонкий фарфор, фрукты, привезённые из самых дальних уголков мира. Воздух был пропитан ароматом дорогих духов и тихим, деловым гулом — здесь обсуждали ставки, контракты, будущие сделки. Лилит и Инари сидели в первом ряду, на диване, обтянутом серебристым шёлком. Лилит, богиня, чьё имя было синонимом роскоши и расчёта, полулежала на подушках, поправляя кружево на платье. На ней было чёрное, с золотой вышивкой, глубокое декольте и разрез до бедра. Её красные глаза, всегда оценивающие, всегда холодные, сейчас горели интересом — тем самым, который появлялся только при виде по-настоящему ценной добычи. Инари сидела рядом, выпрямившись, с чашкой чая в руках. Её длинные рыжие волосы струились по плечам, девять пушистых хвостов лежали вокруг неё, как веер из меха. На ней было традиционное кимоно небесно-голубого цвета с серебряными лисицами, вышитыми по подолу, и лёгкая накидка из тёмного шёлка. Лисьи уши на макушке внимательно слушали, слегка поворачиваясь в сторону подруги. — Ты видела его? — спросила Лилит, не отрывая взгляда от арены. — Нет, — ответила Инари, и её хвосты нервно зашевелились. — Но я чувствую. Он здесь. — И что ты думаешь? — Я думаю, что сегодня мы увидим нечто интересное, — улыбнулась Инари, делая глоток чая. — А потом... потом поговорим с ним о контракте. — Ты думаешь, он согласится? — Если он действительно наёмник, как сказала Артемида, то согласится. За хорошую плату. — А если нет? — Тогда мы предложим больше. Они переглянулись и рассмеялись — тихо, по-женски, но в этом смехе слышалась сталь. Они привыкли получать то, что хотели. За спиной Лилит, на полшага позади, замерла Грейфия. Её фигура была безупречна — высокая, прямая, ни одного лишнего движения. Длинные серебристо-серые волосы были заплетены в две массивные косы, спадавшие на грудь и украшенные синими лентами, которые при каждом её дыхании чуть колыхались. Лицо утончённое, с большими серыми глазами, смотревшими спокойно и ровно, и лёгкой, едва заметной улыбкой, придававшей её облику профессиональное, почти невозмутимое спокойствие. На ней была классическая форма горничной — синее платье с короткими рукавами, белый фартук с пышными оборками, белый кружевной чепец на голове. У воротника — небольшой синий бант, гармонирующий с лентами в волосах. Белые манжеты на запястьях подчёркивали аккуратность и строгость. Она выглядела как идеальная помощница — надёжная, хладнокровная, готовая к любому приказу. — Госпожа, — сказала Грейфия, и её голос был тихим, но в нём слышалась сталь, — вам следует вести себя сдержаннее. За вами наблюдают. Семьи Плутоса, Зевса, Геры — все смотрят. Не стоит давать им повод для сплетен. Лилит обернулась, и на её губах заиграла лукавая улыбка. — О, Грейфия, — промурлыкала она, — ты всегда такая серьёзная. Посмотри вокруг! Здесь все веселятся. Боги пьют вино, авантюристы хвастаются, торговцы делают ставки. А ты стоишь, как статуя, и боишься, что кто-то подумает что-то не то. — Моя обязанность — заботиться о вас и вашей репутации, — невозмутимо ответила Грейфия. — Репутация? — Лилит рассмеялась. — Дорогая, моя репутация построена на том, что я всегда получаю то, что хочу. А для этого иногда нужно расслабиться и повеселиться. Она похлопала по дивану рядом с собой. — Садись. Посмотри на турнир. Выпей вина. Расслабься. А то такими темпами ты никогда не найдёшь себе парня. — Я не ищу парня, — ровным голосом ответила Грейфия, и её серые глаза, казалось, стали ещё холоднее. — Вот именно! — Лилит притворно вздохнула. — Потому что ты вечно стоишь за спиной и сверкаешь глазами. Ни один мужчина не решится подойти к женщине, которая выглядит так, будто вот-вот пришьёт его к стене булавкой. — Если мужчина боится моей серьёзности, он не достоин моего внимания, — отрезала Грейфия. Лилит подняла бровь, собираясь ответить, но Инари, наблюдавшая за этой сценой, тихо рассмеялась. — Оставь её, Лилит, — сказала она, ставя чашку. — Грейфия права. За нами действительно наблюдают. Но и ты права — иногда нужно уметь расслабиться. Она повернулась к своей спутнице, сидевшей рядом на отдельном кресле. Ясака, капитан семьи Инари, восседала с достоинством, которое трудно было не заметить. Она была величественной — даже в неподвижности. Её длинные светлые волосы были собраны в сложную причёску, на макушке виднелись два лисьих уха того же оттенка, и девять пушистых золотистых хвостов распускались за спиной, как веер, подчёркивая её статус и могущество. Её глаза, золотисто-карего цвета, смотрели на арену с лёгкой, ленивой усмешкой. Над бровями были нанесены две небольшие красные точки, придававшие её лицу сакральность, почти божественную отстранённость. На ней было ярко-жёлтое кимоно с глубоким вырезом, талию охватывал оранжевый пояс с белым шнуром и длинным красным плетёным украшением с фиолетовыми бусинами, а снизу виднелся край красной юбки. Поверх кимоно была наброшена тёмная мантия с узором кремовых черепов и волнистых линий — намёк на то, что за красотой и изяществом скрывается нечто более опасное. В её волосы были вставлены деревянные шпильки с фиолетовыми наконечниками, на ногах — традиционные белые носки таби и сандалии на высокой платформе с фиолетовыми ремешками. Она была воплощением восточной красоты, традиции и силы. И улыбалась. — Грейфия, — сказала Ясака, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал в тишине ложи, как шёпот ветра в бамбуковой роще, — расслабься. Твоя богиня права. Скоро начнётся очень интересное зрелище. А точнее — кое-кто. Она чуть повернула голову, и её глаза, золотистые, как у настоящей лисицы, встретились с холодным взглядом Грейфии. — Если все слухи о нём правдивы... — Ясака сделала паузу, и её улыбка стала шире, — то он может запросто изменить ход любой интриги. Любого плана. И тогда... — Тогда? — переспросила Грейфия, не меняя выражения лица. — Тогда нам придётся пересмотреть очень многое, — ответила Ясака. — И, возможно, заключить новый контракт. Самый выгодный за последние сто лет. Грейфия посмотрела на неё. На её лице, обычно таком спокойном, мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Вы так уверены, что он стоит такого внимания? — А ты сомневаешься? — Ясака усмехнулась. — Без Фалны, без семьи, без благословения — и столько подвигов. Это не просто сила. Это... исключительность. А исключительные люди, как ты знаешь, стоят дорого. — Или быстро умирают, — холодно заметила Грейфия. — Или, — Ясака подняла палец, — меняют мир. Посмотрим. Она откинулась на спинку кресла, и её хвосты зашевелились, как живые. Лилит, наблюдавшая за этим разговором, хлопнула в ладоши. — Вот это я понимаю! — воскликнула она. — Грейфия, смотри и учись. Ясака умеет получать удовольствие от жизни. — Я получаю удовольствие от порядка, — ответила Грейфия. — Порядок — это скучно, — парировала Лилит. — А сегодня, клянусь, будет весело. Она повернулась к арене, и её красные глаза загорелись. — И если этот Багровый Дьявол действительно так хорош, как о нём говорят... — она облизнулась, — то, возможно, я сама предложу ему контракт. Лично. — Лилит, — Инари вздохнула, — ты невыносима. — Я просто живу полной жизнью, — усмехнулась та. Внизу, на арене, загремели трубы. Турнир начинался. И все взгляды — холодные, горячие, оценивающие, жадные — обратились к воротам, из которых вот-вот должны были появиться участники. Грейфия, всё ещё стоявшая за спиной Лилит, чуть заметно выпрямилась. Её глаза, холодные, как лёд, следили за каждым движением внизу. Ясака, напротив, откинулась в кресле, и её хвосты замерли, как у кошки, которая наконец учуяла добычу. Ложа семьи Астреи и Мио располагалась в восточной части Колизея, недалеко от арены. Здесь не было вычурной роскоши лож Геры или Фреи, но было что-то другое — спокойствие, порядок, уверенность. Белые колонны, увитые живыми цветами, мягкие диваны из светлой кожи, на столиках — не вино и яства, а свежие фрукты и травяной чай. На флагах, развевающихся над ложей, — весы с крыльями Астреи и цветок милосердия Мио. Здесь, в центре, сидели сами богини. Астрея, прямая, как струна, в белом платье с золотым поясом, её каштановые волосы собраны в простую, но элегантную причёску. Глаза цвета индиго смотрели на арену серьёзно, почти сурово. Рядом — Мио, в нежно-лавандовом платье, с длинными волосами, струящимися по плечам. Её голубые глаза, обычно такие мягкие, сейчас были полны напряжения. Она теребила край платья, и её пальцы слегка дрожали. — Ты думаешь, он придёт? — спросила Мио, не отрывая взгляда от арены. — Должен, — ответила Астрея. — Он зарегистрировался. И Артемида говорит, что он человек слова. Если она так уверена... — Если он правда такой, как она говорит... — Мио запнулась. — Тогда, может быть, в Орарио появится тот, кто сможет навести порядок, — тихо сказала Астрея. — Или хотя бы помочь. Они замолчали. За их спинами, чуть поодаль, расположились те, кто составлял силу их семей. Алиса Ловелл, капитан семьи Астреи, сидела на краю дивана, положив ногу на ногу. Её длинные светлые волосы были собраны в хвост, перехваченный синей лентой, бирюзовые глаза смотрели на богинь с лёгкой, понимающей улыбкой. На ней был лёгкий кожаный доспех поверх белой рубашки — удобно, практично, но со вкусом. Она была спокойна, как всегда. — Богини, — сказала Алиса, и её голос, мягкий, но уверенный, прозвучал в тишине ложи, — он придёт. Обязательно. Вы столько рассказывали о его подвигах, о его характере... Он человек чести. Человек справедливости. Такие не пропускают турниры, на которые заявились. — Согласна! — подхватила одна из сестёр Ямай, сидевшая рядом. Кагуя Ямай, старшая из сестёр, откинулась на спинку дивана с видом человека, который знает о мире больше, чем все присутствующие вместе взятые. Её ярко-рыжие волосы были заплетены в сложную косу, которая обвивала голову и спускалась вниз, сине-фиолетовые глаза сияли холодным, уверенным светом. На ней был её асимметричный наряд в тёмно-фиолетовых и чёрных тонах, открытый топ с ремнями, фиолетовый ошейник с замком на шее. Тяжёлые металлические кандалы с обрывками цепей на правом запястье и левой лодыжке подчёркивали её образ. На правой ноге — высокий фиолетовый сапог на каблуке с множеством ремней, левая оставалась открытой выше кандалов. Пояс украшен элементом, напоминающим полы длинного плаща фиолетового цвета с белой каймой. — Этот воин, чьё имя гремит по Орарио как раскат грома в летнюю бурю, — Кагуя говорила драматично, разводя руками, и в её голосе слышалось что-то театральное, почти пророческое, — он не может не явиться на зов судьбы! Ибо его путь — это путь стали и чести! Vollkommen! — Кагуя... — тихо сказала её младшая сестра. Юдзуру Ямай сидела рядом, прямая, как стрела. Её длинные светло-оранжевые волосы были заплетены в две косы с завитыми концами, спадающие по бокам, прямая чёлка закрывала лоб. Фиолетовые глаза смотрели на арену нейтрально, почти безразлично. На ней был её— фиолетово-белый наряд с короткой пелериной, фиолетовым ошейником, топом-бюстгальтером с белыми вставками и системой перекрещивающихся фиолетовых ремней. Массивные серые кандалы на запястьях и лодыжках с разорванными цепями, прозрачные фиолетовые чулки с ромбовидным узором, высокие фиолетовые сапоги на каблуках. — Уверенность: он придёт, — сказала Юдзуру, и её голос был ровным, как у механической куклы. — Анализ: человек, зарегистрировавшийся на турнир, имеющий репутацию воина чести, не может пропустить состязание. Юдзуру считает это логичным. — Вот! — Кагуя подняла палец, и в её глазах загорелся фанатичный огонь. — Даже моя сестра, чей разум подобен отточенному клинку, понимает: он придёт! И тогда — Blitzkrieg! Молниеносная атака, что сметёт всех на своём пути! — Кагуя, — Алиса вздохнула с улыбкой, — помягче. — Мягкость — удел слабых! — парировала Кагуя, но голос чуть понизила. За соседним столиком, чуть поодаль от богинь, сидели двое. Кагуя Годзёно и Куруми Токисаки. Они расположились так, чтобы видеть и арену, и друг друга, и казалось, что они обсуждают что-то своё, не касающееся общего разговора. Кагуя Годзёно сидела, откинувшись на спинку кресла, и её длинные тёмные волосы, очень длинные, прямые, с ровной чёлкой, струились по плечам, как водопад. Ярко-розовые глаза сияли, а бледная фарфоровая кожа подчёркивала их светящийся оттенок. На ней был чёрный облегающий топ с высоким воротником-стойкой, поверх которого свободно спадало малиновое кимоно с широкими рукавами. На шее — тонкий чёрный чокер, в ушах — длинные серебристые серьги. Она смотрела на арену с лёгкой, загадочной улыбкой. Куруми Токисаки сидела рядом, и её образ контрастировал с изящной простотой Кагуи. Длинные иссиня-чёрные волосы были собраны в два низких хвоста разной длины, голову венчала миниатюрная красная корона с тремя зубцами. Её гетерохромия делала взгляд уникальным: правый глаз ярко-красный, левый — золотой циферблат часов. На шее блестел изящный чёрный чокер с золотистой шестерёнкой в центре. На ней облегающий чёрный корсет с золотой шнуровкой и декоративными шестерёнками на груди и талии, пышная многослойная юбка в красно-чёрных тонах, украшенная рюшами и оборками, и массивный чёрный плащ с широкими рукавами и контрастной красной подкладкой. Высокие чёрные сапоги плотно облегали её ноги. — Слышала последние слухи? — тихо спросила Куруми, наклоняясь к Кагуе. Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и в нём слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем предвкушение. — Какие? — Кагуя приподняла бровь, но улыбка не исчезла с её лица. — Очень интересные, — Куруми прищурилась, и её разноцветные глаза блеснули. — Говорят, позавчера ночью некто... развлёкся в одном заведении. Некто, кто очень не понравился людям Плутоса. — Развлёкся? — переспросила Кагуя, и в её голосе послышался интерес. — О да, — Куруми откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди. — Говорят, этот некто отрезал руки одному из золотых столпов. Бреанейну. Помнишь такого? Кагуя замерла. Её голубые глаза, обычно спокойные, расширились. — Бреанейн? Четвёртый уровень? — Он самый, — кивнула Куруми. — И ещё шестерым его людям. Второго и третьего уровня. За несколько секунд. В ложе стало тихо. Все взгляды обратились к Куруми. — Рассказывай, — сказала Алиса, и в её голосе не было приказа, но было что-то, что не терпело возражений. Куруми лукаво улыбнулась, положила палец на щёку и сделала вид, что задумалась. — Ну... — протянула она, — говорят, это произошло в заведении «Эросион». Там, где работают девочки Афродиты. К этому заведению пришли люди Плутоса. Семь человек. Хотели... ну, вы понимаете, что хотели. Она сделала паузу, и в этой паузе повисло напряжение. — И что? — спросила Мио, и её голос дрогнул. — А то, — Куруми улыбнулась, и в её улыбке было что-то опасное, — что на пороге этого заведения стоял мужчина. Обычный охранник, как все думали. Просто мужчина в простой одежде, с белыми волосами и алыми глазами. — Алыми глазами? — переспросила Алиса, и её голос стал тише. — Самыми алыми, — кивнула Куруми. — И этот мужчина, этот охранник, этот... никто, как о нём говорили, вышел против семерых. Один. Без оружия. Без доспехов. — И? — выдохнула Мио. — И разобрался с ними за несколько секунд, — Куруми говорила медленно, смакуя каждое слово. — Первому рубанул по глазам. Второму раздробил горло. Третьего отправил в стену. Четвёртому размозжил лицо тремя ударами. Пятого и шестого схватил за горло, поднял и сжал, пока они не отключились. Она замолчала. В ложе было тихо. Даже Кагуя Ямай, которая всегда находила что сказать, замерла, раскрыв рот. — А Бреанейн? — тихо спросила Алиса. — А Бреанейн, — Куруми усмехнулась, — отрубил кисти. Сломал ногу. Заставил кричать извинения перед всем заведением. А потом впечатал его головой в камень. — Боги... — прошептала Мио, прижимая руки к груди. — А потом, — Куруми подняла палец, — этот мужчина вернулся на свой пост. В крови. И стоял, не двигаясь, как будто ничего не случилось. Она откинулась на спинку кресла и мечтательно вздохнула. — Женщины, которые это видели... о-о-очень живописно описывали его. Ярко. Пугающе. И очень, очень подробно, что пугает. Меня даже в дрожь бросили от описания. Кагуя Годзёно, сидевшая рядом, тоже вздохнула. Мечтательно. — Такой мужчина, — сказала она, и в её голосе слышалось что-то, чего никто из присутствующих не слышал никогда. Восхищение. И желание. — Защитил невинных женщин. Без страха вышел против группы авантюристов. Не дрогнул. Не отступил. — И при этом, — добавила Куруми, — он ещё и готовит. И шьёт. И, по слухам, делает это лучше любой профессиональной швеи. — Не может быть, — сказала Алиса, но в её голосе слышалось сомнение. — Может, — кивнула Куруми. — Я проверяла. Женщины из «Эросиона» вчера ели его стряпню. Они до сих пор в себя прийти не могут. И платья, которые он починил... говорят, лучше новых. Астрея и Мио переглянулись. В их глазах читалось одно и то же: такой человек, который защитил невинных, который без страха выступил против бандитов, который, по слухам, обладает невероятной силой и при этом скромен и трудолюбив... он был именно тем, с кем они хотели встретиться. Ещё одним человеком, после Багрового Дьявола, которого они ждали. — Они говорят, он не поддаётся на уговоры, — упомянула Кагуя. — Ни на какие. Даже самые... щедрые. В ложе снова стало тихо. Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего Рю Лайон, сидевшая напротив, невольно сжала рукоять меча. — Кагуя, — сказала эльфийка, и её голос прозвучал резче, чем она хотела, — что ты такое говоришь? Это же... это же неприлично! — Неприлично? — Кагуя Годзёно повернулась к ней, и её темно-розовые глаза сверкнули. — Ах, Рю, Рю... ты всегда была такой правильной. Такой... бесполезной. — Я НЕ БЕСПОЛЗНАЯ! — взвилась эльфийка, вскакивая с места. Её лицо, обычно спокойное, покрылось румянцем, небесных голубых глазах метали молнии. — Я просто считаю, что не нужно... облизываться и говорить постыдные слова! Про какого-то... какого-то... — Какого-то мужчину, который одним своим существованием заставляет женщин терять голову? — закончила за неё Кагуя, и её улыбка стала шире. — О, Рю, не будь такой наивной. Красота — это сила. А сила... её нужно уважать. И изучать. Совершенно верно. — Ты... ты... — эльфийка не могла подобрать слов. — Ах, — Кагуя вздохнула, — если бы ты видела, как Куруми описывала этого мужчину. Как он стоял, весь в крови, и его глаза... его глаза горели... Это искусство. Чистое искусство. — Я... я... — Рю Лайон открыла рот, закрыла, снова открыла. — Может, тебе стоит брать пример с другого Рю? — вдруг сказала Кагуя, и в её голосе послышались лукавые нотки. — Тот, кажется, знает, как произвести впечатление на женщин. — Что?! — взвилась эльфийка. — Ты сравниваешь меня с каким-то... с каким-то... — С мужчиной, который за одну ночь осчастливил восемь женщин? — подхватила Кагуя. — И после этого они едва ходили и сияли? И до сих пор вспоминают его с трепетом? О, это впечатляет. Очень впечатляет. — КАГУЯ! — заорала Рю Лайон, и её лицо стало пунцовым. — Я НЕ БУДУ БРАТЬ ПРИМЕР С КАКОГО-ТО РАЗВРАТНИКА! — Развратника? — Кагуя приподняла бровь. — А разве защищать невинных — это разврат? А спасать пленников — это разврат? А наказывать тех, кто обижает слабых — это разврат? — Я.… я не о том! — Рю Лайон топнула ногой. — Я о.… о... — О том, как он провёл ночь с восемью женщинами? — закончила за неё Кагуя. — Ах, Рю, Рю. Это же не разврат. Это... подвиг. И если хоть половина из того, что о нём говорят, правда, то этот мужчина заслуживает не осуждения, а.… восхищения. — Ты... ты... — эльфийка уже не могла говорить, только открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. — Я впечатлена, — сказала Кагуя, и её голос стал мягче, почти нежным. — Даже если это просто слухи. Даже если это просто глупые сплетни. Но если это правда... если всё это правда... — Мечтаешь, мечтаешь, — махнула рукой Куруми. — Мы все мечтаем. Я, например, очень хочу с ним поговорить. Спросить, как он это делает. Если хоть капля этих слухов правдива... — она сделала паузу и мечтательно закатила глаза, — о-о-о, это будет лучший разговор в моей жизни. — Ты права, — Кагуя Годзёно кивнула, и её голубые глаза загорелись. — Если это правда... если он действительно такой... то это меняет всё. Они переглянулись. И в их глазах блеснул огонь. Тот самый огонь, от которого у всех, кто его видел, пробегали мурашки. Огонь охотников, учуявших добычу. Огонь исследователей, нашедших нечто новое. Огонь женщин, заинтересовавшихся мужчиной. Астрея и Мио, сидевшие рядом, вздохнули. Обречённо. Они знали, что если Куруми и Кагуя что-то задумали, их уже не остановить. И если этот таинственный мужчина действительно существует, они будут его искать. И найдут. — Кагуя, — вдруг спросила Алиса, поворачиваясь к Кагуе Годзёно, — ты знаешь кого-то с фамилией Санг? Он ведь с Дальнего Востока, как и ты. Кагуя Годзёно покачала головой. Её лицо, обычно такое спокойное, стало серьёзным. — Нет, — сказала она. — Я никогда не слышала о такой фамилии. Но Дальний Восток велик. И многие семьи хранят свои имена в тайне. Возможно, он из тех, кто не ищет славы. — Или, — добавила Куруми, — он сам создаёт себе имя. И славу. Они снова замолчали, и в этой тишине раздался голос Кагуи Ямай. — Абсолют! — воскликнула она, вскакивая с места, и её плащ взметнулся за спиной. — Я, Кагуя Ямай, носительница Schwarzer Sturm (Чёрной Бури), жажду встретиться с этим воином! Я хочу спросить его о его деяниях! Я хочу узнать тайну его силы! Я хочу... Она перевела дух и сделала шаг вперёд, её глаза горели фанатичным огнём. — Я хочу бросить ему вызов! В битве, что потрясёт основы мироздания! Kanon! — Кагуя, — ровным голосом сказала Юдзуру, сидевшая рядом. — Анализ: ты не можешь бросить вызов человеку, которого не видела. Итог: прекрати. — Не прекращу! — Кагуя упёрла руки в бока. — Моё сердце горит! Моя душа требует битвы! Feuer! — Юдзуру тоже хочет, — добавила Юдзуру, и в её голосе, обычно таком ровном, послышалось что-то, похожее на упрямство. — Желание: встретиться с воином. Причина: его подвиги впечатляют. Юдзуру считает, что он достоин внимания. — И Юдзуру, и Кагуя хотят, — кивнула сестра. — Мы бросим ему вызов! В битве! В бою! В... — В чём? — спросила Алиса, и в её голосе слышалась веселья. — В чём угодно! — Кагуя развела руками. — В приготовлении пищи! В стрельбе из лука! В игре в шахматы! В... — В чём? — переспросила Куруми, и её бровь поползла вверх. — В чём-нибудь! — Кагуя на мгновение задумалась, но потом тряхнула головой. — Главное — битва! Kampf! — Юдзуру готова, — кивнула младшая сестра. — Юдзуру победит в любой битве, кроме кулинарной. Кулинария: слабое место. — Я и в кулинарии победила бы! — возразила Кагуя, но в её голосе не было уверенности. — Сестра, — Юдзуру повернулась к ней, и её лицо оставалось непроницаемым. — Напоминание: прошлый раз, когда ты пыталась приготовить рис, Юдзуру пришлось вызывать пожарных. — Это была... стратегическая жертва! — Кагуя покраснела. — Я проверяла, насколько быстро сработает магическая защита дома! — Ложь, — отрезала Юдзуру. — Ты забыла выключить плиту. В ложе повисла тишина. А потом все, кроме богинь, рассмеялись. Алиса утирала слёзы, Куруми и Кагуя Годзёно смеялись, прикрывая рты руками, даже Рю Лайон не удержалась и прыснула. Астрея и Мио переглянулись и, не сговариваясь, вздохнули. Обречённо. Представляя битву, которая может закончиться чёрт знает чем. Или приготовлением пищи. Или игрой в шахматы. Или чем-то ещё, что эти двое назовут «битвой». — Кагуя, — сказала Алиса, когда смех утих, — ты не можешь бросить вызов человеку, которого не видела. — Увижу! — упрямо сказала Кагуя. — Он же здесь! На турнире! Я найду его! И брошу вызов! — И что ты скажешь? — спросила Куруми, и в её голосе слышалась насмешка. — Я скажу... — Кагуя задумалась, потом выпрямилась, подняла руку и произнесла с максимальным пафосом: — Achtung! Я, Кагуя Ямай, носительница Schwarzer Sturm, вызываю тебя на битву! Во имя чести! Во имя справедливости! Во имя... — Во имя чего? — спросила Юдзуру. — Во имя всего святого! — закончила Кагуя и гордо вскинула голову. Астрея и Мио снова переглянулись. В их глазах читалось одно: этот турнир будет долгим. Очень долгим. А внизу, на арене, загремели трубы. Турнир начинался. И все взгляды обратились к воротам, из которых вот-вот должны были появиться участники. — Начинается, — тихо сказала Алиса. — Да, — ответила Куруми, и её разноцветные глаза загорелись. — Начинается. Кагуя Ямай, забыв о пафосе, привстала на цыпочки, всматриваясь в арену. Юдзуру выпрямилась, и её фиолетовые глаза, обычно безразличные, сузились. Рю Лайон, всё ещё красная, но уже успокоившаяся, взяла свой меч и встала ровнее. Алиса улыбнулась и откинулась на спинку кресла. Астрея и Мио сидели, выпрямившись, и их лица были серьёзны. Они ждали. Ждали того, кто, возможно, изменит их город. Или хотя бы попытается. — Пусть справедливость будет на его стороне, — тихо сказала Астрея. — И милосердие, — добавила Мио. Ложа семьи Афродиты и Иштар была самой… откровенной в Колизее. И дело было не в убранстве — хотя розовый шёлк, золотые подушки и хрустальные вазы с живыми цветами говорили о вкусе, не терпящем компромиссов. Дело было в атмосфере. В воздухе, пропитанном ароматом дорогих духов и чего-то ещё, того самого, что заставляло мужчин забывать свои имена, а женщин — желать. Здесь даже свет казался мягче, теплее, интимнее. Здесь правила балом сама страсть. Афродита сидела в центре, откинувшись на подушки, и в её позе было столько расслабленной, ленивой грации, что казалось, она не ждёт турнира — она ждёт поклонника, который приползёт на коленях с букетом роз. Её золотистые волосы струились по обнажённым плечам, лёгкое платье нежно-розового цвета было таким прозрачным, что не скрывало ничего, а точнее — намекало на всё. Она вертела в руках бокал с вином, и её губы, накрашенные в цвет спелой вишни, то и дело припадали к краю. Рядом, на отдельном диване, расположилась Иштар. Её поза была менее томной, но от этого не менее опасной. Тёмно-фиолетовые волосы разметались по подушкам, аметистовые глаза горели хищным, оценивающим огнём. На ней был её обычный наряд — откровенный, вызывающий, единственный кусок красно-оранжевой ткани, едва прикрывающий грудь, и парео в тон. Она тоже пила вино, но её взгляд был устремлён на арену, туда, где вот-вот должны были появиться участники. — Десять миллионов на Багрового Дьявола, — сказала Иштар, не отрывая взгляда от арены. — Он выиграет первый этап. Без вопросов. — Двадцать, — лениво ответила Афродита, — и он пройдёт в финал. Может быть, даже выиграет. — Выиграет? — Иштар усмехнулась. — Ты слишком оптимистична. В финале будут авантюристы из семей Локи, Фреи, Кагуи, Плутоса и Зевса. Вторые и третьи уровни. А он — без Фалны. — Он — Багровый Дьявол, — парировала Афродита, и в её голосе послышались нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «я знаю, о чём говорю». — Тот, кто уничтожил сотню бандитов и третьего уровня. Тот, кто... — Тот, о ком ходят слухи, — перебила Иштар, но в её голосе не было насмешки. — И я хочу проверить, правдивы ли они. Она отставила бокал и повернулась к подруге. — Кстати, я уже отправила амазонку. Организовать встречу. После турнира. — Встречу? — Афродита приподняла бровь, и на её губах заиграла улыбка. — Ты так уверена, что он согласится? — Он наёмник, — Иштар пожала плечами. — Ему нужно имя. Репутация. Деньги. А у нас — и то, и другое, и третье. И если он действительно так хорош, как о нём говорят... — То он будет очень полезен, — закончила Афродита, и её глаза блеснули. Они переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: охота началась. За спиной Афродиты, на полшага позади, стояла Альбедо. Её фигура была величественной и пугающей одновременно. Очень длинные иссиня-чёрные волосы ниспадали до самого пола, на макушке выделялась торчащая прядь, придавая её силуэту что-то демоническое. Бледная кожа и золотистые глаза с вертикальными зрачками смотрели на мир с холодной, оценивающей грацией. Из висков плавно изгибались вверх два светлых рога, напоминающие корону — знак её природы, знак её силы. Она была облачена в длинное белое облегающее платье с открытыми плечами и золотыми переплетениями на груди, пышная юбка которого расширялась книзу, образуя множество оборок. На талии и бёдрах виднелись золотые декоративные элементы, оставляющие открытыми небольшие участки кожи, а шею украшало золотое ожерелье-воротник с бирюзовым камнем. Руки скрывали длинные белые перчатки с оборками у локтей. Но самое впечатляющее — огромные чёрные крылья с густым оперением, распахнутые из области талии. Они создавали внушительный и властный силуэт, подчёркивая её демоническое величие и холодную элегантность. Она стояла неподвижно, как статуя, и её золотистые глаза следили за богинями с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «спокойное ожидание». Она слушала. Запоминала. И ждала своего часа, чтобы доложить то, что знала. — Госпожа, — сказала Альбедо, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, прозвучал в тишине ложи, как шелест крыльев. — У меня есть новости. Не о Багровом Дьяволе. О другом. — О другом? — Афродита повернулась к ней, и в её глазах зажёгся интерес. — Что может быть интереснее, чем он? — Возможно, ничего, — Альбедо чуть склонила голову, и её рога блеснули в свете магических светильников. — Но я слышала, что в «Эросионе» появился новый работник. — В «Эросионе»? — Иштар усмехнулась. — Марика наняла кого-то нового? Это важно? — Важно, — Альбедо не повысила голоса, но в нём появились нотки, заставившие обеих богинь замереть. — Этот человек устроился на три должности сразу. Охранник, швея и повар. Тишина. Афродита и Иштар переглянулись. В их глазах читалось непонимание. Швея? Повар? В борделе? — Охранник — понятно, — медленно сказала Иштар. — Но швея и повар? Это что, какая-то шутка? — Не шутка, — Альбедо покачала головой, и её длинные волосы колыхнулись. — По слухам, этот человек готовит так, что женщины из «Эросиона» до сих пор не могут прийти в себя. Говорят, его стряпня — божественна. А шьёт он лучше, чем оригинальная работа. Платья, которые он починил, выглядят как новые. Даже лучше. Афродита, которая до этого лениво потягивала вино, медленно поставила бокал на столик. Её глаза, розовые, как лепестки роз, расширились. — Три должности? — переспросила она, и в её голосе появилось то, чего Альбедо не слышала никогда. Не просто интерес. Голод. — Охранник, швея и повар? В одном лице? — Да, госпожа, — кивнула Альбедо. — И он делает это хорошо? — спросила Иштар, и её голос стал ниже, интимнее. — По слухам — лучше всех, — ответила Альбедо. — Женщины и даже мужчины описывают его как... — она сделала паузу, подбирая слова, — невероятно красивого. Спокойного, как лёд. И смертоносного, как сама смерть. Глаза Афродиты, которые и без того горели нездоровым интересом, теперь вспыхнули так, что, казалось, могут прожечь дыру в реальности. Её пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались. Губы приоткрылись. — Я должна увидеть его, — прошептала она. — Обязательно. Я должна встретиться с Марикой. Во что бы то ни стало. — Афродита, — Иштар усмехнулась, но в её усмешке не было насмешки. — Ты и Багрового Дьявола хочешь увидеть, и этого таинственного работника. У тебя уже два кандидата. — Два? — Афродита повернулась к ней, и её улыбка стала опасной. — Посмотрим. Может, это один и тот же человек. Иштар открыла рот, чтобы ответить, но Альбедо не дала ей этого сделать. — Госпожа, — сказала она, и в её голосе появились нотки, которые заставили обеих богинь замереть, — есть ещё одна новость. Более важная. — Говори, — приказала Афродита, и её лицо стало серьёзным. — Семья Плутоса, — Альбедо говорила медленно, чеканя каждое слово, — планировала устроить неприятности для «Эросиона». Насколько я знаю, они собирались послать туда своих людей. Чтобы... навести порядок. Лицо Афродиты похолодело. Её глаза, ещё секунду назад горевшие огнём желания, стали ледяными. — Что? — спросила она, и в её голосе не было и следа прежней томности. — Что значит «навести порядок»? — То, что обычно, — ответила Альбедо. — Угрозы, запугивание, насилие. Они хотели показать Марике, кто в Орарио хозяин. — И? — выдохнула Иштар. — И этот охранник, — Альбедо сделала паузу, и её золотистые глаза блеснули, — этот работник, который устроился на три должности... он вышел против них. Один. Без оружия. Без доспехов. Тишина стала абсолютной. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать. — Семеро, — продолжила Альбедо. — Шестеро из них второго и третьего уровня. Один — четвёртый уровень. Золотой столп. Бреанейн. — Бреанейн? — переспросила Иштар, и её голос дрогнул. — Я знаю его. Он не слабак. — Был, — сказала Альбедо. — Что значит «был»? — спросила Афродита. Охранник «Эросиона», — Альбедо говорила медленно, смакуя каждое слово, —Он лишил его рук. И сломал ногу. И достоинства. Его люди — кто ослеп, кто лишился рассудка, кто теперь будет дышать через трубку. А этот мужчина... — она сделала паузу, и её губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка, — он просто вернулся на свой пост. И стоял там, как будто ничего не случилось. В крови. Спокойный. Как лёд. Смертоносный. Как сама смерть. Афродита замерла. Её лицо, ещё минуту назад такое живое, сейчас было бледным. Но в глазах... в глазах горел такой огонь, что даже Альбедо, привыкшая ко многому, на мгновение почувствовала холодок. — Он... — прошептала Афродита, и её голос сорвался. Она сжала бёдра так, что побелели костяшки. Закусила губу. — Он... — Красив? — закончила за неё Иштар, и в её голосе слышалось то же, что и у подруги. — Невероятно красив, — подтвердила Альбедо. — По словам женщин, которые это видели. Спокойный. Холодный. Идеальный. Афродита медленно выдохнула. Её дыхание было прерывистым, грудь вздымалась, и в этом движении было что-то, от чего у любого мужчины остановилось бы сердце. — Я должна зайти к Марике, — сказала она, и в её голосе не было и тени сомнения. — Обязательно. Я должна узнать про этого... этого красавчика. Кто он. Откуда. Чего хочет. — А как же Багровый Дьявол? — спросила Иштар, и в её голосе слышалась лёгкая насмешка. — Багрового Дьявола я сегодня встречу, — отрезала Афродита. — А этот... этот мужчина... — она замолчала, и её глаза, розовые, как лепестки роз, загорелись. — Теперь у меня две цели. Две. И я получу обе. — Обе? — Иштар усмехнулась. — Ты думаешь, они разные? Афродита посмотрела на неё. В её взгляде было что-то новое. Что-то, что Иштар не видела никогда. Уверенность. И голод. Она откинулась на подушки, и её лицо снова стало томным, расслабленным. Но глаза... глаза горели. И этот огонь был страшнее любого пламени. — Интересен, — сказала Афродита, и её глаза засияли ещё ярче. — Очень интересен. Она подняла бокал с вином, сделала глоток, и на её губах заиграла та самая улыбка, от которой у смертных останавливалось дыхание. — Теперь у меня не две цели, — внезапно сказала она, и в её голосе слышалось предвкушение. — У меня их три. — Три? — удивилась Иштар. — Багровый Дьявол, таинственный охранник и... — И встреча с Марикой, — закончила Афродита. — Чтобы узнать всё о её новом работнике. О его лице. О его теле. О его... талантах. Она облизнулась. Медленно. С чувством. Иштар, наблюдавшая за ней, сделала то же самое. — Ты невыносима, — сказала она, но в её голосе слышалась улыбка. — Я просто живу полной жизнью, — парировала Афродита. — И сегодня, кажется, будет очень полный день. Она снова повернулась к арене, и её глаза, розовые, как лепестки роз, загорелись. Внизу, на арене, уже собирались участники. Турнир начинался. — Альбедо, — позвала Афродита, не отрывая взгляда от арены. — Да, госпожа? — Сделай так, чтобы после турнира у меня было всё, что нужно для встречи. С Багровым Дьяволом. С Марикой. И с этим... этим мужчиной. Поняла? — Поняла, госпожа, — кивнула Альбедо, и на её губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Она знала: эта охота будет долгой. И интересной. И, возможно, она принесёт плоды, которых никто не ожидает. Ложа семьи Ооцуцуки и Афуреи располагалась в северной части Колизея, в стороне от шумных лож богинь-торговцев и откровенных убранств Афродиты. Здесь было холодно. Буквально. Не тот холод, что бывает в зимний день, а тот, древний, пронизывающий, который заставлял невольно поёживаться даже привыкших ко всему авантюристов. Белый мрамор, серебряные узоры, лёгкий, едва уловимый аромат горного воздуха и... чего-то ещё. Чего-то, что не поддавалось описанию, но что чувствовалось кожей. Здесь сидела та, чей третий глаз видел сквозь миры. Кагуя Ооцуцуки сидела в центре, выпрямившись, как статуя древней богини. Её длинные белые волосы струились вокруг неё, словно живое облако света, бледная, почти фарфоровая кожа казалась выточенной из лунного камня, а мягкие лавандовые глаза смотрели на арену с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «вечное спокойствие». Третий глаз на её лбу был открыт. Не полностью — только чуть-чуть, едва заметная щёлочка, но даже этого было достаточно, чтобы те, кто знал Кагую, поняли: она ищет. Она видит. Она знает. — Он здесь, — тихо сказала Кагуя, и её голос, мелодичный, как перезвон далёких колокольчиков, прозвучал в тишине ложи. Рядом с ней, в кресле, которое казалось слишком маленьким для её фигуры, сидела Эсдес. Высокая, властная, с осанкой, которая кричала о превосходстве, не требуя слов. Её очень длинные, прямые волосы светло-голубого цвета спадали до самых голеней, ледяные глаза того же оттенка смотрели на арену с выражением, которое можно было назвать только одним словом — скука. Она сидела, скрестив ноги, упираясь рукой в подлокотник, и её пальцы лениво барабанили по дереву. На груди, чуть ниже шеи, виднелась чёрная татуировка — символ её силы, знак того, что она не просто человек, а нечто большее. Нечто, что заставляло даже богов дважды подумать, прежде чем встать у неё на пути. На ней был белый двубортный мундир с чёрным воротником и широкими лацканами, плечи украшены чёрными деталями, руки защищены длинными чёрными перчатками. Талию охватывал широкий чёрный пояс с массивной серебристой пряжкой в форме креста. Низ наряда состоял из очень короткой белой юбки, переходящей в высокие белые сапоги-чулки, верх которых украшали чёрные вставки со шнуровкой крест-накрест. Белая офицерская фуражка с чёрным козырьком и тёмным символом по центру завершала образ, придавая ему военную строгость и ледяную элегантность. — Он? — переспросила Эсдес, и в её голосе, низком, с лёгкой хрипотцой, послышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «наконец-то». — Замечательно. Наконец-то увижу этого «Дьявола», про которого столько говорили в нашей семье. — Она лениво потянулась, и её волосы колыхнулись, как волны ледяного моря. — Надеюсь, он не разочарует. Кагуя покосилась на своего капитана. Всего на мгновение, но этого мгновения хватило, чтобы почувствовать то, что она чувствовала всегда, когда находилась рядом с Эсдес. Холод. Не тот, что бывает от ветра или от снега. Другой. Тот, что исходит от существа, для которого чужие жизни — не более чем льдинки, которые можно растопить или раздавить, не задумываясь. Кагуя ничего не сказала. Она просто вернулась к наблюдению за ареной. Справа от них, на отдельном диване, расположилась Афурея. Богиня исцеления выглядела сегодня особенно элегантно — на ней было жемчужно-белое платье с глубоким декольте, тонкие очки в чёрной оправе подчёркивали её ярко-зелёные глаза, прекрасней любого изумруда. Маленькая родинка под левым глазом добавляла шарма. Она смотрела на арену с любопытством, в её взгляде чувствовалось ожидание — не то, что бывает у зрителей, пришедших на развлечение, а то, что бывает у врача, ожидающего новых пациентов. — Скоро начинается, — сказала она, поправляя очки. — Интересно, сколько сегодня будет травм? Она повернулась вправо, туда, где на широком кресле, развалившись с таким видом, будто она здесь единственная, кто имеет право на отдых, сидела её капитан. Цунаде выглядела так, будто турнир был для неё не более чем поводом выпить хорошего саке и не думать о работе. Её длинные светлые волосы были собраны в два низких хвоста, пронзительные светло-карие глаза смотрели на мир с ленивой, чуть насмешливой уверенностью. Фиолетовый ромбовидный символ на лбу — знак её силы, знак того, что она может исцелить почти любую рану, но сегодня ей было просто лень. На ней было традиционное светло-зелёное хаори, наброшенное поверх серой приталенной безрукавки с глубоким вырезом, подпоясанное широким синим поясом-оби. Короткие тёмные брюки, открытые чёрные сандалии на каблуке — она выглядела так, будто только что вышла из своего кабинета, где проиграла в карты очередную зарплату. — Цунаде, — позвала Афурея, и в её голосе слышалось терпение, выработанное годами, — мои люди готовы к непредвиденным и острым обстоятельствам? — Мне всё равно! — отмахнулась Цунаде, отпивая саке из небольшой чашки. — Главное, у меня отдых появился! Ха-ха-ха! — Она рассмеялась, запрокинув голову, и в этом смехе было столько беззаботности, что даже Эсдес, сидевшая напротив, чуть заметно улыбнулась. — Я так понимаю, это «да», — вздохнула Афурея, но на её губах появилась улыбка. Она взяла свой бокал, отпила глоток и приготовилась наслаждаться. — Надеюсь, не будет того же, что и два дня подряд от этих ублюдков из семьи Плутоса, — сказала она, и в её голосе послышалась усталость. — Достали уже. — Да, но кто же мог нанести такие страшные раны? — тихо спросила Афурея, обращаясь то ли к себе, то ли к капитану. — Я таких травм давно не видела. — Плевать, — отмахнулась Цунаде, снова поднося чашку к губам. — Главное, что теперь они немного успокоятся. Хотя бы на время. Кагуя, сидевшая слева, услышала их разговор. Её третий глаз, всё ещё полуоткрытый, чуть заметно дрогнул. Она повернулась к Афурее, и в её лавандовых глазах зажёгся интерес — тот самый, который появлялся, когда она чувствовала нечто необычное. — О чём вы? — спросила она, и её голос был спокоен, но в нём чувствовалось любопытство. Афурея помедлила, потом отставила бокал и повернулась к богине с Дальнего Востока. — Два дня назад, — начала она, и её голос стал тише, — к нам в больницу привезли троих. Из семьи Плутоса. Все трое — второго уровня. — Второго уровня? — переспросила Эсдес, и её ленивая поза вдруг стала более собранной. Она чуть подалась вперёд, и в её ледяных глазах зажёгся огонь. — Рассказывай. Афурея кивнула. — Первый, — сказала она, — получил удар в живот. Не ножом, не мечом. Просто... удар. Но такой силы, что внутренние органы были раздавлены. Печень, селезёнка, почки — всё превратилось в кашу. Мои старшие целители провели у его постели шесть часов. Шесть часов, чтобы собрать его заново. Он едва выжил. Если бы его привезли на минуту позже... Она замолчала, и в её глазах мелькнула тень того, что она видела в тот день. — А второй? — спросила Кагуя, и её третий глаз чуть приоткрылся шире. — Второй, — Афурея вздохнула, — получил удар по лицу. Пять следов. От когтей. Глубоких. Они прошли через кожу, через мышцы, задели кости. Один глаз был выбит, второй повреждён. Мои люди едва справились — пришлось использовать магию высшего уровня, чтобы восстановить ткани. Лицо мы собрали, но шрамы останутся навсегда. И зрение... зрение он потерял на один глаз. На второй — почти. — А третий? — спросила Эсдес, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «интерес». — Третий, — Афурея покачала головой, — получил удар дубинкой по голове. Один удар. Но такой, что череп треснул в трёх местах. Мы вытащили его, но... — она сделала паузу, подбирая слова, — он уже никогда не будет прежним. Разум угас. Теперь он просто... тело. Которое дышит. В ложе повисла тишина. Даже Цунаде, которая до этого лениво потягивала саке, отставила чашку. — А потом, — продолжила Афурея, и её голос стал ещё тише, — через несколько часов после этого принесли ещё семерых. Тоже из семьи Плутоса. Шестеро — второго и третьего уровня. И один... один — четвёртый. Золотой столп. — Бреанейн? — спросила Кагуя, и её третий глаз открылся полностью. — Да, — кивнула Афурея. — Ему отрубили кисти. Раздробили ногу. И.… — она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх, — его лицо. Его лицо было... неузнаваемо. Мои старшие дети работали над ним всю ночь. Всю ночь, Кагуя. Чтобы он просто остался жив. — А остальные? — спросила Эсдес, и в её голосе появились нотки, которые Афурея не слышала никогда. Уважение. К неизвестному. — Остальные... — Афурея покачала головой. — Один ослеп. Другой лишился рассудка. Третий теперь будет дышать через трубку. Четвёртый... четвёртый, пожалуй, самый везучий — у него сломано несколько рёбер и выбиты зубы. Но он жив. Все живы. Но никто из них не будет прежним. Она замолчала, и в этой тишине было слышно, как потрескивают свечи. — Кто бы это ни сделал, — сказала Эсдес, и на её губах появилась улыбка, — он проделал отличную работу. Кагуя, которая всё это время слушала, не перебивая, наконец повернулась обратно к арене. Её третий глаз закрылся, но она знала — он будет смотреть. Всегда. — Кто бы это ни был, — тихо сказала она, — он здесь. — Здесь? — переспросила Цунаде, и в её голосе появилось любопытство. — На турнире? — Да, — ответила Кагуя, и её голос был спокоен, как поверхность мёртвого озера. — Я чувствую его. Того, кто это сделал. В ложе снова стало тихо. Афурея и Цунаде переглянулись. Эсдес улыбнулась — улыбнулась так, что у сидевших рядом мурашки побежали по коже. — Тогда, — сказала она, откидываясь на спинку кресла, — этот турнир будет интереснее, чем я думала. — Интереснее, — согласилась Кагуя, и её глаза, лавандовые, как утренний туман, смотрели на арену, где вот-вот должны были появиться участники. — И мы увидим, кто он. И чего стоит. Афурея взяла свой бокал, но пить не стала. Она смотрела на арену, и её зелёные глаза, прекрасней любого изумруда, были полны того, что трудно было назвать иначе, чем «ожидание». — Если он сделал это с людьми Плутоса, — тихо сказала она, — значит, он либо безумец, либо... либо он не боится их. Или кого-то ещё. — Или, — добавила Цунаде, снова беря чашку с саке, — ему просто плевать. На них. На всех. На всё. Она отпила глоток и ухмыльнулась. — Мне такой нравится. — Тебе все нравятся, кто не ноет, — фыркнула Афурея. — А что? — Цунаде развела руками. — Ноющие пациенты — это моя работа. А не ноющие... — она сделала паузу и усмехнулась, — это отдых. Эсдес, сидевшая напротив, услышала этот разговор и усмехнулась. — Отдых — это когда враги падают, не успев понять, что их убили, — сказала она, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «ностальгия». — Надеюсь, сегодня я увижу что-то подобное. — Ты всегда хочешь увидеть что-то подобное, — заметила Кагуя, не оборачиваясь. — Потому что это красиво, — ответила Эсдес, и в её голосе не было и тени сомнения. — Сила, проявленная в чистом виде. Без пощады. Без колебаний. Это искусство. — Ты ужасна, — сказала Афурея, но в её голосе не было осуждения. — Я просто честна, — парировала Эсдес. Трибуны Колизея гудели, как потревоженный улей. Десятки, сотни, тысячи голосов сливались в единый, всепоглощающий рокот, который, казалось, сотрясал самые стены этого древнего сооружения. Флаги развевались на ветру, торговцы сновали между рядами, выкрикивая цены на снедь и воду, дети визжали, пытаясь пролезть поближе к перилам, а взрослые спорили, делали ставки, пересказывали слухи, которые за последние дни обросли такой плотью, что от правды в них не осталось и следа. В восточной части среди людей расположились три богини. Не те, чьи ложи были отделаны золотом и шёлком, не те, за чьими спинами стояли десятки авантюристов высочайших уровней. Просто три женщины, которые пришли посмотреть на то, что должно было стать главным событием года. Гестия сидела на самом краю, вжавшись в себя так, будто надеялась стать невидимкой. Её длинные чёрные волосы были собраны в два хвоста, перехваченные синими лентами, одетая в свое любимое короткое белое платье. Она смотрела на трибуны, на море голов, на флаги, на ложу Геры, на ложу Фреи, на ложу Плутоса, и её глаза становились всё больше и больше. — Это... это... — прошептала она, не в силах подобрать слова. — Это сколько же людей собралось?! — По разным оценкам, — лениво ответила Гефест, сидевшая рядом, — от десяти до пятнадцати тысяч. Может, больше. Я такого скопления не припомню. Кузнечная богиня выглядела сегодня непривычно — без своего рабочего фартука, без молота в руке. Короткие ярко-красные волосы были аккуратно уложены, чёрная повязка на правом глазу сидела ровно, а на ней было элегантное красное вечернее платье с открытыми плечами и длинные белые перчатки. Она смотрела на арену, и её карий глаз, обычно такой спокойный, сейчас горел интересом. — Впервые вижу такое, — добавила она, и в её голосе слышалось удивление. — За всё время, что я в Орарио... такого не было. Даже когда Зевс и Гера собирались в экспедицию, народу было меньше. — Неудивительно, — усмехнулась Деметра, сидевшая справа от Гестии. Её длинные золотисто-медовые волосы были собраны в высокий хвост, оранжевые глаза сияли, а на губах играла довольная улыбка. На ней было элегантное длинное платье нежно-розового цвета с белой отделкой и широким золотым поясом, но главное, что привлекало внимание — огромная плетёная корзина, которую она держала на коленях. Корзина была доверху наполнена выпечкой. Пирожки с мясом и капустой, слоёные язычки, посыпанные сахаром, булочки с корицей, маленькие пирожные, от которых исходил такой аромат, что даже Гефест, привыкшая к запаху металла и гари, невольно сглотнула. — Деметра, — вздохнула Гефест, глядя на корзину. — Ты пришла на турнир или на пикник? — А что? — богиня плодородия невинно захлопала глазами. — Вдруг кто-то проголодается? А я тут как тут. Свежая выпечка, только из печи! — Ты пришла сюда, чтобы кормить зрителей? — не поверила Гестия. — Я пришла, чтобы посмотреть на турнир, — поправила Деметра. — А кормить — это так, по пути. Между делом. — Между делом? — Гефест подняла бровь. — Ты что, собираешься торговать на трибунах? — Торговать? — Деметра прижала руки к груди с видом оскорблённой невинности. — Я дарю! Бесплатно! Чтобы у людей было хорошее настроение! — И чтобы они потом пришли к тебе на рынок? — усмехнулась Гефест. — Ну... — Деметра замялась, но потом улыбнулась. — Это уже приятный бонус. Главное — хорошее настроение! Гестия, глядя на эту перепалку, невольно улыбнулась. Она уже привыкла к тому, что Деметра всегда носила с собой еду, куда бы ни пошла. Однажды богиня плодородия даже притащила на Денатус целый мешок яблок и раздавала их всем желающим, чем вызвала негодование Геры, которая считала, что на таких мероприятиях нужно вести себя достойно. — Ладно, — сказала Гефест. — Давай те лучше обсудим турнир. Допустим, он будет участвовать. Допустим, он пройдёт первый этап. Вопрос в другом: сможет ли он дойти до конца? — А что, есть сомнения? — спросила Гестия. — Есть, — Гефест кивнула на арену, где уже собирались участники. — Среди начинающих авантюристов он, возможно, будет сильнейшим. Но после первого этапа будут другие. Члены семей Аполлона, Кагуи, Плутоса. Даже Зевса, говорят, кто-то остался в городе. — И? — Гестия не поняла. — И он может остановиться, — объяснила Гефест. — Взять первое место среди новичков и не продолжать. Это было бы разумно. Без Фалны, без благословения — рисковать в бою с теми, у кого за плечами годы тренировок и божественная поддержка... это может быть опасно. Она замолчала, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «беспокойство». — Нет, — вдруг сказала Деметра, и её голос был твёрдым. — Что? — удивилась Гефест. — Не остановится, — повторила Деметра. — Я чувствую. Этот человек... он особенный. Он будет идти до конца. — Откуда ты знаешь? — спросила Гестия, и в её голосе слышалось удивление. — Потому что он уже сражался, — ответила Деметра, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «уверенность». — Как говорил Гермес. С третьим уровнем. С монстром второго уровня. И кто знает, с кем ещё он сражался до того, как о нём услышали? Такие люди не останавливаются на полпути. Гефест и Гестия переглянулись. В глазах кузнечной богини читалось сомнение, в глазах богини очага — надежда. — Может, ты и права, — сказала Гефест. — Посмотрим. Она помолчала, потом повернулась к Гестии. — Кстати, Гестия, — сказала она, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «деловой совет», — тебе стоит присмотреться к участникам. Может, кто-то захочет вступить в твою семью. Гестия замерла. Её глаза, обычно такие живые, потускнели. Она опустила взгляд, теребя край платья. — В мою семью? — переспросила она, и в её голосе слышалась горькая усмешка. — Кто захочет вступать в семью богини, у которой даже нормального жилья нет? Которая торгует джагамарукуном на улице, чтобы свести концы с концами? У меня же даже своего особняка нет! — Гестия... — начала Гефест, но та не дала ей договорить. — И что я могу им предложить? — продолжала Гестия, и её голос становился всё громче. — Крышу над головой? У меня её нет! Хорошее снаряжение? Мне самой Гефест делает скидки, и то я еле расплачиваюсь! Тренировки? Я даже полигон арендовать не могу! Она замолчала, тяжело дыша. На её глазах выступили слёзы, но она быстро смахнула их, делая вид, что просто поправляет чёлку. — Никто не захочет вступать в мою семью, — тихо сказала она. — Не сейчас. Гефест и Деметра переглянулись. В глазах кузнечной богини читалась тревога, в глазах богини плодородия — сочувствие. — Гестия, — мягко сказала Деметра, протягивая ей пирожок с корицей. — Вот, возьми. Свежий. С пылу с жару. Гестия подняла глаза. На мгновение ей захотелось отказаться, сказать, что она не маленькая, чтобы её утешали выпечкой, но аромат корицы и свежего теста был таким соблазнительным, что рука сама потянулась к угощению. — Спасибо, — пробормотала она, откусывая маленький кусочек. — Всё будет хорошо, — сказала Деметра, и в её голосе слышалась такая уверенность, что Гестия на мгновение поверила. — Рано или поздно кто-то придёт. Обязательно. Такие, как ты, не остаются одни. — Деметра права, — добавила Гефест. — В конце концов, у тебя есть мы. И если кто-то захочет к тебе присоединиться, я помогу со снаряжением. Со скидкой. Большой скидкой. — Очень большой, — усмехнулась Деметра. — Почти бесплатно. — Почти, — согласилась Гефест, и в её голосе слышалась улыбка. Гестия посмотрела на подруг. На Гефест, всегда такую серьёзную, но сейчас готовую помочь. На Деметру, которая даже на турнир пришла с корзиной, чтобы кого-нибудь накормить. И на её глазах снова выступили слёзы, но теперь это были слёзы благодарности. — Спасибо, — прошептала она. — Вам обеим. — Не за что, — отмахнулась Гефест. — Ты наша. А своих мы не бросаем. — И кормим! — добавила Деметра, протягивая Гестии ещё один пирожок. — Вот, с яблоком. Самые лучшие! Гестия взяла угощение, и на её губах появилась улыбка. Робкая, но искренняя. — А что, — сказала она, откусывая пирожок, — может, и правда кто-то захочет ко мне присоединиться? Мало ли... может, среди этих тысяч найдётся кто-то, кому не нужен особняк и дорогое снаряжение. Кому просто нужен... дом. — Вот именно! — подхватила Деметра. — И если такой найдётся, ты его сразу узнаешь. Я уверена. — Ты всегда во всём уверена, — усмехнулась Гефест. — А что? — Деметра гордо вскинула голову. — У меня хорошая интуиция. И чутьё на людей. Вот увидите, сегодня будет день, который запомнится надолго! — Ты про турнир или про свою выпечку? — спросила Гефест. — Про всё! — рассмеялась Деметра. — И про турнир, и про выпечку, и про то, что Гестия наконец найдёт своих первых членов семьи! — Гестия, ты слышишь? — Гефест повернулась к подруге. — Деметра пророчит тебе успех. Значит, так и будет. — Если бы пророчества Деметры сбывались, — фыркнула Гестия, но в её голосе уже не было прежней горечи, — её урожаи были бы в десять раз больше. — А они и так большие! — возразила Деметра. — Просто я скромная. — Скромная, — повторила Гефест, и в её голосе слышалась усмешка. — Которая притащила на турнир три килограмма выпечки. — Четыре, — поправила Деметра. — И ещё пирог. На всякий случай. — На какой случай? — не поняла Гестия. — А вдруг кто-то из участников проголодается после боя? — Деметра развела руками. — Или победитель захочет отпраздновать? Или проигравший захочет утешиться? — Деметра, — вздохнула Гефест, — ты невыносима. — Я просто заботливая, — парировала богиня плодородия. — Кто, если не я? В этот момент в их сторону направились двое. Миах шёл впереди, и его длинные тёмно-синие волосы, аккуратно уложенные, мягко колыхались на ветру. Тёмно-синие глаза, глубокие и спокойные, смотрели на трибуны с лёгкой, едва заметной улыбкой. На нём была чёрная мантия, ниспадающая до колен, и коричневая накидка, спускающаяся ниже плеч, придающая его фигуре особую, почти монашескую элегантность. Коричневые туфли, мягко ступали по каменным ступеням. Он был красив — той неосознанной, естественной красотой, которая привлекала женщин, даже когда он сам этого не замечал. И сейчас несколько дам из соседних рядов уже косились на него, перешёптываясь и поправляя причёски. Рядом с ним, чуть позади, шёл Такамекадзучи. Его чёрное кимоно, строгое и элегантное, сидело на нём идеально, подчёркивая утончённую мужественность его фигуры. Чёрные волосы, гладко зачёсанные назад, и чёрные глаза, смотревшие на мир спокойно и чуть отстранённо, придавали ему вид человека, который всегда знает больше, чем говорит. Он был прирождённым жиголо — и совершенно не осознавал этого. Его движения были плавными, взгляд — мягким, и даже простое «доброе утро» в его устах звучало так, что женщины невольно замирали. Но сам он относился к этому с лёгким недоумением, искренне не понимая, почему на него так смотрят. За их спинами, выстроившись в ровный ряд, шли шестеро детей семьи Такамекадзучи. Касима Оука, капитан семьи, шёл впереди. Его лицо было серьёзным, а взгляд — сосредоточенным. Он был старшим, и чувствовал ответственность за остальных. Ямато Микото, Хэй Чигуса и Асука в отряде, держалась чуть позади. Микото внимательные и цепкие, уже изучали трибуны, оценивая обстановку. Чигусе нервничала из-за количества людей. Асука поддерживала подругу. Таро и Джиро — мальчишки разного возраста, от семи до восьми, — шли следом, вертя головами во все стороны, пытаясь рассмотреть всё сразу. Таро, самый младший, то и дело тянул Джиро за рукав, указывая то на флаги, то на торговцев, то на огромную арену внизу. — Такамекадзучи! Миах! — воскликнула Деметра, заметив их. Её лицо озарилось искренней радостью. — Какая встреча! Идите к нам! Идите скорее! — Доброе утро, — мягко сказал Миах, подходя ближе. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалось тепло. — Мы надеялись застать вас здесь. — Доброе утро, — добавил Такамекадзучи, и его голос, ровный и спокойный, прозвучал, как аккорд хорошо настроенного инструмента. — Места здесь хорошие. Не возражаете, если мы присоединимся? — Конечно! — хором ответили три богини. Такамекадзучи повернулся к своим детям. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тёплая искра. — Поприветствуйте богинь, — сказал он. Шестеро детей выстроились в ряд. Касима, чуть выступив вперёд, поклонился первым. За ним — Микото. Потом — остальные. — Приветствуем вас, богини Деметра, Гефест и Гестия! — сказали они хором, и в их голосах, несмотря на разницу в возрасте, чувствовалась искренность. — Ой, какие же вы молодцы! — воскликнула Деметра, и её глаза засияли. — Такие хорошие, такие вежливые! Идите сюда, идите! Она вскочила с места, и прежде чем кто-либо успел возразить, схватила Таро, который оказался ближе всех, и прижала к своей пышной груди. — Ай! — пискнул мальчик, и его лицо мгновенно стало пунцовым. Деметра не остановилась. Она перехватила Джиро, потом Асуку, потом Хэя. Каждый из них оказывался в её объятиях на секунду-другую, и каждый выходил оттуда с лицом, напоминающим спелый помидор. — Деметра, — вздохнула Гефест, наблюдая за этой картиной, — ты их задушишь. — Я их обнимаю! — возразила богиня плодородия, не выпуская из рук Микото, которая, будучи девушкой, краснела особенно сильно. — Вы такие худенькие! Вас нужно кормить! Вот, держите! Она отпустила наконец Микото и схватила корзину с выпечкой. Пирожки полетели в руки детям с такой скоростью, что они едва успевали ловить. — Спасибо, богиня Деметра, — пробормотал Оука, у которого в одной руке уже было два пирожка, а в другую только что прилетел третий. — Кушайте, кушайте! — приговаривала Деметра. — Растите большими и сильными! — Она не успокоится, пока всех не накормит, — тихо сказала Гефест Такамекадзучи. — Лучше не спорить. — Я заметил, — ответил бог войны, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Гестия, наблюдая за этой сценой, невольно рассмеялась. Даже в такой день, даже среди тысяч зрителей, Деметра оставалась собой. — Дети, — сказал Такамекадзучи, когда все расселись, — вам будет полезно увидеть сегодняшние бои. Здесь будут авантюристы со всего Орарио. И те, кто пришли издалека. — Издалека? — переспросила Микото, откусывая пирожок. — Есть пару участников, — Такамекадзучи сделал паузу, и его чёрные глаза чуть сузились, — которые пришли с Дальнего Востока. Как и мы. — С Дальнего Востока? — Касима выпрямился. — Кто это? — Пока не знаю, — ответил бог. — Но скоро увидим. Миах, сидевший рядом с Гефест, кивнул. — Я тоже хочу посмотреть на эти бои, — сказал он, и в его голосе слышалось спокойное любопытство. — Говорят, сегодня будет много неожиданностей. — Неожиданностей? — переспросила Гестия, и её глаза расширились. — Слухи ходят разные, — уклончиво ответил Миах, и на его губах появилась лёгкая улыбка. — Я слышал, — добавил Такамекадзучи, — что один из участников уже успел прославиться до турнира. Без Фалны. Без семьи. Один против сотни. Дети переглянулись. Таро, самый младший, открыл рот. — Это правда? — спросил он, забыв про пирожок. — Увидим, — ответил Такамекадзучи, и его чёрные глаза блеснули. — А на кого ставите вы? — спросила Деметра, раздавая пирожки направо и налево. — Я ставлю на этого... Багрового Дьявола, — ответил Миах, и его голос был спокоен. — И я, — добавил Такамекадзучи. — Тогда и мы! — хором сказали дети, и Деметра рассмеялась. — Вот и хорошо! — воскликнула она. — А я ставлю на него целую корзину пирожков! — Ты всегда ставишь на всех, — вздохнула Гефест. — И часто выигрываю! — парировала Деметра. Ложа семьи Локи располагалась в западной части Колизея, на хорошем, но не самом лучшем месте. Не золото и шёлк, как у Геры, не чёрный бархат, как у Фреи. Здесь было просто, но со вкусом — удобные кресла, небольшой столик с закусками и, конечно, целая батарея бутылок с выпивкой. Потому что без выпивки Локи не была бы Локи. Сама богиня развалилась в кресле с таким видом, будто она здесь не на турнире, а в своей любимой таверне после удачного спуска в Подземелье. Короткие ярко-рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, перехваченный чёрной заколкой, и торчали в разные стороны, как у встрёпанного воробья. На ней был её обычный наряд — укороченная синяя кофта с капюшоном поверх чёрного топа с длинными рукавами, очень короткие чёрные шорты, высокие чёрные гольфы выше колена и синие ботильоны. В одной руке она держала кружку с элем, в другой — кусок жареного мяса, и её лукавая улыбка была такой широкой, что, казалось, вот-вот расползётся за уши. — Айс, ты только посмотри на эти трибуны! — воскликнула Локи, с энтузиазмом указывая кружкой на море голов. — Я такого скопления народа даже на Денатусе не видела! А всё из-за какого-то мужика! Ха-ха-ха! Айс, сидевшая рядом, оторвалась от джагамарукуна и посмотрела на богиню своими большими золотистыми глазами. Её длинные золотистые волосы струились по плечам, белая блуза была аккуратно заправлена в синюю мини-юбку, высокие белые чулки блестели в свете утреннего солнца, а на поясе, как всегда, висел меч. Она жевала, и её щёки мило надувались, придавая ей вид маленького хомячка, запасающегося на зиму. — Много людей, — сказала Айс, и в её голосе, обычно таком спокойном, послышалось лёгкое удивление. — Я никогда не видела столько. — Потому что ты всё время в Подземелье, — усмехнулась Локи. — А там, знаешь ли, людей поменьше. Если не считать монстров. — Монстры — не люди, — серьёзно возразила Айс. — Это точно, — согласилась Локи, отпивая эль. — Хотя некоторые люди ведут себя хуже монстров. Риверия, сидевшая по другую сторону от Айс, неодобрительно покосилась на богиню. Высокая эльфийка с длинными нефритово-зелёными волосами и заострёнными ушами сидела с идеальной, аристократической осанкой. На ней был строгий зелёный камзол с золотой отделкой, поверх которого была наброшена длинная белая мантия с золотой застёжкой, дополненная высокими коричневыми сапогами. Она смотрела на Локи с выражением, в котором смешались усталость, раздражение и — где-то глубоко — едва заметная, но тёплая привязанность. — Локи, — сказала Риверия, и её голос был спокоен, но в нём чувствовался холодок, — ты могла бы найти места получше. — Получше? — Локи развела руками, едва не расплескав эль. — А что, эти плохие? Отсюда всё видно! И пиво рядом, и закуски, и... — И все места, — перебила Риверия, — которые получше, уже давно заняты. Самыми богатыми и влиятельными богинями Орарио. Которые, как я слышала, устроили настоящую охоту на этого... «Дьявола». — Охоту? — Локи хмыкнула, и её улыбка стала ещё шире. — Ты видела, кто сидит в ложах? Гера, Фрея, Афродита, Иштар, Лилит, Инари... Да они все там! Как голодные волчицы! А этот бедняга даже не знает, что на него уже открыли сезон! — Сезон? — переспросила Айс, жуя джагамарукун. — Охоты, — пояснила Локи, подмигивая. — Слышала, что некоторые богини уже пообещали заполучить его в свои семьи. А некоторые — в свои постели. — Локи! — возмутилась Риверия, и её уши, обычно такие бледные, слегка покраснели. — Что? Я правду говорю! — Локи отхлебнула эля и довольно крякнула. — Ты только посмотри на Афродиту и Иштар. Они уже, наверное, поделили его на двоих. А Гера... Гера, конечно, виду не подаёт, но я её знаю. Если этот парень действительно так хорош, как о нём говорят, она его не упустит. — Если он действительно так хорош, как о нём говорят, — Риверия сделала паузу, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «скепсис», — то все эти слухи — просто преувеличение. — Преувеличение? — Локи приподняла бровь. — Риверия, ты что, не слышала? Он в одиночку уничтожил третьего уровня. Сотню головорезов в укреплённой крепости. За несколько часов. И спас всех пленных. — Слышала, — кивнула Риверия, и её лицо стало серьёзным. — А про то, как он с Артемидой охотился? — продолжала Локи. — Стая волков под руководством монстра второго высшего уровня. И он, без Фалны, без благословения, выжил. И помог ей уничтожить эту тварь. — Тоже слышала, — голос Риверии стал ещё серьёзнее, а её уши покраснели чуть сильнее. — А про то, как он... — Локи сделала паузу, и её улыбка стала ещё более лукавой. — Локи, — предостерегающе сказала Риверия, но богиня её не слушала. — Про то, как он провёл ночь с восемью женщинами! — выпалила Локи, и её смех разнёсся по ложе. — И все они, говорят, до сих пор ходить не могут! — Локи! — Риверия едва не подскочила на месте. Её лицо, обычно такое спокойное, залилось румянцем. Уши горели так, что, казалось, вот-вот задымятся. — Не смей при ребёнке! — Айс и не знает, о чём речь! — отмахнулась Локи. — Айс всё знает! — возразила девочка, и её золотые глаза смотрели на богиню с укоризной. — Ты говорила про женщин. И про ночь. И про то, что они потом не могли ходить. Риверия замерла. Её рука, лежавшая на коленях, сжалась в кулак. — Локи, — сказала она, и её голос стал холоднее зимнего моря, — ты рассказывала Айс эту историю? — Ну... — Локи замялась, но потом махнула рукой. — Это было после Денатуса! Все обсуждали! И Финн, и Гарет, и.… и я просто сказала, что это шутка! Что такого человека не существует! — И Айс поверила? — голос Риверии стал ещё холоднее. — Я не поверила, — спокойно сказала Айс. — Я спросила у Финна. Он сказал, что такие вещи случаются, но не с восемью одновременно. Он покраснел. — Финн покраснел? — переспросила Риверия, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «ярость». — Очень сильно, — кивнула Айс. — Потом Гарет рассмеялся и сказал, что если этот человек существует, он хочет с ним выпить. А Локи... — А Локи что? — спросила Риверия, и её глаза метали молнии. — А Локи сказала, что поставит на него в турнире, — закончила Айс. Риверия медленно повернулась к Локи. В её взгляде не было ничего. Абсолютно ничего. Та пустота, которая бывает у эльфийской королевской семьи, когда они решают, что пора кого-то наказать. — Локи, — сказала Риверия, и её голос был спокоен, как поверхность мёртвого озера, — ты помнишь, что случилось в тот вечер? — Я... я... — Локи попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ты была пьяна, — продолжила Риверия. — Ты рассказывала неприличные истории при Айс. Финн и Гарет смеялись. А потом... — Потом ты нас закопала, — быстро сказала Локи. — Я помню. Мы три дня отмывались от земли. — Три дня, — кивнула Риверия. — И ты обещала, что больше никогда не будешь рассказывать такие вещи при Айс. — Я... я сдержу обещание! — поспешно сказала Локи. — С сегодняшнего дня! — С сегодняшнего, — повторила Риверия, и в её голосе послышалась угроза. — Хорошо. Я запомню. Она отвернулась к арене, и Локи выдохнула с облегчением. — Локи, — вдруг спросила Айс, и её голос был спокойным, как всегда, — этот человек будет здесь? — Какой человек? — не поняла Локи. — Который был с восемью женщинами, — серьёзно сказала Айс. Риверия, которая только что успокоилась, снова напряглась. Локи, заметив её взгляд, поспешно ответила: — Не знаю! Может, да! А может, нет! Всякое бывает! — Он будет, — уверенно сказала Айс. — Я чувствую. — Откуда ты знаешь? — спросила Локи. — Не знаю, — ответила Айс, и её золотые глаза загорелись. — Просто чувствую. Риверия посмотрела на неё, и на её лице, обычно таком строгом, появилась мягкая, почти материнская улыбка. — Может, и будет, — сказала она, поглаживая Айс по голове. — Посмотрим. — А когда мы пойдём в Подземелье? — вдруг спросила Айс, и в её голосе послышалось нетерпение. — Сегодня? — Нет, — вздохнула Риверия. — Сегодня отдыхаем. Смотрим турнир. Завтра — спускаемся. — Я хочу сегодня, — упрямо сказала Айс, но в её голосе не было каприза. Только желание. — Завтра, — твёрдо повторила Риверия. — Сегодня — отдых. Это приказ. Айс посмотрела на неё, потом на Локи, потом на арену, где уже собирались участники. Вздохнула. — Хорошо, — сказала она. — Завтра. Она снова взяла джагамарукун и продолжила жевать, глядя на арену с любопытством. Локи, воспользовавшись затишьем, налила себе ещё эля и откинулась на спинку кресла. — Ну что, Риверия, — сказала Локи, отхлёбывая эль, и её глаза лукаво блеснули. — Ты готова к тому, что я выиграю тридцать миллионов? — Ты выиграешь, — холодно ответила Риверия, не отрывая взгляда от арены, — если этот твой «Дьявол» проиграет в первом же этапе. — Проиграет? — Локи поперхнулась элем и вытаращила глаза. — Риверия, ты чего? Он же Багровый Дьявол! Он сотню бандитов положил! Третьего уровня завалил! А ты говоришь — проиграет! — Я говорю то, что ты сама сказала Ганеше, — невозмутимо ответила эльфийка. — Ты поставила тридцать миллионов на то, что он не пройдёт первый этап. Ганеша, в своей бесконечной доброте, принял пари. — И правильно сделал! — Локи отставила кружку и сложила руки на груди с видом человека, который уже чувствует запах победы. — Ты только посмотри на этих участников! Там же одни новички! Они все друг друга перекалечат, а этот парень, который, между прочим, без Фалны, просто не выдержит! — Ты сама в это веришь? — Риверия наконец повернулась к ней, и в её глазах читалось сомнение. — Конечно! — Локи даже подпрыгнула в кресле. — Ганеша всегда проигрывает мне в спорах! Всегда! Помнишь, когда он спорил, что его семья быстрее моей спустится на двадцатый этаж? Проиграл! Когда говорил, что его авантюристы соберут больше магических камней за месяц? Тоже проиграл! Да он даже в кости мне проигрывает, хотя я вообще не умею в них играть! — Ты жульничаешь, — спокойно заметила Риверия. — Я импровизирую, — поправила Локи. — А Ганеша просто невезучий. И в этот раз удача будет на моей стороне! Тридцать миллионов, Риверия! Тридцать! Мы сможем купить новое снаряжение, закупить припасов на месяц вперёд, и ещё останется на... — На выпивку? — подсказала Риверия, и её голос стал холоднее. — На выпивку, — мечтательно кивнула Локи. — На самую лучшую выпивку! На такую, которую даже боги пьют только по праздникам! — А если ты проиграешь? — Риверия сделала паузу, и в её голосе появились нотки, от которых у Локи мурашки побежали по спине. — Если этот твой «Дьявол» всё-таки пройдёт первый этап? — Не пройдёт! — поспешно сказала Локи. — Не может пройти! Он же без Фалны! А там... — А там — сотни участников, — перебила Риверия. — И среди них — те, кто уже зарекомендовал себя. Если этот человек действительно уничтожил третьего уровня и сотню бандитов, он пройдёт. Без вариантов. — Ты же сама говорила, что слухи могут быть преувеличены! — напомнила Локи. — Говорила, — кивнула Риверия. — Но я также говорила, что если хотя бы половина из них правда, то этот человек — не просто новичок. Он — аномалия. А аномалии, как ты знаешь, не подчиняются правилам. Локи открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Она посмотрела на арену, где участники уже строились в ряды, и в её глазах мелькнуло сомнение. — Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Может, он и сильный. Но Ганеша всегда проигрывает! Это закон! Это... это традиция! — Если ты проиграешь, — голос Риверии стал ледяным, — ты не будешь пить два месяца. — Два?! — Локи подскочила в кресле. — Риверия! Ты чего? Я же умру! — Не умрёшь, — спокойно ответила эльфийка. — Просто вспомнишь, что такое трезвая жизнь. — Я не хочу вспоминать! — взвыла Локи. Айс, сидевшая рядом и всё это время молча жевавшая джагамарукун, перевела взгляд с Локи на Риверию и обратно. Её лицо оставалось непроницаемым, но в золотых глазах мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Локи, — сказала она, — если ты проиграешь, я куплю тебе сок. — Сок? — Локи скривилась. — Я не пью сок. Я пью эль. Пиво. Вино. Иногда самогон, если Гарет настаивает. Но сок — это для детей. — Я пью сок, — спокойно заметила Айс. — Ты ребёнок, — парировала Локи. — Я авантюрист, — возразила Айс, и в её голосе послышалась сталь. — Я спускаюсь в Подземелье глубже, чем многие взрослые. Я сражаюсь с монстрами, которых ты боишься даже представить. И я пью сок. — Айс... — начала Локи, но девочка её перебила. — Два месяца сока, — сказала Айс, и в её голосе не было и тени сомнения. — Яблочного. С мятой. — Яблочный с мятой? — Локи поморщилась. — Это же... это же... — Вкусно, — закончила Айс. — Ты сама говорила. — Я говорила про эль! — взвыла Локи. — Я сказала, что эль с мятой — это преступление против природы! А сок... — Два месяца, — повторила Риверия, и её голос не оставлял пространства для манёвра. — Я запомню. Локи тяжело вздохнула и уставилась на арену. Её взгляд был полон такого отчаяния, что даже Айс, обычно невозмутимая, чуть заметно улыбнулась. — Ладно, — пробормотала Локи. — Посмотрим, чего стоит этот Багровый Дьявол. Если он меня подведёт... — Если он подведёт, — спокойно сказала Риверия, — ты выиграешь тридцать миллионов. Локи замерла. Её глаза расширились, и на лице появилось выражение, которое трудно было назвать иначе, чем «озарение». — Точно! — воскликнула она, хлопая себя по лбу. — Если он проиграет — я выиграю! Если он выиграет — я проиграю пари, но зато выиграю в другом! Это же беспроигрышный вариант! — Нет, — холодно сказала Риверия. — Это вариант, при котором ты либо получаешь деньги, либо два месяца пьёшь сок. — Два месяца... — Локи сглотнула. — Это же... это же... — Это твой выбор, — закончила Риверия. Внизу, на арене, загремели трубы. Тысячи зрителей замерли в ожидании. Айс, перестав жевать, выпрямилась и уставилась на арену. Её золотые глаза горели. — Начинается, — тихо сказала она. — Начинается, — повторила Риверия. — Начинается, — прошептала Локи, и на её губах появилась нервная улыбка. — Ну давай, парень. Или выиграй мне тридцать миллионов, или проиграй и заставь меня пить сок. В любом случае, будет весело. Она замолчала. И все замолчали, глядя на арену. А внизу, на песке, появились первые участники. И среди них — высокая фигура в багровых доспехах, с алыми глазами, горящими в прорезях шлема. — Вот он, — прошептала Локи. — Багровый Дьявол. Или моё богатство, или моя погибель. — Не драматизируй, — вздохнула Риверия. — Я не драматизирую, — обиделась Локи. — Я просто готовлюсь к худшему. Или к лучшему. Ещё не решила. Айс, не обращая внимания на их перепалку, смотрела на фигуру внизу. Её золотые глаза, обычно такие спокойные, загорелись. — Риверия, — тихо сказала она. — Да? — откликнулась эльфийка. — Я хочу посмотреть на него, — сказала Айс. — Он сильный. Риверия посмотрела на неё, потом на фигуру внизу, и на её губах появилась лёгкая улыбка. — Посмотришь, — сказала она. — Если он дойдёт до финала. — Дойдёт, — уверенно сказала Айс. — Я чувствую. Локи, услышав это, застонала. — Не надо, — простонала она. — Не надо чувствовать! Пусть лучше проиграет! Мне нужны деньги! — Айс чувствует редко, — спокойно заметила Риверия. — И почти никогда не ошибается. — Тогда я проиграла, — обречённо сказала Локи, откидываясь на спинку кресла. — Два месяца сока... яблочного... с мятой... — С мятой, — кивнула Айс. — Я умру, — прошептала Локи, закрывая глаза. — Не умрёшь, — сказала Риверия. — Просто вспомнишь, что такое трезвая жизнь. — Я не хочу вспоминать, — простонала Локи. — Я хочу эль. Хочу вино. Хочу... Внизу снова загремели трубы. Судьи поднимали руки, готовясь дать сигнал. Десять тысяч зрителей затаили дыхание. И Локи, и Риверия, и Айс — все смотрели на арену. — Ну давай, парень, — прошептала Локи. — Докажи, что Айс права. А я... я куплю себе самый дорогой сок. С зонтиком. И лимоном. И буду пить его два месяца, вспоминая, как Ганеша в очередной раз проиграл мне в споре. Потому что Ганеша всегда проигрывает. Она улыбнулась. Криво, но улыбнулась. А внизу, на песке, началось то, ради чего они собрались. Женщины из «Эросиона» нашли себе места на трибунах — не в первых рядах, но достаточно близко, чтобы видеть всё. Харухиме устроилась на коленях у Марики, прижимая к груди книжку про лисёнка, которую так и не прочитала — не до того было. — Рю-сама победит? — спросила она в который раз. — Победит, — твёрдо ответила Марика. — Обязательно. Я ж ему прекрасный стимул дала. Часть 6 Монстр среди людей Коридор, ведущий на арену, был длинным и тёмным. Каменные стены, сложенные из массивных блоков, хранили в себе вековую прохладу, и даже десятки факелов, горевших в железных держателях, не могли прогнать этот холод. Тени плясали на стенах, и казалось, что они живут своей собственной жизнью, перешёптываясь, переглядываясь, предвкушая. Рю стоял в толпе участников, и его чувства разрывались от перегрузки. Снаружи — тысячи голосов. Они сливались в единый, всепоглощающий рокот, который, казалось, сотрясал самые стены Колизея. Крики, свист, топот ног, смех, споры, чей-то плач, чей-то восторг — всё это смешивалось в один огромный, давящий шум, от которого у него трещала голова. А запахи... Запахи были хуже всего. Пот, духи, кровь, жареное мясо, дешёвое вино, дорогие благовония, цветы, пыль, металл, страх, восторг, предвкушение — всё это било в нос, раздражало, заставляло челюсти сжиматься, а когти — сами собой выдвигаться. В Колизее больше десяти тысяч человек, — подумал Рю, и эта мысль не принесла облегчения. — Десять тысяч пар глаз. Десять тысяч сердец. Десять тысяч жизней, которые будут смотреть на меня. Оценивать. Судить. Он вздохнул. Глубоко, шумно, так, что стоявший рядом парень в лёгкой кожаной броне вздрогнул и отодвинулся. Рю не обратил на это внимания. Он осмотрелся. В центре зала, на массивных деревянных столах, было разложено оружие. Мечи, кинжалы, топоры, копья, луки — всё, что могло понадобиться участникам. Оружие было новым, блестящим, и Рю, подойдя к столу, быстро проверил несколько клинков. Все одинаковые. Одинаково острые. Одинаково лёгкие. Одинаково безликие. Качество одинаковое, — понял он. — Чтобы никто не получил преимущества. Честно. Тут его взгляд упал на пару сабель, лежавших в самом конце стола. Они были другими. Не такими, как всё это новенькое, блестящее, казённое оружие. Длинные, потемневшие от времени клинки с характерным изгибом и острыми, смертоносными концами. Тёмные рукояти, украшенные изящной золотистой инкрустацией, были защищены массивными D-образными гардами. У основания нижней сабли выделялся сложный золотой орнамент — солнце или герб, закреплённый винтом. Патина времени покрывала металл, но в этом была своя красота. Своя история. Своя сила. Он взял их. Покрутил в руках. Сделал пару взмахов — сначала одной, потом другой, потом обеими сразу. Клинки слушались. Они пели в его руках, и в этом пении было что-то древнее, что-то, что отозвалось где-то глубоко внутри. У меня есть навыки, полученные после того, как я поглотил Гренделя, — подумал он, убирая сабли под плащ — одну за спину, вторую на пояс. — Сейчас будут только новички — с Фалной и без. А дальше начнутся более опытные бойцы. Но всё равно слабые. Возьму их. Буду разбираться на ходу. Он уже собрался отойти от стола, когда заметил, что на него смотрят. Несколько участников, стоявших рядом, с удивлением разглядывали его выбор. Один, высокий парень с мечом, даже присвистнул. — Эй, — сказал он, кивая на сабли, — ты что, умеешь с ними обращаться? — Попробую, — коротко ответил Рю. — Попробует он, — фыркнул второй, коренастый, с топором. — С такими клинками нужна техника, а не сила. Новичок сразу порежется. — Посмотрим, — сказал Рю, и в его голосе не было ни вызова, ни бравады. Только спокойствие. Коренастый хотел ответить, но не успел. В этот момент загремели трубы. Звук был такой силы, что, казалось, стены Колизея дрогнули. Гул голосов снаружи усилился, превратившись в рёв. — Пора, — тихо сказал Рю сам себе и двинулся к выходу. Толпа участников зашевелилась. Кто-то нервно сжимал оружие, кто-то молился, кто-то просто стоял, глядя в одну точку. А ворота уже поднимались, и свет — яркий, слепящий, золотой — заливал коридор. Первым на арену вышел он. Не участник. Не судья. Сам бог Ганеша. Огромный, мускулистый, он вышел на центр арены и замер. А потом начал принимать позы. Одну за другой. Каждое движение было рассчитано, каждое — подчёркивало мышцы, которые, казалось, вот-вот лопнут от напряжения. Бицепсы, трицепсы, грудные мышцы, пресс — всё было выставлено напоказ, всё было идеально. — Я ГАНЕША! — заорал он, и его голос, усиленный магией, разнёсся над трибунами, перекрывая даже рёв десяти тысяч глоток. — Я ОБЪЯВЛЯЮ ТУРНИР НОВЫХ АВАНТЮРИСТОВ И НОВИЧКОВ ОТКРЫТЫМ! Он принял ещё одну позу — рука на бицепс, нога вперёд, голова гордо поднята. Мышцы вздулись. — Я ГАНЕША! — повторил он, и толпа взорвалась. Крики, свист, аплодисменты — всё смешалось в единый, всепоглощающий рёв. Кто-то смеялся, кто-то аплодировал, кто-то просто орал от восторга. Ганеша, довольный, поклонился и отошёл в сторону, уступая место участникам. Железные ворота начали подниматься. Медленно, со скрипом, будто само время не хотело отпускать тех, кто стоял в тени коридора. Первыми вышли самые нетерпеливые. Молодой парень с мечом, бледный, но решительный. Девушка с луком, натянувшая тетиву ещё до того, как ступила на песок. Дворф с топором, рыжий, бородатый, громко смеявшийся, приветствуя толпу. За ними — другие. Десятки, сотни. Кто-то шёл уверенно, кто-то — на подгибающихся ногах, кто-то — бегом, кто-то — медленно, наслаждаясь моментом. Толпа встречала их аплодисментами, криками, свистом. Каждого. Даже тех, кто спотыкался на ровном месте, даже тех, кто от страха выронил оружие. Всех. Рю стоял в тени, у самого выхода, и смотрел на этот поток. Сотни жизней. Сотни судеб. Сотни надежд. Все они шли туда, на песок, под солнце, под взгляды десяти тысяч зрителей, чтобы доказать, что они чего-то стоят. Как и я, — подумал он. — Как и я. Он вздохнул и шагнул вперёд. Свет ударил в доспехи, и багровая сталь вспыхнула алым. Плащ взметнулся за спиной, и на мгновение показалось, что за ним распахнулись огромные, кровавые крылья. — Багровый Дьявол! — заорал кто-то с трибун, и этот крик, одинокий сначала, подхватили другие. — Это он! Смотрите! Смотрите! Багровый Дьявол вышел! Крики нарастали, перекатывались от одного яруса к другому, множились, усиливались, превращаясь в единый, всепоглощающий рёв. Десять тысяч глоток орали его имя, его прозвище, его легенду. Кто-то аплодировал, кто-то свистел, кто-то просто смотрел, открыв рот, не в силах отвести взгляд. Рю шёл медленно. Его шаги были ровными, спокойными, как будто он не слышал этого рёва, не видел этих тысяч глаз, не чувствовал тяжести ожидания. Он шёл, и песок под его ногами скрипел в такт шагам. Он шёл, и его алые глаза горели в прорезях шлема, как два угля, готовых разгореться в пламя. Среди всех этих взглядов он почувствовав два знакомых. Они смотрели на него. Все. Сверху, снизу, с боков — сотни глаз, десятки божественных взглядов, устремлённых на одну фигуру. Они видели его доспехи, его плащ, его походку. Они чувствовали его холод — тот самый, что заставлял обычных людей отступать, а авантюристов — сжимать оружие. Их руки, лежавшие на подлокотниках, на перилах, на коленях, слегка подрагивали. Не от страха. От ощущения. От того, что они чувствовали в нём. Силу. Она была там. Где-то глубоко. Спала или делала вид, что спит. Но она была. И боги, которые жили тысячелетия, которые видели рождение и гибель миров, чувствовали её. Чувствовали и не могли понять. А потом они поняли главное. — У него нет Фалны, — прошептала Гестия, и её голос был полон изумления. — Нет, — ответила Гефест, и её единственный глаз горел. — Совсем нет. — Я не чувствую её, — добавила Деметра, и её руки, лежавшие на корзине с выпечкой, замерли. — Ни следа. Ни остатка. Ничего. Он чист. В ложе Геры стало тихо. Гера, сидевшая с каменным лицом, чуть заметно подалась вперёд. Её розово-красные глаза сузились. — Он действительно без Фалны, — сказала она, и в её голосе не было удивления. Только подтверждение. — Я слышала, — тихо сказала Метерия, прижимая к себе Белла, — но не верила. — А теперь веришь? — спросила Гера, не оборачиваясь. — Теперь — да, — ответила Метерия, и в её голосе слышалось что-то, похожее на страх. В ложе Фреи было иначе. Богиня красоты, увидев его, широко улыбнулась. Её фиолетовые глаза, и без того яркие, засияли. Пальцы, державшие бокал, сжались. — Он идёт, — прошептала она, и в её голосе слышалось такое, что Оттар, стоявший за спиной, невольно выпрямился. — Смотрите. Смотрите все. — Госпожа, — осторожно решил спросил Аллен, хоть уже и знал правду — вы чувствуете на нём Фалну? — Нет, — ответила Фрея, и её улыбка стала шире. — И это делает его ещё прекраснее. В ложе Локи, Айс, переставшая жевать, смотрела на фигуру внизу, и её золотые глаза горели. — Без Фалны, — сказала она, и в её голосе не было вопроса — только утверждение. — Да, — ответила Риверия, и её голос был серьёзен. — Без Фалны. Но это все равно ничего пока не говорит. — Но всё равно вышел на арену, — добавила Локи, и в её голосе смешались удивление и восхищение. — Среди сотен участников. Среди тысяч зрителей. Среди богов. И идёт, как будто это прогулка. — Потому что он не боится, — тихо сказала Айс. — Или потому что ему всё равно, — возразила Локи. — Нет, — Айс покачала головой. — Он не из тех, кому всё равно. Он просто... знает. Знает, чего хочет. Локи посмотрела на неё, потом на фигуру внизу, и на её губах появилась кривая улыбка. В ложе Артемиды было тихо. Богиня охоты сидела на краю, и её руки, сжатые в замок, дрожали. Она смотрела на него. На его доспехи, на его плащ, на его походку. На его алые глаза, которые, казалось, смотрели сквозь неё. Рядом с ней сидели Ретуса, Ланте, Мира, Сабрина, Эйла. Все, кто выжил. Все, кто ждал этого дня. Они смотрели на него иначе, чем в прошлый раз. Не как на чудовище. Не как на монстра. Как на спасителя. Как на того, кто дал им второй шанс. — Богиня, — тихо сказала Ретуса, — он смотрит на вас. Артемида замерла. Они встретились взглядами. Его алые глаза — и её, полные вины, сожаления и чего-то ещё, чему она не могла дать названия. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было злобы. Не было обиды. Было что-то другое. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать. Хотела крикнуть, что она ошиблась. Что она была не права. Что он не чудовище. Что он... Он отвернулся. Первым. Просто отвернулся, как будто не хотел больше смотреть. Как будто не хотел вспоминать. Артемида сжала кулаки так, что побелели костяшки. Её ногти впились в ладони, и кровь, тонкая, алая, выступила на коже. — Богиня, — тихо сказала Ланте, — вы... — Я в порядке, — перебила Артемида, и её голос был твёрже, чем она чувствовала. — Я в порядке. Но её руки всё ещё дрожали. А внизу, на песке, Рю уже искал другую знакомую ауру. Он нашёл её быстро. Слишком быстро. Слишком легко. Она сидела в ложе, отделанной чёрным шёлком и золотом, и смотрела на него сверху вниз. Её фиолетовые глаза горели, губы улыбались, а в руке был бокал с вином, который она даже не подносила к губам — просто держала, наслаждаясь моментом. На ней было платье, которое он видел впервые. Облегающее чёрное боди с воротником, украшенным пышными тёмно-красными оборками, открывало грудь, живот и спину, а его края были декорированы контрастной красной каймой, напоминающей языки пламени. Длинные перчатки-нарукавники того же тёмного цвета доходили до предплечий, высокие чулки с огненной красной отделкой у верхнего края облегали ноги, а на ногах были классические чёрные туфли-лодочки на высоком каблуке. На голове, по бокам, красовались два украшения в виде листьев, такого же цвета, как и её платье. Рю расширил глаза под шлемом. Он узнал её. Конечно, узнал. Несмотря на этот вызывающий, откровенный наряд, несмотря на ложу, отделанную золотом, несмотря на то, что она сидела, как королева, среди своих детей, которые смотрели на него с ненавистью и ревностью. Гефна, — подумал он, и эта мысль была такой же нелепой, как и всё, что с ним происходило. Она увидела, что он смотрит. Её улыбка стала шире, и она, не обращая внимания на десятки взглядов, устремлённых на неё, послала ему воздушный поцелуй. Это движение было таким естественным, таким привычным для неё — лёгкое прикосновение пальцев к губам, короткий взмах кисти, посыл, летящий через всю арену. Но сегодня, сейчас, в этот момент, оно было иным. В нём не было кокетства, не было игры, не было того томного очарования, которым она обычно завораживала смертных. В нём было что-то искреннее. Что-то настоящее. Что-то, от чего у тех, кто видел это, перехватывало дыхание. — Поймал? — прошептала она, зная, что он не услышит, но зная, что он поймёт. На трибунах воцарилась тишина. Та самая тишина, которая бывает, когда десять тысяч человек вдруг понимают, что стали свидетелями чего-то, что не предназначено для посторонних глаз. Кто-то замер с открытым ртом. Кто-то, не веря своим глазам, протёр глаза. Кто-то толкнул соседа локтем, указывая вверх, на ложу Фреи. — Ты видела? — прошептала женщина в третьем ряду, хватая подругу за руку. — Богиня Фрея... она... — Видела, — ответила та, и её голос дрожал. — Она послала ему поцелуй. Воздушный поцелуй. Ему. — Кому? — спросил мужчина, сидевший рядом, и его глаза были широко раскрыты. — Багровому Дьяволу? — А кому же ещё? — ответила женщина, и её голос был полон восхищения. — Только посмотри на неё. Она смотрит только на него. Только на него. В ложе, где сидели боги-торговцы, Лилит, наблюдавшая за этой сценой, медленно, очень медленно, поднесла руку к губам. Её красные глаза, обычно такие холодные, сейчас горели. — Фрея... — прошептала она, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «удивление». — Она никогда... никогда никому... — Никогда, — подтвердила Инари, и её хвосты замерли. — Она никогда не делала этого. Ни перед кем. — А теперь — перед ним, — закончила Лилит, и её губы дрогнули в улыбке. — Интересно. Очень интересно. В ложе Геры, величественная богиня, наблюдавшая за этой сценой, чуть заметно нахмурилась. Её розово-красные глаза сузились, и пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались. — Фрея, — тихо сказала она, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «раздражение». — Всегда Фрея. — Она послала ему поцелуй, — заметил Зевс, сидевший рядом, и в его голосе слышалось восхищение. — При всех. При десяти тысячах человек. — Я видела, — отрезала Гера, и её голос стал холоднее. — Молчи. — Но... — начал Зевс. — Молчи, — повторила Гера, и её пальцы, сжавшие подлокотник, оставили на нём глубокие следы. В ложе Афродиты и Иштар было неспокойно. Афродита, наблюдавшая за Фреей, закусила губу, и её розовые глаза, обычно такие томные, сейчас горели. — Она посмела, — прошептала Афродита, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «ревность». — Она посмела первой. — Она всегда первая, — ответила Иштар, и её голос был полон раздражение и злости. — Всегда. — Но в этот раз, — Афродита сжала бокал так, что стекло треснуло, — я не уступлю. Не уступлю никому. А потом Фрея помахала ему рукой. Так, как машут старым друзьям. Как машут тем, кого ждали. Как машут любимым. Этот жест, простой, почти небрежный, был красноречивее любых слов. В нём было всё — и тоска, и радость, и обещание. В нём было то, что заставило десятки тысяч человек, затаивших дыхание, почувствовать: они стали свидетелями чего-то великого. Чего-то, что останется в легендах. — Она машет ему, — прошептал кто-то на трибунах. — Богиня Фрея машет ему рукой. — Как старому другу, — добавил другой. — Как любимому, — поправила женщина, сидевшая рядом, и её голос дрожал. За спиной Фреи, в её ложе, стояли те, кто видел этот жест. Аллен, Хогни, Хедин и братья Гулливер. Они смотрели, и их лица были бледны. Их глаза горели. Аллен сжал кулаки так, что побелели костяшки. Кровь, тонкая, алая, выступила на пальцах, заливая ладони, но он не замечал. Он смотрел на свою богиню, на её улыбку, на её взгляд, устремлённый на багровую фигуру, и в его груди клокотала ярость. — Госпожа, — прошептал он, и его голос был полон боли. — Вы... — Молчи, — перебила Фрея, не оборачиваясь. Её голос был спокоен, но в нём слышалось столько силы, что Аллен, открывший было рот, замолчал. — Смотри, — добавила она, и её голос стал мягче. — Просто смотри. Рю тяжело вздохнул. Очень тяжело. Так, что стоявшие рядом участники обернулись. Ей в этом платье нормально? — подумал он, и эта мысль была такой нелепой, такой неуместной, что он чуть не рассмеялся. — Хотя по сравнению с тем бельём, которое она носила и показывала мне... это было очень скромно. Он покачал головой и отвернулся. Хватит. Хватит на сегодня. Хватит на этот турнир. Ганеша, который всё это время стоял в центре арены, принимая позы и приветствуя зрителей, наконец поднял руку, призывая к тишине. Десять тысяч голосов замолчали почти мгновенно. — ВНИМАНИЕ! — заорал бог, и его голос, усиленный магией, прокатился над трибунами. — ПРАВИЛА ТУРНИРА! ОНИ ПРОСТЫ! УБИВАТЬ НЕЛЬЗЯ! ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — МОЖНО! Толпа засмеялась. Кто-то свистнул, кто-то захлопал. — А ТЕПЕРЬ — САМОЕ ГЛАВНОЕ! — Ганеша сделал паузу, и его голос стал торжественным. — ТОТ, КТО ОДОЛЕЕТ БОЛЬШЕ ВСЕХ ПРОТИВНИКОВ, ПОЛУЧИТ ПЕРВОЕ МЕСТО! А ВМЕСТЕ С НИМ — ПЯТНАДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ ВАЛИС! И ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫБРАТЬ БОГА, В СЕМЬЮ КОТОРОГО ОН ЗАХОЧЕТ ВСТУПИТЬ! Толпа взорвалась. Десять тысяч глоток заорали так, что, казалось, стены Колизея дрогнули. Участники, стоявшие на песке, зашевелились, зашумели. Кто-то сжимал оружие, кто-то молился, кто-то просто смотрел на деньги, которые могли изменить их жизнь. — А ТЕПЕРЬ — НАЧИНАЕМ! — заорал Ганеша, и его голос перекрыл даже этот рёв. — ДА НАЧНЁТСЯ БОЙ! В ту же секунду сбоку на него налетели двое. Рю сделал резкий шаг вперёд — всего один, но этого хватило, чтобы атакующие, потеряв цель, врезались друг в друга. С хрустом и чавкающим звуком клинок первого вошёл в бедро второго. Кровь брызнула на песок, заливая светлую поверхность алым. — А-А-А-А! Моя нога! — заорал раненый, падая на колени. Из раны хлестала кровь, пропитывая штаны, заливая сапоги. Он схватился за бедро, пытаясь зажать рану, но пальцы скользили по мокрой, тёплой ткани. — Прости, брат! Я не хотел! — закричал первый, выпуская оружие. Его лицо было белым как мел, глаза расширены от ужаса. Рю даже не обернулся. Локоть его левой руки, описав короткую дугу, встретился с лицом второго атакующего — того, что без оружия, но с горящими глазами. Удар был точным, рассчитанным. Хрустнул нос — громко, отвратительно, так, что этот звук услышали даже на ближайших трибунах. Кровь брызнула из разбитых ноздрей, и парень, отлетев к стене, рухнул на спину, зажимая лицо руками. Кровь сочилась сквозь пальцы, заливая подбородок, шею, воротник рубахи. — НОС! МОЙ НОС! — заорал он, и его голос потонул в общем гуле битвы. Он катался по песку, и его крики смешивались с криками других раненых. Рю нахмурился под шлемом. Ещё четверо бежали к нему. Первого уровня. Новички. В их глазах горел азарт — они думали, что у них есть шанс. Наивные, — подумал Рю, и его руки сами потянулись к саблям. Он обнажил клинки. Металл блеснул в свете солнца, и в следующее мгновение он рванул вперёд. Быстро. Слишком быстро. Глаза атакующих не успели отследить его движение. Он прошёл сквозь них, как ветер, и каждый взмах сабель был выверен до миллиметра. Первый — удар по правой руке. Лезвие вошло в мышцу, перерезая связки. Кровь хлынула из раны, заливая доспехи. Парень закричал, выронил меч и рухнул на колени, хватаясь за изувеченную конечность. Его пальцы скользили по мокрой коже, и он смотрел на свою руку, не веря, что она больше не слушается. Второй — удар по левой ноге, под колено. Клинок скользнул по сухожилию, и авантюрист, взвыв, рухнул на песок, не в силах стоять. Из раны хлестала кровь, заливая сапог, пропитывая штанину. Третий — два быстрых движения. Клинки скользнули по бёдрам, и амазонка, взвизгнув, осела на песок. Кровь брызнула из обеих ран, и она, прижимая руки к бёдрам, смотрела на багровую фигуру широко раскрытыми глазами. Четвёртый попытался ударить со спины. Рю, не оборачиваясь, отбил клинок одной саблей, а второй, плашмя, хлопнул парня по затылку. Тот рухнул лицом вниз, оглушённый, и его лицо впечаталось в песок, оставляя кровавый след. — Шестеро, — тихо сказал Рю, и его голос потонул в шуме битвы. Он ворвался в толпу. Как хищник в стаю. Как пламя в сухую траву. Следующие жертвы падали как домино. Один за другим. Мечи разлетались в стороны, тела оседали на песок, крики смешивались в один непрерывный гул. Кровь брызгала из ран, заливая доспехи Рю, оставляя на багровой стали тёмные, влажные пятна. Рю не останавливался. Он двигался вперёд, и его сабли пели. Восьмой попытался атаковать мечом. Рю отразил удар, и гарда его сабли, тяжёлая, массивная, встретилась с лицом атакующего. Хрустнули зубы — громко, так, что этот звук разнёсся над ареной. Кровь и слюна брызнули из разбитого рта, и парень отлетел назад, зажимая рот руками. Осколки зубов выпали на песок, и он, глядя на них, завыл. Девятый и десятый бросились на него одновременно. Рю полоснул первого по диагонали — от плеча до бедра, оставляя на кожаной броне кровавую полосу. Лезвие вошло глубоко, рассекая мышцы, но не задевая жизненно важных органов. Кровь хлынула из раны, и парень, взвыв, рухнул, схватившись за грудь. Второго он ударил по обоим бёдрам — короткие, быстрые движения, и авантюрист осел на песок, не в силах стоять. Из обеих ран хлестала кровь, заливая штаны, сапоги, песок вокруг. — ДЕСЯТЬ! — закричал кто-то из толпы, и в этом крике смешались ужас и восхищение. Один из авантюристов, увидев его открытую спину, решил, что это шанс. Он разбежался, замахнулся мечом, и вложил в удар всю свою силу. Рю не обернулся. Едва сталь сверкнула в воздухе, он откинул свой клинок за спину — и поймал удар. Вслепую. На слух. На рефлексе. Металл лязгнул о металл, и парень, не веря своим глазам, замер. — Как... — только и успел выдохнуть он. Рю присел. Его нога описала короткую дугу, и авантюрист, потеряв равновесие, рухнул на песок. В следующее мгновение сабля вошла ему в плечо — не глубоко, между пластинами доспеха, туда, где не было жизненно важных органов. Лезвие вошло в плоть с влажным, чавкающим звуком, и парень замер, глядя на торчащее из тела оружие широко раскрытыми глазами. Кровь потекла по руке, капая на песок. — Не двигайся, — спокойно сказал Рю, выдёргивая саблю. — Полежишь — и всё пройдёт. Он уже повернулся к новой группе, когда в воздухе засвистели стрелы. Три. Пять. Десять. Они летели с разных сторон, и все — в него. Рю услышал их прежде, чем увидел. Свист тетивы, скрип лука, движение воздуха — всё это складывалось в картину, которую он видел с закрытыми глазами. Сабли взметнулись. Он начал отбивать стрелы — быстро, ритмично, как в танце. Каждая встречала клинок и, переломленная, падала на песок. Зрители, затаив дыхание, смотрели на это представление. Свист, звон, удар — и очередная стрела разлетается в щепки. — Он их отбивает! — заорал кто-то с трибун. — Все подряд! — Сколько их уже? Десять? Двадцать? — А он даже не смотрит! Слухом! Как зверь! Эльфийка, та самая, что стояла в зале ожидания, стреляла снова и снова. Её глаза горели, руки дрожали, но она не останавливалась. Вокруг неё собрались лучники — человек пять, может, семь. Они объединились, чтобы сбить этого монстра. Чтобы остановить его. Рю отступил на шаг. Потом на два. Потом, когда в воздухе повисла новая партия стрел, он рванул вперёд. Он бежал прямо на них. Стрелы свистели мимо, но он уклонялся, уворачивался, отбивал — и не сбавлял скорости. Тридцать метров. Двадцать. Десять. Он влетел в их строй, как таран. Первый лучник даже не успел вскрикнуть — сабля Рю разрубила его лук пополам, а вторая, плашмя, ударила по руке, выбивая оружие. Кость хрустнула, и парень, взвыв, рухнул на колени, прижимая сломанную конечность к груди. Второй попытался выхватить кинжал, но Рю уже был рядом. Локоть — в плечо, и парень отлетел в сторону, врезавшись в стену. Кровь брызнула из разбитого носа. Третья — эльфийка, та самая, с длинными светлыми волосами — попыталась отступить, но Рю был быстрее. Его сабля взметнулась и одним точным движением разрубила её лук на две части. Девушка замерла, глядя на обломки в своих руках. Её лицо было белым как мел. — Прости, — сказал Рю, и в следующее мгновение его нога, обутая в тяжёлый сапог, встретилась с её животом. Он контролировал силу. Удар был жёстким, но не смертельным. Эльфийка, выгнувшись дугой, отлетела к группе других участников, сбивая их с ног. Она рухнула на песок, хватая ртом воздух, изо рта пошла кровь — прикусила язык. Но она была жива. Цела. Просто выведена из игры. — Четырнадцать, — тихо сказал Рю, и снова шагнул вперёд. Во всей этой суматохе к Рю быстро приближался дворф. Небольшой, под метр с половиной ростом, с бородой, заплетённой в косы, и топором, который весил больше, чем иной авантюрист. Глаза его горели, ноздри раздувались, и он бежал прямо на Рю, поднимая оружие для удара. — ПОЛУЧИ, ТВАРЬ! — заорал он, и его голос, низкий, рокочущий, перекрыл даже шум битвы. Рю не отступил. Он рванул навстречу. Дворф опустил топор. Вниз. С такой силой, что, казалось, воздух заскрипел. Удар должен был размозжить голову, расколоть доспехи, вогнать тело в землю. Но в последний момент, когда лезвие было в паре сантиметров от шлема, Рю остановился. Топор влетел в песок. Глубоко. Так глубоко, что из земли вырвался фонтан песка, заслоняя всё вокруг. В стене, в которую ударило лезвие, образовалась глубокая трещина, и дворф, не ожидавший такой пустоты, качнулся вперёд. Этого мгновения хватило. Рю полоснул саблями по диагонали. Сначала одна — от левого плеча к правому бедру. Потом вторая — от правого плеча к левому бедру. Крест. Идеальный. Симметричный. Лезвия вошли в плоть с мокрым, чавкающим звуком, и из ран хлынула кровь. Густая, алая, она залила бороду дворфа, его доспехи, песок под ногами. Кожаные ремни, державшие броню, лопнули, и пластины, не выдержав, разошлись в стороны. — А-А-А-А! — заорал дворф, выпуская топор. Его руки взметнулись к груди, пытаясь зажать раны, но кровь текла сквозь пальцы, заливая руки, бороду, всё вокруг. Он шатался, и его глаза, широко раскрытые, полные боли и неверия, смотрели на багровую фигуру. Рю сделал шаг вперёд. Его нога взметнулась, и тяжёлый сапог встретился с грудью дворфа. Удар был такой силы, что воздух вырвался из лёгких с громким, влажным хрипом. Тело отлетело назад, на песок, и дворф, перевернувшись несколько раз, замер, оставляя за собой широкий кровавый след. — Пятнадцать, — выдохнул кто-то из толпы. И тут наступила тишина. Не та, что бывает перед бурей. Та, что бывает, когда все поняли: перед ними монстр. Участники, которые ещё минуту назад сражались друг с другом, забыли о своих врагах. Они смотрели на него. На багровую фигуру, стоящую посреди груды тел. На его доспехи, забрызганные кровью — чужой кровью, которая капала с наплечников, с нагрудника, с рук. На его сабли, которые всё ещё пели. На его глаза — алые, горящие, нечеловеческие. — Если мы не одолеем его сейчас, — закричал кто-то, и его голос сорвался, — мы не выиграем! — Он один! — подхватил другой. — Нас много! — ВСЕ НА НЕГО! — заорал третий, и толпа, сжавшись, бросилась вперёд. Рю вздохнул. Глубоко. Шумно. Его сабли опустились, и он посмотрел на эту лавину, которая катилась на него. Десятки. Сотни. Все, кто остался на арене. Все, кто хотел победить. Он сделал шаг вперёд. Первые ряды атаковали хаотично, беспорядочно. Кто-то махал мечом, кто-то копьём, кто-то просто бежал, надеясь задавить числом. Рю встречал их спокойно. Сабли пели, и каждый взмах выводил из строя ещё одного. Плечо, бедро, рука — удары были точными, экономными, смертоносными ровно настолько, чтобы противник не мог продолжать. Кровь брызгала из ран, заливая песок, и он, алый, тёмный, впитывался в землю, образуя лужи, в которых отражалось небо. В этой суматохе он заметил двух стрелков — лучника и арбалетчика. Они стояли на возвышении, готовясь выпустить свои снаряды. Рю не стал ждать. Его руки взметнулись, и сабли, описав в воздухе смертоносные дуги, полетели в цели. Первая вонзилась лучнику в плечо, пробивая мышцы и застревая в кости. Он закричал, выронил лук и рухнул на колени, схватившись за торчащее из тела оружие. Вторая — вошла арбалетчику в бедро, перерезая сухожилия. Он упал, не успев выстрелить, и его крик смешался с криками других раненых. — Он без оружия! — заорал кто-то, и толпа, увидев это, бросилась быстрее. Руки Рю были пусты. Но это не имело значения. Он слегка присел, поставив руки перед собой. Ладони раскрыты, пальцы чуть согнуты — стойка, готовая к любому движению. Первый авантюрист, здоровенный мужчина с мечом, замахнулся. Рю не стал уклоняться. Он шагнул вперёд, перехватил его руку и, используя инерцию противника, бросил его под ноги звероволку, бежавшему сбоку. Тот споткнулся, рухнул, и Рю, не теряя ни секунды, наступил на голову первого, вдавливая его лицо в песок, а ногой ударил звероволка в лицо. Хрустнули зубы, и зверолюд, взвыв, отлетел в сторону. Паллум, маленький, юркий, попытался атаковать в прыжке, целясь кинжалами в шею. Рю даже не посмотрел в его сторону. Он схватил за руку дворфа с булавой, стоявшего рядом, и, развернувшись, запустил его тяжёлую тушу прямо в летящего паллума. Они столкнулись в воздухе и рухнули на песок, сбитые с ног. Рю сжал кулаки. Теперь он бил голыми руками. Первый удар пришёлся в лицо человеку, замахнувшемуся мечом. Хрустнула челюсть, и парень, не донеся оружия, рухнул, оставляя на песке кровавый след. Второй — в нос зверокоту. Кровь брызнула фонтаном, и кот, взвыв, отлетел назад. Третий — в солнечное сплетение эльфу, который пытался ударить кинжалом. Эльф сложился пополам, выронил оружие и рухнул, хватая ртом воздух. — Он голыми руками! — закричал кто-то с трибун, и в этом крике было столько ужаса, что, казалось, даже боги вздрогнули. — Без оружия! Он их просто... просто... — Монстр... Один из эльфов, длинноухий, с копьём, попытался подкрасться сзади. Рю почувствовал его приближение за секунду до удара. Он развернулся, отвёл копьё в сторону и, сократив дистанцию, ударил локтем в грудь. Эльф выгнулся дугой, из лёгких вырвался сдавленный хрип, и он, не удержавшись на ногах, рухнул на песок, не в силах вдохнуть. Стадо противников начало быстро редеть. Их моральное состояние с каждым падающим союзником падало, как звезда. Кто-то, не выдержав, бросил оружие и побежал. Кто-то просто стоял, глядя на эту багровую фигуру, и не мог пошевелиться. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то кричал, но никто не мог его остановить. Рю быстро осмотрелся. В другой части арены, на противоположной стороне, собралась новая группа. Восемьдесят человек. Может, больше. Они смотрели на него, и в их глазах горел тот же огонь — страх и решимость. И они бежали. Прямо на него. Рю не стал ждать. Он побежал им навстречу. Его глаза горели алым, и из шлема вырвался рык — не человеческий, звериный, древний: — ХГРАААА! Он ворвался в толпу, как ледокол в лёд. Тела разлетались в стороны, не в силах противостоять этой силе. Он двигался вперёд, не сбавляя темпа, и каждый его удар, каждый толчок, каждый взмах выводил из строя ещё одного. Схватив огромного борова, он поднял его над головой и, разогнавшись, понёс вперёд, расшвыривая всех на своём пути. Боров орал, болтая ногами в воздухе, и его крик смешивался с криками тех, кого он сбивал. Пробежав достаточно, Рю бросил тушу в самую гущу толпы, и ещё десяток человек рухнул на песок. Один из авантюристов, молодой парень с мечом, замахнулся, но промахнулся — Рю даже не пришлось уклоняться. Он просто ударил ногой по клинку, и меч, сорвавшись с траектории, влетел в живот тёмному эльфу, стоявшему сбоку. Эльф замер, глядя на торчащее из тела оружие, и медленно осел на песок. Рю перехватил его, выдернул меч и, не глядя, вогнал его в следующего противника — зверокота, который как раз замахивался саблей. Лезвие вошло в бок живота, и кот, взвыв, рухнул на колени. Он взяв чужую саблю и продолжил двигаться. Перехватил взмах меча, схватил человека за руку и вогнал саблю между пластинами его кожаной брони. Парень замер, не веря своим глазам. Рю, всё ещё держа его за руку, потянул его вправо, описывая дугу, и тело человека, как живое оружие, врезалось в двоих стоящих рядом. Они рухнули, сбитые с ног. Выдернув саблю, он мгновенно зашёл за спину следующему противнику и вонзил клинок в спину — туда, где не было жизненно важных органов. Авантюрист обмяк. Впереди, раздвигая толпу, шёл другой боров — ещё больше, ещё злее. В руках его была огромная булава, и он смотрел на Рю с ненавистью. — СДОХНИ! — заорал он, замахиваясь. Рю шагнул вперёд, перехватил булаву и ударил правой рукой в лицо борову. Удар был страшным. Кость хрустнула, и боров, отлетев на несколько метров, рухнул на песок, зажимая разбитое лицо. Кровь хлестала из разбитого носа, из разбитых губ, заливая его грудь, руки, песок вокруг. Забрав булаву он начал делать круговые движения вокруг себя, и каждый, кто приближался, получал свою порцию стали и железа. Щиты разлетались в щепки, кости хрустели, тела падали на песок, и крики смешивались в один непрерывный, всепоглощающий стон. Он разбил щит, и авантюрист, стоявший за ним, рухнул, зажимая сломанную руку. Сбил с ног женщину, и она, взвизгнув, упала на спину, оставляя на песке кровавый след. Попал булавой в плечо следующему, и тот, взвыв, рухнул на колени, хватаясь за раздробленную кость. Хруст был такой, что его услышали даже на трибунах. Один из авантюристов, видя шанс, попытался ударить со спины. Рю, не оборачиваясь, ткнул его навершием булавы в грудную клетку. Парень сложился пополам, выронил оружие и рухнул, хватая ртом воздух. Замахнувшись, Рю бросил булаву в толпу. Тяжёлый металл, вращаясь, влетел в трёх человек, сбивая их с ног. Они рухнули, как кегли, и их крики смешались в один. Он подбежал к одному из лежащих, поднял боевой топор и, не глядя, рубанул человека по плечу. Лезвие вошло в плоть с мокрым, чавкающим звуком, и парень, взвыв, замер, глядя на торчащее из плеча оружие. Кровь хлестала из раны, заливая его грудь, руку, песок. Рю подобрал скимитар. В этот момент к нему бросился эльф с длинным мечом. Рю принял удар на перекрестие клинков — скимитара и сабли. Металл заскрипел, и эльф, напрягаясь, пытался продавить защиту. Рю схватив свое оружие за лезвие и рукоять согнул скимитар. Металл застонал, и эльф, не веря своим глазам, смотрел, как клинок выгибается дугой. А потом Рю отбросил его вперёд с коротким рыком, и эльф, не удержавшись, рухнул на других, тех кто бежал позади. Зверотигр, огромный, полосатый, бросился на него с палашом. Рю перехватил его, схватившись рукой за клинок, отвел в сторону и, свободной рукой, полоснул когтями по лицу. Не глубоко. Но достаточно, чтобы зверолюд, взвыв, отшатнулся, зажимая морду руками. Кровь хлынула из четырёх глубоких царапин, заливая его грудь. Забрал его меч и быстро осмотрелся. Их было ещё много. Сотни. Они смотрели на него, и в их глазах был страх. Но они всё ещё стояли. Всё ещё сжимали оружие. Всё ещё надеялись. — Нас много! — закричал кто-то, и этот крик прозвучал неуверенно. — Он один! — подхватил другой. — В КОЛЬЦО ЕГО! — заорал третий, и толпа, сжавшись, начала медленно, но неумолимо окружать его. Рю выдернул меч из человека, который пытался его вытащить. Тот, бледный, с дрожащими руками, смотрел, как багровая фигура медленно, очень медленно, идёт навстречу. Как развивается его плащ. Как из шлема вырывается рык. — ХГРААРР! Этот звук не был человеческим. В нём смешалось рычание хищника, рёв зверя и что-то древнее, первобытное, что заставляло сердце сжиматься, а колени подкашиваться. Авантюрист, стоявший ближе всех, выпускать оружие. Парень лежал на песке и не мог пошевелиться. От боли и от страха. От того, что он видел. От того, что понял. Он поднял глаза к небу. Солнце, яркое, золотое, слепило, но он не закрывал их. Он слышал крики. Сотни криков, которые сливались в один непрерывный, всепоглощающий вой. А потом он увидел тела. Они летели вверх. Не сами — их швыряла какая-то неведомая сила. Люди, которые ещё минуту назад были живыми, здоровыми, полными надежд, взлетали в воздух, как тряпичные куклы, и падали вниз, на песок, на других. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, было падающее тело. Оно рухнуло прямо на него, и мир погрузился в темноту. Тишина. Абсолютная. Мёртвая. Такая, что, казалось, время остановилось. Десять тысяч человек замерли, не в силах вымолвить ни слова. Даже ветер, который всё утро гулял над Колизеем, стих. Даже солнце, казалось, притихло, не решаясь нарушить эту тишину. В центре арены, посреди более чем трёхсот тел, лежащих на песке, стоял один человек. Багровая фигура. Доспехи его были покрыты кровью — чужой кровью, которая стекала по багровой стали, капая на песок. Плащ, изорванный в нескольких местах, всё ещё развевался за спиной, и в этой тишине каждый его вздох, каждое движение казались оглушительными. Рю медленно повернул голову. Влево. Вправо. Взгляд его алых глаз, горевших в прорезях шлема, скользнул по трибунам, по ложам, по десяткам тысяч лиц, застывших в немом оцепенении. Он не торопился. Он смотрел на каждого, кто осмеливался встретиться с ним взглядом. И никто не выдерживал. Его руки, сжимавшие оружие, разжались. Металл, ещё минуту назад певший смертью, с глухим, тяжёлым стуком упал на песок. Сначала одна. Потом вторая. Звук этот, одинокий, жалкий, прозвучал в тишине, как удар колокола на похоронах. Он стоял. Один. Среди сотен поверженных врагов. И на нём не было ни одной царапины. Ни один удар не достиг цели. Ни один клинок не коснулся его доспехов. Он прошёл сквозь сотни авантюристов и вышел с другой стороны целым. Не уставшим. Не раненым. Просто... стоящим. Люди на трибунах смотрели на это, и их мозги отказывались верить. Как? Как один человек, без Фалны, без благословения, без семьи, мог сделать это? Как он мог остаться невредимым? Как он мог не убить ни одного из них, но вывести из строя всех? Боги в ложах смотрели иначе. Они видели больше. Они чувствовали. В этом человеке, в этой багровой фигуре, в этих алых глазах было что-то, что заставляло их собственные сердца, которые бились тысячи лет, сжиматься. А внизу, на арене, Ганеша, который всё это время стоял в стороне, наконец пришёл в себя. Его грудь вздымалась, на лбу под маской выступил пот, а руки, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Он шагнул вперёд. Один шаг. Второй. И когда он оказался в центре арены, рядом с этой багровой фигурой, его голос, усиленный магическим микрофоном, разнёсся над Колизеем: — П-победитель первого этапа... — он запнулся, сглотнул, и его голос стал твёрже, — Рю'Санг! Багровый Дьявол! Тишина. А потом — взрыв. Десять тысяч глоток заорали так, что, казалось, стены Колизея дрогнули. Крики, свист, топот ног, аплодисменты — всё смешалось в один всепоглощающий рёв. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто смотрел на эту фигуру, на этого человека, на этого монстра, который стоял посреди арены, и не мог отвести взгляд. — БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! — заорал кто-то с верхних трибун. — ОН СДЕЛАЛ ЭТО! — подхватил другой. — ОДИН! ОН СДЕЛАЛ ЭТО ОДИН! — ДВЕСТИ! ОН ПОЛОЖИЛ ДВЕСТИ ЧЕЛОВЕК! — И НИ ОДНОГО НЕ УБИЛ! НИ ОДНОГО! — КАК? КАК ЭТО ВОЗМОЖНО?! Фрея встала. Медленно. Величественно. Её платье, чёрное, с красными оборками, колыхнулось, и на мгновение показалось, что за её спиной распахнулись огненные крылья. Она подняла руки и начала хлопать. Медленно. Торжественно. Каждый хлопок её, одинокий сначала, подхватили другие. Сначала её дети. Оттар, Аллен, Хогни, Хедин, братья Гулливер — они встали и начали аплодировать, глядя на него. Потом — другие боги. Деметра, Гефест, Гестия, Афурея. Потом — авантюристы. Сотни. Тысячи. Весь Колизей аплодировал стоя, и в этих аплодисментах было всё — восхищение и страх, уважение и ненависть, любовь и презрение. Фрея смотрела на него. На своего Одра. На того, кто прошёл сквозь сотни врагов и остался стоять. На того, кто был сильнее всех. На того, кто принадлежал ей. Её взгляд был диким. Возбуждённым. Голодным. Она сжимала бёдра, чувствуя, как по телу разливается жар, как сердце колотится где-то в горле, как губы сами собой размыкаются, чтобы прошептать одно слово: — Мой. — Ты видел? — прошипел Аллен, и его голос был полон ненависти. — Он не получил ни одного удара. Ни одного! — Видел, — ответил Оттар, и его голос был спокоен. Слишком спокоен. — Как? — спросил Хогни, и в его голосе, обычно таком насмешливом, сейчас не было и тени улыбки. — Как он это сделал? Он же без Фалны! — Не знаю, — ответил Оттар, и его жёлтые глаза сузились. — Но я хочу узнать. — Он не человек, — тихо сказал Хедин, и в его голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «благоговение». — Он... он что-то другое. — Мне плевать, кто он, — отрезал Аллен, и его руки дрожали. — Я убью его. Я... — Ты ничего не сделаешь, — голос Фреи прозвучал тихо, но в нём было столько стали, что Аллен замолчал на полуслове. — Никто из вас ничего не сделает. Он мой. Вы поняли? — Да, госпожа, — ответили они хором, но в их голосах слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «нежелание». Фрея не обратила на это внимания. Она смотрела на арену, на багровую фигуру, которая стояла среди тел, и её улыбка становилась всё шире. Артемида сидела, и её руки, лежавшие на коленях, дрожали. Она смотрела на него. На эту багровую фигуру, которая стояла посреди сотен поверженных тел. На его доспехи, забрызганные чужой кровью, но не имевшие ни единой царапины. На его плащ, изорванный в нескольких местах, но всё ещё развевающийся за спиной. На его глаза — алые, горящие, нечеловеческие. В её глазах стояли слёзы. Не от страха — она знала, что он не причинит ей вреда. Не от восхищения — хотя она восхищалась им больше, чем кем-либо в своей жизни. От стыда. Глубокого, жгучего, невыносимого стыда, который разъедал её изнутри, заставляя сердце сжиматься, а дыхание — перехватывать. — Богиня, — тихо сказала Ретуса, сидевшая рядом, и её голос был полон тревоги. — Вы... — Я назвала его чудовищем, — перебила Артемида, и её голос сорвался, превратившись в шёпот. — Я назвала его чудовищем, а он... он спас нас. Он спас всех. Она замолчала, глядя на фигуру внизу, и её губы дрожали. — Он спас Ланте, когда та умирала от яда. Он спас Миру, когда её рука была раздроблена. Он спас Сабрину, когда её нога... — голос её прервался, и она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Он отдал нам свои зелья. Все, что у него были. Он рисковал собой, чтобы вытащить нас из этого ада. А я... — Богиня, — мягко сказала Ланте, и её голос был теплее, чем обычно. — Вы не знали. Вы... — Я должна была знать! — Артемида почти выкрикнула эти слова, и её кулаки сжались. — Я должна была видеть! Но я не видела. Я была слепа. Я была глупа. Я была... Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что перед глазами снова встала та ночь. Её рука, выбивающая зелья из его ладони. Её голос, назвавший его чудовищем. Его взгляд — алый, горящий, но такой... такой раненый. — Он не чудовище, — прошептала Артемида, и слёзы, наконец, потекли по её щекам. — Он... он герой. Настоящий герой. Тот, о котором слагают легенды. Тот, кто спасает, не думая о себе. Тот, кто... Она смотрела на арену, где санитары уносили последних поверженных участников. Смотрела на багровую фигуру, которая медленно, не торопясь, шла к выходу. И в её глазах, сквозь слёзы, загоралось восхищение. — Вы видели, как он двигался? — сказала Мира, и в её голосе слышалось благоговение. — Каждое движение — идеально. Ни одного лишнего жеста. Ни одного потраченной впустую силы. — Он контролировал всё, — добавила Сабрина, и её глаза горели. — Каждый удар. Каждое прикосновение. Он мог убить их всех. За минуту. Но он не убил. Потому что не хотел. — Потому что они не заслуживали смерти, — тихо сказала Эйла, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «уверенность». — Он не убивает без нужды. Он не калечит без причины. Он просто... защищает. — Защищает, — повторила Артемида, и её губы дрогнули. — Он защищал нас. Он защищал тех пленников в замке. Он всегда защищает. А я... — Богиня, — сказала Ретуса, и её голос был твёрже, чем обычно. — Вы не можете изменить прошлое. Но вы можете изменить будущее. Вы можете поговорить с ним. Вы можете объяснить. Вы можете... — Объяснить? — Артемида усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что у девушек сжались сердца. — Как я объясню то, что назвала его чудовищем? Как я объясню то, что отвернулась? Как я... Она замолчала, не в силах продолжать. Её взгляд был прикован к багровой фигуре, которая уже почти достигла выхода. И в этот момент, в самый последний миг, когда Рю был уже на пороге туннеля, ведущего в раздевалку, он остановился. Не обернулся. Не поднял голову. Просто остановился. И замер. А потом, медленно, очень медленно, он повернул голову. Сначала в сторону ложи Фреи. Потом — в сторону ложи Геры. Потом — туда, где сидели богини-торговцы, где плакала Локи, где замерли в ожидании Афродита и Иштар. И наконец — туда, где сидела она. Их взгляды встретились. Алые глаза, горящие в прорезях шлема, смотрели прямо на неё. В них не было злобы. Не было обиды. Не было презрения. Было что-то другое. Что-то, от чего у Артемиды перехватило дыхание. Спокойствие. Понимание. И... что-то ещё. Что-то, что она не могла назвать, но что чувствовала всем своим существом. А потом он кивнул. Один короткий, едва заметный кивок. Не ей одной. Всем им. Ретусе, Ланте, Мире, Сабрине, Эйле. Всем, кто сидел в этой ложе. Всем, кого он спас. Всем, кто был ему обязан жизнью. Он кивнул — и развернулся. Его плащ взметнулся за спиной, и багровая фигура исчезла в темноте коридора, оставив после себя только тишину и пыль, поднятую сапогами. Артемида замерла. Её руки, всё ещё дрожащие, опустились на колени. Её губы, всё ещё дрожащие, приоткрылись. Её глаза, всё ещё полные слёз, смотрели на пустой проход, где только что стоял он. — Он кивнул, — прошептала она, и в её голосе слышалось неверие. — Он... он кивнул нам. — Да, — тихо сказала Ретуса, и её голос был полон удивления. — Он кивнул. — Он помнит, — сказала Ланте, и её глаза засияли. — Он помнит нас. — Он не злится, — добавила Мира, и на её губах появилась слабая улыбка. — Он не злится на нас. — Он кивнул, — повторила Артемида, и слёзы, которые душили её, вдруг стали другими. Не горькими. Не стыдными. Светлыми. Надеющимися. — Он кивнул нам. Она посмотрела на своих девушек. На Ретусу, которая сжимала кулаки, но в её глазах горел огонь. На Ланте, которая улыбалась, и в этой улыбке было столько тепла. На Миру, которая держалась за здоровую руку, но в её взгляде не было страха. На Сабрину, которая сжимала протез, но её губы не дрожали. На Эйлу, которая смотрела на выход, и в её глазах была надежда. — Он дал нам шанс, — сказала Артемида, и её голос стал твёрже. — Он дал нам надежду. — И мы не подведём, — ответила Ретуса, и её голос был полон решимости. — Мы не подведём его. — Мы поговорим с ним, — добавила Ланте. — После турнира. Мы всё объясним. — И он поймёт, — сказала Мира. — Я знаю. Он поймёт. Артемида посмотрела на них. На своих девушек, которые прошли через ад и выжили. На тех, кто был сломлен, но не сдался. На тех, кто верил в неё, даже когда она сама перестала верить в себя. — Спасибо, — прошептала она, и её голос был полон благодарности. — Спасибо вам. — За что, богиня? — спросила Эйла. — За то, что вы здесь, — ответила Артемида. — За то, что вы верите. За то, что вы даёте мне надежду. Она повернулась к арене, где санитары уносили последние тела, и её глаза снова наполнились слезами. Но теперь это были слёзы не стыда. Слёзы надежды. — Мы найдём его, — сказала она, и её голос был твёрд. — Мы поговорим с ним. Мы всё исправим. — А если он не захочет нас слушать? — спросила Сабрина, и в её голосе слышалось сомнение. — Захочет, — ответила Артемида, и её губы дрогнули в улыбке. — Он кивнул. Он дал нам знак. Он не забыл. И он простит. Я знаю. — Откуда вы знаете? — спросила Ретуса. — Потому что он — герой, — ответила Артемида, и в её голосе была уверенность. — А герои прощают. Всегда. Она замолчала. И все замолчали, глядя на пустую арену, где ещё недавно стоял он. Багровый Дьявол. Их спаситель. Их надежда. — Он простит, — прошептала она. — Я знаю. Он простит. Локи сидела, откинувшись на спинку кресла, и её лицо было бледным. Риверия смотрела на неё с беспокойством, а Айс, переставшая жевать, просто смотрела на арену. — Локи, — сказала Риверия, — ты в порядке? — Я... я проиграла, — прошептала Локи, и в её голосе слышалось отчаяние. — Два месяца сока. Два месяца... — Он прошёл первый этап, — напомнила Риверия. — Но ещё есть второй и третий. — Ты видела, что он сделал? — Локи повернулась к ней, и в её глазах был страх. — Он прошёл сквозь сотни людей. И ни один удар не достиг цели. Ни один! Он не человек, Риверия. Он... он монстр. — Может, и монстр, — спокойно ответила эльфийка. — Но похоже это монстр за нас. Если он выиграет, ты получишь тридцать миллионов. — А если нет? — спросила Локи, и в её голосе слышалось отчаяние. — Тогда ты будешь пить сок, — ответила Риверия, и на её губах появилась лёгкая улыбка. — Три месяца. — добила она ещё один месяц. — Я умру, — простонала Локи. — Не умрёшь, — сказала Айс, и её голос был спокоен. — Просто станешь здоровее. — Айс! — возмутилась Локи, но девочка уже отвернулась к арене. — Он красивый, — сказала она, и в её голосе слышалось что-то, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». — Я хочу с ним сразиться. — Айс! — воскликнула Риверия. — Ты что? — Он сильный, — спокойно ответила девочка. — Я хочу проверить, насколько. — Ты с ума сошла! — закричала Локи. — Он только что положил двести человек! — Я сильнее двухсот человек, — ответила Айс, и в её голосе не было хвастовства. Только уверенность. Риверия и Локи переглянулись. В их глазах читалось одно: эта девочка когда-нибудь их всех с ума сведёт. Белл сидел на коленях у матери, и его красные глаза, такие же яркие, как у него самого, смотрели на арену с восхищением. Он видел, как этот человек, этот Багровый Дьявол, прошёл сквозь сотни врагов. Видел, как он стоял среди тел, как бог войны. Видел, как его доспехи сверкали на солнце, как плащ развевался за спиной, как глаза горели алым. — Мама, — сказал он, и его голос был полон восторга. — Он похож на дядю Максима! И на дядю Зальда! И на дядю Торвальда! Он такой же сильный! И крутой! И... — И страшный, — закончила за него Метерия, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Нет! — возразил Белл, и его глаза загорелись. — Он не страшный! Он герой! Как в сказках! Как те, про которых ты и тётя Альфия мне читали! — Герой, — повторила Метерия, и её голос дрогнул. — Да, наверное, герой. Она смотрела на арену, на пустой песок, на санитаров, уносивших тела, и не могла поверить в то, что видела. Один человек. Без Фалны. Без семьи. Без благословения. И он прошёл сквозь сотни врагов. И не убил ни одного. И остался цел. Рядом с ней Сильвер, её муж, сидел неподвижно. Его лицо было бледным, руки сжаты в кулаки, а глаза, такие же красные, как у сына, смотрели на арену с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «неверие». — Сильвер, — тихо сказала Метерия, — ты в порядке? — Я... — он запнулся, и его голос сорвался. — Я не знаю. Я не знаю, что я чувствую. Восхищение? Страх? Или... — Или? — переспросила Метерия. — Или я просто рад, что он на нашей стороне, — ответил Сильвер, и на его губах появилась слабая улыбка. Метерия посмотрела на него, и её сердце, которое всё это время сжималось от страха, вдруг расслабилось. Она рассмеялась. Тихо, но искренне. В этом смехе не было страха, не было сомнения. Только радость. И надежда. — Знаешь, — сказала она, и её голос стал громче, — я думаю, что все в наших семьях были бы рады познакомиться с ним. С Рю'Сангом. — Все? — переспросил Сильвер, и в его голосе слышалось удивление. — Все, — кивнула Метерия. — Максим, Зальд, Торвальд, Лукас, Катасах... они бы захотели с ним сразиться. И выпить. И поговорить. Он им понравится. Я уверена. — А тётя Альфия? — спросил Белл, и в его голосе слышалось любопытство. — Тётя Альфия, — Метерия сделала паузу, и её улыбка стала загадочной, — тётя Альфия сначала будет молчать. Потом спросит, как он это сделал. А потом... потом, наверное, захочет проверить его сама. — Проверить? — переспросил Белл, и его глаза расширились. — Не бойся, — сказала Метерия, поглаживая сына по голове. — Тётя Альфия добрая. Просто... немного строгая. — А тётя Валерия? — спросил Белл, и в его голосе слышалось искреннее любопытство. — Она бы тоже захотела с ним сразиться? Метерия слегка нахмурилась, вспоминая. Валерия, вице-капитан семьи Геры, известная как «Кровавая Роза». Женщина с огненно-рыжими волосами и глазами цвета расплавленной меди, которая никогда не упускала возможности проверить чью-то силу. И которая, как говорили, сражалась с такой же страстью, с какой другие дышат. — О, Валерия, — Метерия улыбнулась, и в этой улыбке было что-то лукавое. — Она бы не просто захотела. Она бы первая вызвала его на бой. Ещё до того, как он успел бы снять доспехи. И если бы он её победил... — она сделала паузу, и её улыбка стала шире, — она бы потребовала реванша. И ещё. И ещё. Пока не устала бы. Или пока он не сбежал. — Валерия всегда была слишком горячей, — заметил Сильвер, и в его голосе слышалась лёгкая усмешка. — А тётя Таласса? — не унимался Белл. — Она бы тоже захотела? — Таласса? — Метерия рассмеялась. — О, Таласса бы просто не дала ему уйти. Она бы схватила его за руку, потащила в ближайшую таверну и заставила пить, пока он не расскажет все свои истории. Или пока сама не упадёт. Что, скорее всего, случится быстрее. — Таласса всегда умела пить, — заметил Зевс, сидевший рядом, и в его голосе слышалось уважение. — Я помню, как она на одном празднике... — Зевс, — предостерегающе сказала Гера, и бог грома мгновенно замолчал, сделав вид, что очень заинтересован узором на своём рукаве. Белл, не обратив внимания на эту сцену, задал следующий вопрос. И этот вопрос заставил всех замереть. — А тётя Регина? — спросил он, и его голос был полон невинного любопытства. — Ей бы понравился господин Рю? В ложе повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Метерия открыла рот, закрыла, снова открыла. Её лицо, ещё минуту назад такое живое, застыло. А потом на нём появилось выражение, которое трудно было назвать иначе, чем «кривая улыбка». Та самая, которая появлялась, когда она вспоминала что-то очень забавное и очень неловкое одновременно. — Регина, — сказала она, и в её голосе появились нотки, которых никто из присутствующих не слышал. — Регина... если он ей понравится... Она замолчала. Её глаза, устремлённые на пустую арену, стали задумчивыми. Она явно вспоминала что-то, что знала только она и, возможно, ещё несколько человек. — Если он ей понравится, — продолжила Метерия, и её голос стал тише, почти шёпотом, — и если он окажется достаточно интересным... и достаточно крепким... она, возможно, сделает его своим мужем. Тишина стала абсолютной. Гера, которая всё это время сидела с каменным лицом, медленно повернула голову. Её розово-красные глаза, всегда такие холодные, сейчас были широко раскрыты. Она смотрела на Метерию, и в её взгляде было что-то, что трудно было назвать иначе, чем «воспоминание». — Ты помнишь, — сказала она, и её голос был спокоен. Слишком спокоен. — Помню, — ответила Метерия, и её улыбка стала ещё более кривой. — Я помню, как Регина избила Оттара. До полусмерти. — Оттара? — переспросил Белл, и его глаза расширились. — Дядю Оттара? Самого сильного в семье Фреи? — Самого, — кивнула Метерия, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». — Он тогда пришёл к ней, чтобы проверить себя. Хотел понять, насколько он силён. Хотел стать сильнее. — И что случилось? — спросил Белл, и его голос был полон любопытства. — Регина избила его, — сказала Метерия, и её голос стал задумчивым. — Она избила его так, что он три дня не мог встать. А потом, когда он лежал на земле, весь в крови, она подошла к нему, наклонилась и сказала... Она замолчала, и все, кто был в ложе, затаили дыхание. — Что она сказала? — спросил Белл, и его голос был едва слышен. — Она сказала, — Метерия сделала паузу, и на её губах появилась улыбка, — «Ты сильный. Но не настолько. Приходи лет через десять. Если выживешь и станешь ещё сильнее, может быть, я сделаю тебя своим мужем». Зевс, сидевший рядом, поперхнулся. Его лицо, обычно такое румяное и весёлое, стало бледным, а глаза округлились. Он смотрел на Метерию, и в его взгляде смешались ужас и восхищение. — В шутку, — поспешно добавила Метерия. — Она сказала это в шутку! Просто чтобы его подбодрить. Или подразнить. Или... ну, вы знаете Регину. — В шутку, — повторил Зевс, и в его голосе слышалось сомнение. — Ты уверена? — Ну... — Метерия замялась, и её улыбка стала загадочной. — Она сказала это с улыбкой. Почти с улыбкой. Если можно назвать улыбкой то, что Регина делает губами. — Я помню эту «улыбку», — пробормотал Зевс, и по его спине пробежали мурашки. — После неё я месяц обходил её стороной. — И что, Оттар до сих пор ждёт? — спросил Сильвер, и в его голосе слышалось искреннее удивление. — Ждёт, — кивнула Метерия. — И тренируется каждый день. Говорят, он уже отсчитал восемь лет. Осталось два. — Два года, — прошептал Зевс, и его глаза загорелись. — И что будет через два года? — Не знаю, — ответила Метерия, и её улыбка стала шире. — Но если он всё-таки решится подойти к ней снова... я бы хотела посмотреть. — Ты хочешь посмотреть, как Оттара снова изобьют? — усмехнулся Зевс. — Я хочу посмотреть, как Регина будет объяснять, что она пошутила, — ответила Метерия, и в её голосе слышалось предвкушение. — Или не пошутила. Гера, слушавшая этот разговор, качнула головой. — Регина не шутит, — сказала она, и её голос был спокоен. — Если она сказала «через десять лет», значит, через десять лет она подумает. А пока... пусть Оттар тренируется. — А если господин Рю понравится тёте Регине? — снова спросил Белл, и в его голосе слышалось искреннее беспокойство. — Она... она тоже его изобьёт? Метерия посмотрела на сына. Потом на арену, где ещё недавно стоял он. Потом снова на сына. И рассмеялась. — Не знаю, — сказала она, и в её смехе не было страха. Только веселье. — Но если он выдержит её удар... если он окажется достаточно сильным... достаточно интересным... достаточно... — Достаточно живучим, — подсказал Зевс, и в его голосе слышалась кривая усмешка. — Достаточно живучим, — кивнула Метерия. — Тогда... тогда, возможно, у неё появится новый кандидат в мужья. Или она просто добавит его в список рядом с Оттаром. — Список? — переспросил Белл, и его глаза округлились. — У тёти Регины есть список? — Не список, — поспешно сказала Метерия. — Так... несколько кандидатов. Которые... которые могут ей понравиться. Через несколько лет. Если выживут. Зевс и Сильвер переглянулись. В их глазах читалось одно и то же: бедный парень. Они оба знали, что значит быть избранным женщиной, которая сильнее тебя. Они оба знали, что это может быть и благословением, и проклятием. — Бедный парень, — прошептал Сильвер, и в его голосе слышалось искреннее сочувствие. — Бедный, — согласился Зевс. — Если Регина выберет его... ему будет больно. Очень больно. Но, с другой стороны, Оттар тоже выжил. — Оттар — боаз, — напомнила Гера, и в её голосе слышалась лёгкая насмешка. — Он выдерживает больше, чем простой человек. — А этот парень, — Зевс кивнул в сторону пустой арены, — не простой человек. Он только что положил двести человек. Без Фалны. И ни одного не убил. Если кто и выдержит Регину... это он. — Или умрёт, — философски заметил Зевс. — Но это тоже вариант. — Зевс! — возмутилась Гера, но в её голосе не было гнева. Только усталость. — Что? — Зевс развел руками. — Я просто говорю, что есть варианты. Разные варианты. Всё зависит от того, как Регина проснётся в тот день. Гера покачала головой и отвернулась. Но в её глазах, устремлённых на пустую арену, зажёгся огонь. Тот самый, который появлялся, когда она видела что-то, что стоило её внимания. Что-то, что стоило её времени. Что-то, что стоило её сил. Белл, не понимавший всей сложности взрослых интриг, смотрел на мать и ждал ответа. Его глаза, такие же красные, как у его отца, горели. — Мама, — сказал он, и в его голосе слышалось любопытство, — а если тётя Регина сделает господина Рю своим мужем... он станет нашим дядей? Метерия замерла. Потом посмотрела на сына. Потом на Геру. Потом на Зевса. И расхохоталась. — О, Белл, — сказала она, вытирая слёзы, — если это случится... это будет самая интересная свадьба в истории Орарио. — И самая кровавая, — добавил Зевс, и в его голосе слышалось мрачное предвкушение. — Если, конечно, Регина не передумает и не решит, что лучше сначала проверить его в бою. — И самая запоминающаяся, — закончила Гера, и на её губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — В любом случае. Белл, слушая взрослых, пытался представить эту свадьбу. В его голове смешались образы тёти Регины, дяди Оттара и того странного человека в багровых доспехах, который только что положил двести человек. Получалось что-то очень громкое, очень шумное и очень... страшное. Но он почему-то улыбался. — Я хочу на свадьбу! — заявил он, и его голос был полон энтузиазма. — Белл! — воскликнула Метерия, но в её голосе не было возмущения. Только смех. — И я, — добавил Зевс, и его глаза загорелись. — Я хочу посмотреть на Регину в свадебном платье. Это будет... незабываемо. — Зевс, — предостерегающе сказала Гера, но в её голосе не было силы. — Что? — Зевс развел руками. — Я просто говорю, что это будет зрелище. Достойное богов. Или хотя бы нас с тобой. Гера покачала головой, но не ответила. Она смотрела на пустую арену, и в её глазах горел тот же огонь, что и у мужа. Только более холодный. Более расчётливый. Более опасный. Если Регина захочет его, — думала она, — мне придётся действовать быстрее. Намного быстрее. Пока она не проснулась с хорошим настроением. Она сжала подлокотники кресла, и её пальцы, лежавшие на дереве, чуть заметно дрогнули. Я найду его первой. Я поговорю с ним первой. Я сделаю так, чтобы он стал моим. И плевать, что в моей семье только женщины. Для такого воина я сделаю исключение. Гестия сидела, прижавшись к спинке кресла, и её глаза были широко раскрыты. Она смотрела на арену, на багровую фигуру, и не могла отвести взгляд. — Это... это... — прошептала она, не в силах подобрать слова. — Невероятно, — закончила за неё Гефест, и её единственный глаз горел. — Абсолютно невероятно. — Я никогда не видела ничего подобного, — добавила Деметра, и её голос дрожал. — Никогда. За всю свою жизнь. — Он без Фалны, — сказала Гестия, и в её голосе слышалось изумление. — Как он это сделал? — Не знаю, — ответила Гефест, и её пальцы, лежавшие на коленях, сжались. — Но я хочу узнать. Я хочу увидеть его доспехи. Его оружие. Я хочу понять, как он это делает. — Гефест, — вздохнула Деметра, — ты всегда о работе. — А что? — кузнечная богиня пожала плечами. — Такой воин заслуживает лучшего снаряжения. И я хочу его сделать. — Ты хочешь его сделать? — переспросила Гестия, и в её голосе слышалось удивление. — Да, — твёрдо ответила Гефест. — Если он дойдёт до финала... я сделаю ему самое лучшее оружие. Такое, какого в Орарио ещё не видели. — Ты серьёзно? — спросила Деметра. — Абсолютно, — ответила Гефест, и её глаз загорелся. Миах, сидевший рядом, медленно покачал головой. — Я лечил многих воинов, — сказал он, и в его голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». — Но такого... я не видел никогда. Он прошёл сквозь сотни человек. И ни один удар не достиг цели. — Ни один, — повторил Такамекадзучи, и его чёрные глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели. — Это не просто сила. Это мастерство. Абсолютный контроль. Каждое движение — идеально. Каждый удар — точен. Он не убил ни одного. Не потому, что не мог. Потому что не хотел. — Это... это возможно? — спросила Микото, и её голос дрожал. — Возможно, — ответил Такамекадзучи. — Если ты — мастер. Настоящий мастер. Касима, сидевший рядом с капитаном, сжал кулаки. — Я хочу с ним сразиться, — сказал он, и в его голосе слышалась решимость. — Касима, — мягко сказала Микото, — он только что положил двести человек. Один. — И я хочу понять, как, — ответил Касима, и его глаза горели. — Понимаю, — сказал Такамекадзучи, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Но сначала — посмотри. Учись. А когда придёт время — ты будешь готов. Хэй Чигуса, Асука, Таро и Джиро смотрели на арену, и их глаза были полны восхищения. — Он похож на героя из сказок, — прошептал Таро, самый младший. — На героя, — согласился Джиро. — На легенду, — добавила Асука. Миах, наблюдавший за детьми, улыбнулся. — Вот видите, — сказал он, обращаясь к богиням. — Дети чувствуют. Они знают, кто настоящий герой. — Ты прав, — ответила Деметра, и её глаза засияли. — Он настоящий герой. — Или настоящий безумец, — усмехнулась Гефест, но в её голосе не было насмешки. — Иногда это одно и то же, — заметил Такамекадзучи, и все замолчали, обдумывая его слова. Гестия смотрела на пустую арену, и в её голове крутились мысли. Она думала о том, что этот человек, этот Багровый Дьявол, возможно, когда-нибудь станет частью чьей-то семьи. Может быть, даже её. Если, конечно, она сможет предложить ему что-то, что заставит его согласиться. — Гестия, — тихо сказала Деметра, заметив её задумчивость, — не отчаивайся. Всё придёт. Всё будет. — Я знаю, — ответила Гестия, и на её губах появилась слабая улыбка. — Просто... я тоже хочу такого героя. — Ты найдёшь, — уверенно сказала Гефест. — Обязательно. — А пока, — добавила Деметра, протягивая ей пирожок, — ешь. Это поднимает настроение. Гестия взяла угощение, и все рассмеялись. Афродита сидела, сжимая бокал с вином так, что побелели костяшки. Её глаза, розовые, как лепестки роз, горели. Она смотрела на багровую фигуру, и её дыхание было прерывистым. — Ты видела? — спросила она, и её голос дрожал. — Видела, — ответила Иштар, и в её голосе слышалось то же, что и у подруги. Восхищение. Желание. Голод. — Он прошёл сквозь сотни человек, — прошептала Афродита. — И ни один удар не достиг цели. — Он не человек, — ответила Иштар. — Он... он бог. Нет, лучше. Он — идеал. — Я хочу его, — сказала Афродита, и в её голосе не было сомнения. — Хочу, чтобы он был моим. — Нашим, — поправила Иштар, и на её губах появилась улыбка. — Нашим, — согласилась Афродита, и её улыбка стала шире. За их спинами Альбедо смотрела на арену, и её золотистые глаза горели. Она видела этого человека, и в её голове уже созревал план. Как подойти. Как заговорить. Как сделать так, чтобы он стал её. — Альбедо, — позвала Афродита, не оборачиваясь. — Да, госпожа? — ответила капитан. — После турнира... ты свяжешься с Марикой. Скажешь, что я хочу её видеть. И этого человека. Вместе с ней. — Будет сделано, госпожа, — ответила Альбедо, и на её губах появилась лёгкая улыбка. Кагуя сидела, выпрямившись, и её третий глаз был открыт. Она смотрела на арену, на багровую фигуру, и в её взгляде не было страха. Только интерес. — Он силён, — сказала она, и её голос был спокоен. — Силён? — переспросила Эсдес, и в её голосе слышалось нечто, что трудно было назвать иначе, чем «жажда». — Он великолепен. Он прошёл сквозь сотни человек. И ни один удар не достиг цели. Ни один! — Ты хочешь с ним сразиться? — спросила Кагуя, и в её голосе слышалась лёгкая насмешка. — Хочу, — ответила Эсдес, и её ледяные глаза загорелись. — Я хочу увидеть, как он танцует. Как двигается. Как атакует. Я хочу почувствовать его силу. — Ты всегда хочешь сразиться с сильными, — заметила Кагуя. — Потому что это единственное, что делает меня живой, — ответила Эсдес, и в её голосе не было и тени сомнения. Рядом с ними Афурея и Цунаде смотрели на арену, и их лица были серьёзны. — Он не получил ни одного ранения, — сказала Афурея, и в её голосе слышалось удивление. — Как это возможно? — Не знаю, — ответила Цунаде, и её глаза, обычно такие ленивые, сейчас были сосредоточены. — Но я хочу это узнать. Если он дойдёт до финала... — Если он дойдёт до финала, — перебила Афурея, — ему, возможно, понадобится наша помощь. Те, кто будет с ним сражаться... они не будут такими, как эти. — Они будут сильнее, — кивнула Цунаде. — Но и он... он будет сильнее. Я чувствую. — Чувствуешь? — переспросила Афурея. — Да, — ответила Цунаде, и на её губах появилась улыбка. — Этот парень... он ещё не показал и половины того, на что способен. Астрея сидела, сжимая руки в замок, и её глаза, цвета индиго, смотрели на арену с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «надежда». — Он не убил ни одного, — сказала она, и в её голосе слышалось облегчение. — Ни одного. — Да, — ответила Мио, и её голубые глаза светились. — Он просто вывел их из строя. Милосердно. — Это не милосердие, — возразила Алиса, и её голос был твёрд. — Это расчёт. Он знал, что убивать нельзя. Он знал, что если убьёт — его дисквалифицируют. Он просто играет по правилам. — Или, — добавила Куруми, и в её голосе слышалась насмешка, — ему просто не интересно убивать слабых. — Куруми! — возмутилась Мио. — Что? — Куруми пожала плечами. — Я права. Этот человек... он не из тех, кто убивает ради удовольствия. Он убивает, когда нужно. А когда не нужно... он просто... выводит из игры. — Ты права, — сказала Кагуя Годзёно, и её голос был тих. — Он не убийца. Он воин. — Воин, — повторила Рю Лайон, и её щёки, всё ещё красные, горели. — Воин... — Рю, — сказала Кагуя, и в её голосе слышалась усмешка, — ты опять краснеешь? — Я не краснею! — выпалила эльфийка, но её лицо стало ещё более пунцовым. — Краснеешь, — хором сказали сёстры Ямай. — Кагуя, Юдзуру! — возмутилась Рю Лайон, но они уже отвернулись к арене, где Ганеша, наконец, заговорил. В ложе семьи Плутоса было тихо. Слишком тихо. Тишина, которая бывает перед извержением вулкана, когда лава уже кипит внутри, но ещё не прорвала корку остывшей породы. Плутос сидел, не двигаясь. Его лицо, обычно такое надменное и самодовольное, сейчас было белым, как мел. Глаза — золотые, холодные — были широко раскрыты. Он смотрел на пустую арену, где ещё минуту назад стоял он. Багровая фигура. Человек, который прошёл сквозь сотни участников. Человек, который не получил ни одного удара. Человек, который... — Этого не может быть, — прошептал кто-то из столпов, стоявших за спиной бога. Голос его дрожал. — Двести человек... он положил двести человек... один... — Он не человек, — ответил другой, и в его голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «страх». — Это... это монстр. Настоящий монстр. — Молчать, — голос Плутоса прозвучал тихо, но в нём было столько стали, что все замерли. Он медленно, очень медленно, повернулся к своим людям. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Но глаза... глаза горели. Горели такой ненавистью, что стоявшие рядом невольно отступили на шаг. — Этот пёс, — сказал Плутос, и каждое слово его было пропитано ядом, — этот нищий, безродный пёс посмел... посмел выйти на арену. Посмел победить. Посмел... унизить нас. — Господин, — начал один из столпов, тот, что со шрамом на щеке, — мы не знали, что он... — Вы не знали? — Плутос перебил его, и голос его стал громче. — Вы должны были знать! Вы должны были предусмотреть! Вы должны были... Он не договорил. Его рука, сжатая в кулак, опустилась на подлокотник кресла с такой силой, что дерево треснуло. — Он пройдёт второй этап, — сказал Плутос, и его голос стал спокойным. Слишком спокойным. — Если мы ничего не сделаем, он пройдёт и третий. Он выиграет турнир. Он получит славу. Он станет... он станет тем, кого будут бояться. И тогда... тогда наши планы рухнут. Все наши планы. — Господин, — сказал коренастый столп, и его голос был полон решимости, — наши участники уже во втором этапе. Они знают, что делать. — Они ничего не знают, — отрезал Плутос. — Они видели, что он сделал. Они боятся. Я видел их лица. Они дрожат. Он поднялся с кресла, и его фигура, обычно такая величественная, сейчас казалась хищной, опасной. — Передайте им, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным, — пусть используют всё. Всё, что у них есть. — Всё? — переспросил тощий столп, и его голос дрогнул. — Всё, — повторил Плутос. — Яды. Бомбы с ядом. Ловушки. Трюки. Всё, что может остановить этого пса. Я хочу, чтобы он не прошёл второй этап. Я хочу, чтобы он лежал на песке, как те, кого он сегодня победил. Я хочу, чтобы он... Он замолчал. Его глаза, золотые, холодные, смотрели на пустую арену, и в них горела ненависть. — Я хочу, чтобы он запомнил этот день, — сказал он, и его голос был полон яда. — Запомнил, что значит перейти дорогу семье Плутоса. — Господин, — сказал один из столпов, — если мы используем яд... если его обнаружат... — Не обнаружат, — отрезал Плутос. — Я позабочусь об этом. У нас есть люди в гильдии. Есть люди среди судей. Никто ничего не узнает. А если и узнают... — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько жестокости, что у стоявших рядом побежали мурашки, — кто поверит какому-то безродному псу против семьи Плутоса? — Будет сделано, господин, — ответили столпы хором. — Идите, — приказал Плутос. — И пусть этот пёс запомнит: никто не смеет переходить дорогу богам. Никто. Столпы поклонились и вышли. В ложе остались только Плутос и его тени. Он смотрел на пустую арену, и его пальцы, лежавшие на подлокотнике, медленно сжимались. — Рю'Санг, — прошептал он, и имя это прозвучало как проклятие. — Багровый Дьявол. Ты думаешь, что ты сильный? Ты думаешь, что ты непобедим? Ты ошибаешься. Сегодня ты узнаешь, что значит быть слабым. Сегодня ты узнаешь, что значит быть никем. Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько злобы, что даже тени, казалось, сжались. — Никто не смеет переходить дорогу богам, — повторил он. — Никто. А внизу, в раздевалке, участники второго этапа получали приказы. И в их глазах горел тот же огонь, что и у их бога. Огонь ненависти. Огонь страха. Огонь отчаяния. — ЧЕМПИОН! — заорал Ганеша, и его голос, усиленный микрофоном, разнёсся над Колизеем. — ЖЕЛАЕШЬ ЛИ ТЫ ПРОДОЛЖИТЬ ТУРНИР? ПРОТИВ АВАНТЮРИСТОВ ВТОРОГО И ТРЕТЬЕГО УРОВНЯ? Тишина. Десять тысяч человек затаили дыхание. Боги в ложах замерли. Даже ветер, казалось, остановился. Все смотрели на него. На багровую фигуру, которая стояла посреди арены, среди сотен поверженных тел. Все ждали. Все хотели услышать один ответ. — Да, — сказал Рю, и его голос, глухой, спокойный, прозвучал в тишине, как удар колокола. — Я продолжаю. Толпа взорвалась. Десять тысяч глоток заорали так, что, казалось, стены Колизея дрогнули. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто смотрел на эту фигуру и не мог отвести взгляд. — ОН БУДЕТ ПРОДОЛЖАТЬ! — заорал кто-то с верхних трибун. — ОН С УМА СОШЁЛ! — подхватил другой. — ИЛИ ОН ПРОСТО НЕ ЗНАЕТ СТРАХА! — КАКАЯ РАЗНИЦА! ЭТО БУДЕТ ВЕЛИКОЛЕПНО! Фрея встала. Её руки, сложенные перед собой, снова начала хлопать. Медленно. Торжественно. И каждый хлопок её, одинокий сначала, подхватили другие. Десятки. Сотни. Тысячи. Она смотрела на него. На своего Одра. На того, кто прошёл сквозь сотни врагов и остался стоять. На того, кто был сильнее всех. На того, кто принадлежал ей. — Иди, — прошептала она, и в её голосе не было сомнения. — Иди и покажи им, кто ты. А внизу, на арене, Рю стоял, и его алые глаза горели. Он не чувствовал усталости. Не чувствовал боли. Он просто ждал. Ждал, когда начнётся следующий бой. Ждал, когда выйдут те, кто действительно может быть опасен. — ЧЕМПИОН! — снова заорал Ганеша. — У ТЕБЯ ЕСТЬ ДВАДЦАТЬ МИНУТ НА ОТДЫХ! ИСПОЛЬЗУЙ ИХ С УМОМ! Рю кивнул. Он развернулся и, не торопясь, пошёл к выходу. Его шаги были ровными, спокойными, как будто он не только что прошёл сквозь сотни врагов. Как будто это была просто прогулка. Часть 7 Вторый этап. “Королевская лестница”. Коридор, ведущий в зал ожидания, был тихим. Слишком тихим. Здесь, за толщей каменных стен, не было слышно рёва десятитысячной толпы, не было видно слепящего солнца, не чувствовалось тяжести сотен взглядов, устремлённых на арену. Только прохлада, только тишина и запах крови, который въелся в камни за тысячелетия боёв. Рю шёл медленно. Его шаги, тяжёлые и мерные, гулко отдавались в пустоте коридора, и эхо, многократно усиленное, уходило в темноту, теряясь где-то в глубине Колизея. Доспехи его были покрыты кровью — чужой кровью, которая уже начала подсыхать, стягивая кожу, превращаясь в тёмную, почти чёрную корку. Плащ, изорванный в нескольких местах, волочился по камням, оставляя за ним алый след. Второй этап, — думал он, и его губы под шлемом искривились в усмешке. — Второй и третий уровни. Разница между первыми уровнями и последующими — как между небом и землёй. Он знал это. Знал, что те, кто только начал свой путь, и те, кто уже прошёл через сотни боёв, кто спускался в Подземелье на десятки этажей, кто сражался с монстрами, от которых у новичков подкашивались колени, — это были разные миры. Разные вселенные. Но ему было плевать. Они едва смогут его поцарапать, — продолжал он, и в этой мысли не было ни гордости, ни бравады. Только холодный, трезвый расчёт. — Едва заставят биться серьёзно. Если вообще заставят. Он вошёл в зал ожидания, и тишина, которая до этого казалась ему уютной, вдруг стала другой. Звенящей. Напряжённой. Он чувствовал их взгляды — десятки глаз, устремлённых на него. Взгляды, которые ещё час назад были полны презрения и насмешек. Авантюристы, которые выйдут на арену во втором этапе, стояли по углам, сидели на скамьях, переговаривались вполголоса. Их было немного. Те, кто прошёл отбор, кто не побоялся, кто хотел славы и денег. Здесь были авантюристы семьи Кагуи — в восточных доспехах, с длинными мечами и луками, спокойные, сосредоточенные. Авантюристы семьи Аполлона — красивые, самодовольные, поправляющие причёски и кружева на рукавах. Авантюристы семьи Локи — в тяжёлых доспехах, с массивным оружием, они стояли в стороне, переговариваясь между собой, но то и дело бросали взгляды на багровую фигуру. Авантюристы семьи Зевса — немногочисленные, но внушительные, в доспехах, которые видели не один бой. И те, кто привлёк внимание Рю с самого начала. Девятеро из семьи Фреи. Пятеро второго уровня, четверо третьего. Они стояли в углу, сжав кулаки, и в их глазах горело то, что трудно было назвать иначе, чем «ненависть». Они смотрели на него, и их губы шевелились, произнося слова, которые он слышал, даже не желая этого. — ...этот выскочка... — прошипел один, тот, что со шрамом на щеке, и его пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели. — Он думает, что он герой. Думает, что он... — Молчи, — перебил второй, коренастый, с бычьей шеей, и его голос был полон злобы. — Смотри. Смотри и запоминай. Сегодня он узнает, что значит быть слабым. — Богиня... — прошептал третий, тощий, с длинными усами, и в его голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «отчаяние». — Она смотрела на него... она... она улыбалась ему... — Заткнись! — рявкнул первый, и его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. — Ещё слово — и я... — Тихо, — сказал четвёртый, самый старший, и его голос был холоден, как лёд. — Сейчас не время. Сначала — бой. Потом — всё остальное. Они замолчали, но их взгляды, полные ненависти, не отрывались от багровой фигуры. Рю даже не посмотрел в их сторону. Он не смотрел ни на них, ни на авантюристов Локи, ни на воинов Кагуи. Он просто прошёл к стене, прислонился к холодному камню, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Это молчание, это спокойствие, это абсолютное безразличие было страшнее любых слов. Члены семьи Плутоса, которые тоже были здесь — пятеро, сжавшиеся в углу, — смотрели на него, и их лица были бледны. Они шептались, переглядывались, и в их шёпоте слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «страх». — ...видел, что он сделал с нашими? — прошептал один, и его голос дрожал. — Сто человек... он положил сто человек... — Не сто, — ответил второй, и его глаза были широко раскрыты. — Двести. Я считал. — Двести... — повторил третий, и его лицо стало серым. — И ни одного не убил. Как? Как это возможно? — Не знаю, — ответил четвёртый, и его голос был полон отчаяния. — Но бог сказал... бог сказал, что мы должны... — Должны, — перебил пятый, и в его голосе появилась сталь. — Мы должны. Если мы не сделаем этого... если мы проиграем... он нас... Он не договорил, но все поняли. И их взгляды, устремлённые на багровую фигуру, стали другими. В них появилось то, что трудно было назвать иначе, чем «обречённость». Рю стоял у стены, и его дыхание было ровным. Он чувствовал их взгляды — страх, ненависть, отчаяние. Он слышал их шёпот — заговоры, проклятия, молитвы. Но он не открывал глаз. Им нужно будет выложиться по полной, чтобы заставить меня серьёзно двигаться, — думал он. — Возможно, один из этих девяти сможет меня заинтересовать. Возможно. Но скорее всего — нет. Время шло. Минуты тянулись медленно, как патока. Кто-то нервно перебирал оружие, кто-то молился, кто-то просто стоял, глядя в одну точку. Атмосфера в зале накалялась, и даже те, кто пытался казаться спокойными, не могли скрыть напряжения. К нему подошёл стражник Ганеши — высокий, широкоплечий, в лёгких доспехах, с жезлом в руке. Он остановился в паре шагов, кашлянул, привлекая внимание. — Господин Санг, — сказал он, и его голос был почтителен, но в нём слышалось напряжение. — Через несколько минут начнётся второй этап. Прошу приготовиться. Рю открыл глаза. Его алый взгляд, холодный и спокойный, упал на стражника, и тот невольно отступил на шаг. — Благодарю, — сказал Рю и отлепился от стены. В этот момент зал ожидания наполнился звуком труб. Три долгих, протяжных ноты, от которых, казалось, стены дрогнули. Голос Ганеши, усиленный магическим микрофоном, разнёсся над Колизеем, проникая даже сюда, в глубину каменных коридоров. — ВНИМАНИЕ, УЧАСТНИКИ И ЗРИТЕЛИ! — заорал бог, и его голос перекрыл даже рёв толпы. — ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ВТОРОЙ ЭТАП ТУРНИРА! ФОРМАТ — ГАУНТЛЕТ! ИЛИ, КАК ЕГО ЕЩЁ НАЗЫВАЮТ, «КОРОЛЕВСКАЯ ЛЕСТНИЦА»! Толпа снова взорвалась. Крики, свист, топот ног — всё смешалось в один всепоглощающий рёв. Рю, стоявший в зале ожидания, слышал этот шум, и его губы под шлемом искривились в усмешке. — ПРАВИЛА ПРОСТЫ! — продолжал Ганеша, и его голос был полон восторга. — ОДИН УЧАСТНИК — «СТРАЖ» — СРАЖАЕТСЯ С ЧЕРЕДОЙ ПРОТИВНИКОВ — «ПРЕТЕНДЕНТОВ»! КАЖДЫЙ НОВЫЙ ПРОТИВНИК ВЫХОДИТ НА АРЕНУ, КАК ТОЛЬКО ПРЕДЫДУЩИЙ ПОБЕЖДЁН! СТРАЖ СРАЖАЕТСЯ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ БУДЕТ ПОБЕЖДЁН! ЕСЛИ ЭТО СЛУЧИТСЯ — ЕГО МЕСТО ЗАНИМАЕТ ТОТ, КТО ЕГО ПОБЕДИЛ! И ТАК ДАЛЕЕ! В зале ожидания зашептались. Кто-то обрадовался, кто-то, наоборот, напрягся. Авантюристы переглядывались, оценивая свои шансы. — ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ ЭТАП БОЛЕЕ ДИНАМИЧНЫМ, — продолжал Ганеша, — ЧЕРЕЗ ОПРЕДЕЛЁННЫЕ ПРОМЕЖУТКИ ВРЕМЕНИ МЫ БУДЕМ ВЫПУСКАТЬ НА АРЕНУ СЛЕДУЮЩИХ ПРЕТЕНДЕНТОВ, ДАЖЕ ЕСЛИ ПРЕДЫДУЩИЕ ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛИ БОЙ! ТАКИМ ОБРАЗОМ, СТРАЖ МОЖЕТ СРАЖАТЬСЯ СРАЗУ С НЕСКОЛЬКИМИ ПРОТИВНИКАМИ! Толпа зашумела с новой силой. Кто-то восхищённо свистнул, кто-то засмеялся. Рю, стоявший в зале, чуть заметно кивнул. Интересно, — подумал он. — Значит, будут наваливаться толпой. Тем лучше. Не придётся ждать. — КОЛИЧЕСТВО УЧАСТНИКОВ, КОТОРЫЕ ПОПАДУТ В ТРЕТИЙ ЭТАП, ЗАВИСИТ ОТ ТОГО, СКОЛЬКО ПРЕТЕНДЕНТОВ СМОГУТ ОДОЛЕТЬ СТРАЖА! — Ганеша сделал паузу, и его голос стал ещё торжественнее. — ЕСЛИ СТРАЖ ОДОЛЕЕТ ВСЕХ, ОН АВТОМАТИЧЕСКИ СТАНОВИТСЯ ПОБЕДИТЕЛЕМ ТУРНИРА! БЕЗ ТРЕТЬЕГО ЭТАПА! Рёв десяти тысяч глоток был таким, что, казалось, стены Колизея дрогнули. Авантюристы в зале ожидания замерли. Кто-то побледнел, кто-то, наоборот, загорелся. Рю не изменил выражения лица. — А ТЕПЕРЬ — САМОЕ ГЛАВНОЕ! — Ганеша сделал паузу, и в этой паузе было столько напряжения, что, казалось, даже воздух замер. — Я ОБЪЯВЛЯЮ ИМЯ СТРАЖА! Он развернул свиток. Медленно. Очень медленно. Толпа затаила дыхание. Боги в ложах замерли. Даже ветер, казалось, остановился. — СТРАЖ — РЮ'САНГ! БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! Толпа замерла, а затем с неведомой раньше силой снова взорвалась. Это был не просто рёв — это был крик десяти тысяч глоток, которые орали, свистели, топали, аплодировали. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто смотрел на арену, не в силах отвести взгляд. — ОН БУДЕТ ЗАЩИЩАТЬСЯ! — заорал кто-то с верхних трибун. — ОН НЕ ПРОИГРАЕТ! — подхватил другой. — ДВЕСТИ ЧЕЛОВЕК! ОН ПОЛОЖИЛ ДВЕСТИ ЧЕЛОВЕК! А ЭТИ — ВСЕГО ЛИШЬ ДЕСЯТКИ! — ДА НАЧНЁТСЯ БОЙ! В ложе богов было неспокойно. Фрея, услышав имя, широко улыбнулась. Её фиолетовые глаза засияли, и она откинулась на спинку кресла, сжимая бокал с вином. — Интересно, — прошептала она. — Кто придумал этот формат? — Ганеша, — ответил Оттар, стоявший за её спиной. — Или кто-то из его советников. — Или кто-то, кто хотел сделать шоу, — добавил Аллен, и в его голосе слышалась насмешка. — Кому-то очень хочется посмотреть, как этот «Дьявол» будет сражаться с толпой. — Или как он проиграет, — усмехнулся Хогни. — Он не проиграет, — голос Фреи был спокоен, но в нём было столько уверенности, что все замолчали. — Не сейчас. Не этим. Она повернулась к своим детям, и её улыбка стала опасной. — Смотрите. Смотрите и запоминайте. Сегодня вы увидите то, что не увидите больше никогда. Гера, сидевшая в своей ложе, чуть заметно улыбнулась. Её розово-красные глаза, всегда такие холодные, сейчас горели интересом. — Ганеша, — тихо сказала она, — иногда ты удивляешь. Не ожидала от тебя такой изобретательности. — Я Ганеша! — заорал бог, услышав её слова (или сделав вид, что услышал), и принял очередную позу, демонстрируя бицепсы. Гера покачала головой, но её улыбка стала шире. В ложе Афродиты и Иштар было не тише. Богини переглянулись, и в их глазах горел тот же огонь. — Кто бы это ни придумал, — сказала Афродита, и её голос был полон восхищения, — он гений. Это будет великолепное зрелище. — Великолепное, — согласилась Иштар. — И если он пройдёт... если он победит всех... — Тогда он действительно стоит того, чтобы за него бороться, — закончила Афродита, и её улыбка стала опасной. Локи, сидевшая в своей ложе, замерла. Её лицо, ещё белое, сейчас было ещё бледнее. — Двести человек, — прошептала она, и в её голосе слышалось отчаяние. — Он положил двести человек. А теперь... теперь он будет сражаться с новыми. С лучшими. — И ты боишься, что он проиграет? — спросила Риверия, и в её голосе слышалась лёгкая насмешка. — Я боюсь, что он выиграет! — взвыла Локи. — Если он выиграет, я проиграю пари! А если проиграю... — Ты будешь пить сок, — закончила Айс, и её голос был спокоен. — Два месяца. — Три, — поправила Риверия, и Локи застонала. В зале ожидания Рю уже направился к выходу. Его шаги были ровными, спокойными. Он не торопился. Не суетился. Он просто шёл, и его алые глаза горели в прорезях шлема, освещая темноту коридора. — Господин Санг! — раздался голос за его спиной. Рю обернулся. Перед ним стояли трое. Молодой парень в лёгких доспехах с эмблемой молний — семьи Зевса. Девушка с луком, на плече которой красовался шут — семьи Локи. И третий — высокий, стройный, в восточных доспехах с эмблемой — белый круг, окружённый чёрной четырехлучевой звездой, чьи линии расходились к внешней рамке, образуя строгий симметричный узор. Семья Кагуи. Они смотрели на него, и в их глазах не было страха. Было что-то другое. Уважение. — Удачи вам, — сказал парень из семьи Зевса, и его голос был твёрд. — Вы нам нужны. Не проигрывайте. — Мы будем болеть, — добавила девушка из Локи, и её губы дрогнули в улыбке. — За вас. За всех. — Вы сильнее, чем мы думали, — сказал воин из семьи Кагуи, и он слегка поклонился. — Мы это видели. И мы хотим, чтобы вы победили. Рю посмотрел на них. На этих троих, которые пришли поддержать его, хотя могли бы желать ему поражения. На тех, кто видел в нём не монстра, а союзника. — Благодарю, — сказал он, и его голос был спокоен. — Я постараюсь не подвести. Он кивнул и повернулся к выходу. В конце коридора, у самого выхода на арену, стоял стол с оружием. Мечи, кинжалы, топоры, булавы, двуручные мечи, луки, арбалеты — всё, что могло понадобиться участникам. Всё новое, блестящее, одинаково острое. Всё одинаково безликое. Рю остановился. Его взгляд скользнул по оружию, оценивая, отбраковывая, выбирая. Кинжалы? Слишком коротки. Мечи? Слишком привычны. Топоры? Слишком грубы. Его взгляд упал на две рапиры. Они лежали с краю, незаметные, неприметные. Длинные, тонкие, с эфесами, украшенными изящной гравировкой. Они были лёгкими — намного легче, чем его сабли. И острыми — острее, чем казалось на первый взгляд. Рю взял их. Покрутил в руках, проверяя баланс. Сделал пару колющих ударов — быстрых, резких, почти незаметных. Лезвия пели в его руках, и в этом пении было что-то древнее, что-то, что отозвалось где-то глубоко внутри. Рапиры, — подумал он. — Для колющих ударов. Для скорости. Для точности. Для тех, кто не умеет защищаться. Он удовлетворённо кивнул и убрал рапиры — одну за пояс, вторую в рукав. — НА АРЕНУ! — раздался голос Ганеши. — СТРАЖУ — ВЫХОДИТЬ! Рю вздохнул. Глубоко. Шумно. Его алые глаза, горевшие в прорезях шлема, вспыхнули ярче. Он сделал шаг вперёд. Свет ударил в доспехи, и багровая сталь вспыхнула алым. Плащ, изорванный в нескольких местах, взметнулся за спиной, и на мгновение показалось, что за ним распахнулись огромные, кровавые крылья. Десять тысяч глоток заорали, приветствуя его. — БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! Рю шёл медленно. Его шаги были ровными, спокойными, как будто он не чувствовал тяжести этого взгляда. Как будто не слышал этого рёва. Как будто для него это была просто прогулка. Он дошёл до центра арены. Остановился. Скрестил руки на груди. И замер. Его алые глаза горели в прорезях шлема, и они смотрели на выход, откуда должны были появиться первые претенденты. — ПЕРВЫЙ ПРЕТЕНДЕНТ! — заорал Ганеша. — НА АРЕНУ! Ворота открылись. На песок вышел молодой парень с мечом. Красивый. Уверенный. Поправляющий волосы, которые ветер то и дело сбивал в небрежную причёску. На его плече красовалась эмблема семьи Аполлона. — БОЙ! — заорал Ганеша, и его голос разнёсся над ареной. Парень выхватил меч. Его движения были отточены, красивы, почти театральны. Он сделал шаг вперёд, и его голос, звонкий, уверенный, прозвучал в тишине, которая вдруг наступила. — Против кого я сражаюсь? — спросил он, и в его голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «высокомерие». — Против того, кто... — он не договорил. Рю уже был рядом. Он не бежал. Не торопился. Он просто сделал несколько шагов, и дистанция, которая казалась безопасной, исчезла. Его кулак, сжатый в бронированную перчатку, взметнулся вверх. Коротко. Резко. Страшно. Аперкот. Кулак встретился с треугольным подбородком аполлоновца. Хрустнули зубы — громко, отвратительно, так, что этот звук услышали даже на верхних трибунах. Кровь и слюна брызнули из разбитого рта, и парень, не успев даже вскрикнуть, взлетел в воздух. Он описывал сальто. Одно. Второе. Третье. Его тело, ещё минуту назад такое уверенное, сейчас было беспомощным, как тряпичная кукла. Меч выпал из ослабевших пальцев и с глухим звоном упал на песок. Четвёртое сальто. Пятое. Он рухнул на песок метрах в десяти от того места, где стоял. Его лицо было разбито, из разбитого носа хлестала кровь, заливая рот, подбородок, шею. Он не двигался. Рю опустил кулак. Его алые глаза смотрели на Ганешу. — Следующего, — сказал он, и его голос был спокоен. Тишина. А потом — взрыв. Десять тысяч людей заорали так, что, казалось, стены Колизея сейчас треснут. Кто-то смеялся, кто-то аплодировал, кто-то просто орал от восторга. — ОДИН УДАР! ОДИН УДАР! — ОН НЕ ДАЛ ЕМУ ДАЖЕ ЗАКОНЧИТЬ! — КАКОЙ УДАР! КАКАЯ СИЛА! Ганеша, стоявший на краю арены, кивнул. Его лицо под маской было серьёзным, но в глазах плясали чертики. — СЛЕДУЮЩИЙ ПРЕТЕНДЕНТ! — заорал он, и в его голосе слышалось предвкушение. Из ворот вышел новый воин. Высокий, стройный, в восточных доспехах. В руках он держал нагинату — длинное, изогнутое лезвие на древке. На его плече — эмблема семьи Кагуи. Он двигался плавно, бесшумно, и его глаза, тёмные, сосредоточенные, смотрели прямо на Рю. — БОЙ! — заорал Ганеша. Воин рванул вперёд. Его нагината, описав в воздухе смертоносную дугу, устремилась прямо в щель между пластинами доспеха Рю — туда, где броня была тоньше всего. Удар был быстрым, точным, смертоносным. Рю не двинулся. Он стоял, и его алые глаза смотрели прямо на приближающееся лезвие. В последний момент, когда нагината была уже в сантиметре от его доспехов, он сделал шаг. Один шаг. В сторону. Лезвие прошло мимо, разрезая воздух. Воин, не ожидавший такой лёгкости, по инерции пролетел вперёд, и его глаза, широко раскрытые, увидели только остаточное изображение багровой фигуры, которая ещё секунду назад была перед ним. Руки Рю взметнулись. Правая — ребром, коротко, резко. Она встретилась с затылком воина. Не сильно. Не смертельно. Но достаточно, чтобы мир для авантюриста погрузился в темноту. Он рухнул на песок, не издав ни звука. Его нагината выпала из ослабевших пальцев и замерла рядом. Рю опустил руку. Его алые глаза смотрели на Ганешу. — Слишком медленно, — сказал он. — Придумайте что-нибудь. Иначе зрителям станет скучно. Тишина. А потом — смех. Ганеша, услышав эти слова, расхохотался. Его смех, громкий, раскатистый, разнёсся над ареной, и толпа подхватила его. — Я ГАНЕША! — заорал бог, и его голос перекрыл даже этот смех. — ХОРОШО! БУДЕТ ТАК, КАК ТЫ ХОЧЕШЬ! Он повернулся к судьям, что-то сказал им, и те закивали. — СЛЕДУЮЩИЕ ПРЕТЕНДЕНТЫ! — заорал Ганеша, и в его голосе слышалось предвкушение. — ВЫХОДИТЕ ПО ТРОЕ! Ворота распахнулись. И на арену вышли они. Трое. В тяжёлых доспехах, с массивным оружием. На их плечах — эмблема семьи Плутоса. Они смотрели на него, и в их глазах не было страха. Было что-то другое. Желание убивать. Рю прищурился. Его чутьё, обострённое до предела, уловило то, что обычный человек не заметил бы. Лезвия их мечей блестели слишком ярко — на них была какая-то жидкость, которая при свете солнца отливала зеленоватым. На поясах — маленькие мешочки, из которых пахло чем-то резким, раздражающим. Яд, — понял Рю. — На клинках и в мешочках. Надеются отравить. Или ослепить. Он не стал обращаться к судьям. Не стал кричать, что это запрещено. Он знал — в семье Плутоса есть свои люди в гильдии. Свои среди судей. Свои, кто закроет глаза, кто сделает вид, что ничего не видит. Если он сейчас скажет, что оружие отравлено, они найдут способ доказать, что это не так. Или что он ошибся. Или что это просто грязь, которая попала на клинки. Пусть попробуют, — подумал он, и его губы под шлемом искривились в холодной усмешке. — Пусть попробуют отравить меня. Он даже не достал рапиры. Просто стоял, скрестив руки на груди, и ждал. Первая атака была быстрой. Первый из троих, здоровенный детина с мечом, замахнулся и рубанул с такой силой, что воздух засвистел. Рю шагнул в сторону. Меч прошёл мимо, и парень, не ожидавший такой лёгкости, пошатнулся. Второй атаковал со спины. Его клинок, блестящий, отравленный, устремился прямо в позвоночник. Рю, не оборачиваясь, сделал шаг назад — один короткий, резкий шаг — и его затылок, бронированный, тяжёлый, встретился с лицом атакующего. Хрустнул нос. Кровь брызнула из разбитых ноздрей, заливая подбородок, шею, воротник рубахи. Парень взвыл, выпустил меч, схватился за лицо. Из его пальцев текла кровь, и он, шатаясь, отступил назад. Третий, не теряя времени, сделал горизонтальный удар своим клеймором. Лезвие, широкое, тяжёлое, должно было рассечь его пополам. Рю присел. Клинок прошёл над его головой, срезая несколько волосков с плаща. В следующее мгновение его кулак, сжатый в бронированную перчатку, влетел в живот атакующего. Удар был страшным. Воздух вырвался из лёгких с громким, влажным хрипом. Парень согнулся пополам, выронил клеймор, и его лицо, бледное, искажённое болью, оказалось на уровне груди Рю. Рю опустил кулак — левой руки, ребром — на его спину. Парень рухнул на песок, как подкошенный, и замер, не в силах пошевелиться. Первый, тот, что пропустил удар, опомнился. Он замахнулся снова, но Рю был быстрее. Его рука взметнулась, перехватила запястье атакующего, и тот, не удержав равновесия, дёрнулся вперёд. Рю развернул его, подставил под удар второго — того, что с разбитым носом. Парни столкнулись, и их оружие, отравленное, злое, вонзилось друг в друга. Первый — меч вошёл в плечо второго. Второй — кинжал, который он успел выхватить, — в бедро первого. Кровь хлестала из ран, и они, взвыв, рухнули на песок, сцепившись в предсмертной агонии. Третий, тот, что лежал на песке, пытался подняться. Его рука тянулась к поясу, к маленькому мешочку, из которого пахло ядом. Рю наступил на его руку. Хрустнули кости — тихо, почти незаметно на фоне рёва толпы. Парень заорал, но Рю уже наклонился, подхватил мешочек и, разорвав его, высыпал содержимое на лица троих поверженных. Оранжевое облако окутало их. Они закашлялись, забились, закричали. Кожа их покраснела, глаза слезились, изо рта пошла пена. — Не двигайтесь, — спокойно сказал Рю. — Это пройдёт. Если не будете дышать глубоко. Он повернулся к следующим — тем, кто уже бежал к нему. Ещё трое из семьи Плутоса. Второй уровень. И двое третьего — за ними, чуть поодаль, но тоже спешили. Их оружие тоже блестело ядом. На поясах — те же мешочки. Рю подобрал с песка отравленный кинжал — тот, что выпал у второго атакующего. Покрутил в руке, проверяя баланс. Лёгкий. Острый. Смертоносный. — Ну что ж, — тихо сказал он, и его алые глаза вспыхнули. — Поиграем. Он двинулся им навстречу. Первый из новой группы замахнулся мечом. Рю уклонился, и лезвие прошло мимо, не задев даже плаща. Ответный удар кинжалом — короткий, резкий — полоснул атакующего по предплечью. Не глубоко. Но достаточно, чтобы яд начал действовать. Парень взвыл, выпустил меч, схватился за рану. Его лицо побелело, губы посинели. — Яд, — спокойно сказал Рю. — Твой собственный. Приятно, правда? Он шагнул к следующему. Тот, увидев, что случилось с товарищем, попытался отступить, но Рю был быстрее. Кинжал взметнулся, и тонкий, едва заметный порез появился на его щеке. Кровь смешалась с ядом, и парень, не выдержав, рухнул на колени. Третий — из тех, что были третьего уровня — попытался атаковать со спины. Рю, не оборачиваясь, метнул кинжал. Тот вонзился в бедро атакующего, и тот, взвыв, рухнул на песок. Рю подобрал меч первого, отравленный, злой, и развернулся к остальным. Их было четверо. Двое третьего уровня, двое второго. Они смотрели на него, и в их глазах был страх. — Боитесь? — спросил Рю, и в его голосе не было насмешки. Только спокойствие. — Это правильно. Он рванул вперёд. Первый — третий уровень — попытался блокировать удар. Мечи столкнулись, и отравленная сталь заскрежетала. Рю, не тратя времени, ударил ногой по колену противника. Хрустнула кость — громко, отвратительно. Парень заорал, рухнул на песок, и его лицо, искажённое болью, стало белым как мел. Второй — тоже третий уровень — попытался ударить сбоку. Рю перехватил его руку, развернул и, используя его же инерцию, бросил прямо под меч первого, который всё ещё валялся на песку. Меч вошёл в спину его товарища. Кровь хлынула из раны, и парень, взвыв, рухнул на песок. — Вот так, — сказал Рю, отступая на шаг. — Вы сами себя ранили. Удобно, правда? Он повернулся к последним двоим. Те смотрели на него, и их руки дрожали. — Что, не нравится? — спросил он, и его голос был холоден. — А вашим жертвам нравилось? Тем, кого вы травили, калечили, убивали? Им нравилось? Они не ответили. Они просто стояли, и их лица были бледны. Рю вздохнул. Его рука, сжимавшая отравленный меч, опустилась. — Уходите, — сказал он. — Скажите своему богу, что я передаю привет. Они не заставили себя просить. Но последний из тех, кто лежал на песке — третий уровень, который всё это время пытался прийти в себя — вдруг дёрнулся. Его рука, дрожащая, окровавленная, потянулась к поясу, к маленькому мешочку. Он хотел кинуть его в Рю. Хотел ослепить, отравить, убить. Рю заметил это движение раньше, чем он успел развязать тесёмки. Его нога взметнулась, и сапог, тяжёлый, бронированный, опустился на запястье атакующего. Хрустнули кости — громко, так, что этот звук услышали даже на верхних трибунах. Парень заорал, но Рю уже наклонился, подхватил мешочек и, не глядя, бросил его в гущу поверженных. Оранжевое облако окутало их. Они закашлялись, забились, закричали. — Судьи! — голос Рю прозвучал громко, холодно, и все, кто был на арене, замерли. — Проверьте оружие этих людей. И их пояса. Там яд. И много. Судьи переглянулись. Один из них, старый, седой, шагнул вперёд. Наклонился. Поднял меч, блестящий, отравленный. Провёл пальцем по лезвию. Поднёс к носу. Побледнел. — Яд, — сказал он, и его голос дрожал. — Сильный яд. Смертельный. Другие судьи, не веря, подошли ближе. Проверили оружие поверженных. Мешочки. И их лица, одно за другим, становились всё бледнее. — Яд, — повторил второй. — И здесь яд, — добавил третий. — У всех, — прошептал четвёртый. — У всех отравленное оружие. Ганеша, стоявший на краю арены, нахмурился. Его лицо под маской было мрачным. Он шагнул вперёд, и его голос, усиленный магией, разнёсся над Колизеем: — ПРЕДСТАВИТЕЛИ СЕМЬИ ПЛУТОСА! ВАМ ПРЕДЪЯВЛЕНО ОБВИНЕНИЕ В ИСПОЛЬЗОВАНИИ ЗАПРЕЩЁННЫХ ВЕЩЕСТВ! ЧТО ВЫ МОЖЕТЕ СКАЗАТЬ В СВОЮ ЗАЩИТУ? Никто не ответил. Те, кто ещё стоял, опустили головы. Те, кто лежал, молчали. — ТОГДА Я, ГАНЕША, БОГ, ПРИЗВАННЫЙ СЛЕДИТЬ ЗА ПОРЯДКОМ В ЭТОМ ТУРНИРЕ, ОБЪЯВЛЯЮ! — его голос стал громче, торжественнее. — ВСЕ УЧАСТНИКИ СЕМЬИ ПЛУТОСА ДИСКВАЛИФИЦИРУЮТСЯ! А САМ БОГ ПЛУТОС ПОДВЕРГНЕТСЯ ШТРАФУ! РАЗМЕР ШТРАФА СТО МИЛИОНОВ ВАЛИС! Толпа взорвалась. Это был не просто рёв — это был крик десяти тысяч глоток, которые орали, свистели, топали. Кто-то аплодировал, кто-то смеялся, кто-то просто смотрел на ложу, где сидел Плутос, и его лицо, обычно такое надменное, сейчас было белым как мел. — ДИСКВАЛИФИКАЦИЯ! ДИСКВАЛИФИКАЦИЯ! — ПЛУТОС — ЖУЛИК! ПЛУТОС — ТРУС! — БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! В ложе Плутоса было тихо. Слишком тихо. Бог сидел, не двигаясь, и его глаза, золотые, холодные, смотрели на арену, где стояла багровая фигура. Его руки, лежавшие на подлокотниках, сжимались так, что дерево трещало. — Этот... этот пёс... — прошептал он, и его голос был полон яда. — Этот нищий, безродный... — Господин, — тихо сказал один из столпов, стоявших за его спиной, — нам нужно уйти. Пока не поздно. — Я не уйду! — рявкнул Плутос, и его голос, обычно такой спокойный, сейчас был полон ярости. — Я не уйду, пока этот... Он не договорил. На арене Рю, стоявший среди поверженных тел, вдруг повернул голову. Его алые глаза, горевшие в прорезях шлема, устремились прямо на ложу Плутоса. И он, медленно, очень медленно, склонил голову набок. — Это всё, что ты смог найти для турнира? — спросил он, и его голос, тихий, спокойный, был слышен в этой внезапно наступившей тишине. — Или у тебя есть ещё что-то? Может, пришлёшь своих «золотых обезьян»? Чтобы они стали развлечением для всех, а не этих... любителей. Тишина. А потом — смех. Не тихий, не сдержанный, а громкий, раскатистый, всепоглощающий. Десять тысяч людей смеялись, и этот смех был страшнее любого оскорбления. — ОБЕЗЬЯНЫ! ОН НАЗВАЛ ИХ ОБЕЗЬЯНАМИ! — ЗОЛОТЫМИ ОБЕЗЬЯНАМИ! — ХА-ХА-ХА! Плутос вскочил. Его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Его руки дрожали, глаза горели. — Я... я... — он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. — Господин! — столпы схватили его за руки. — Нам нужно уйти! — УБЕЙТЕ ЕГО! — заорал Плутос, и его голос был полон яда. — УБЕЙТЕ ЭТОГО ОТБРОСА! — Господин, пожалуйста... — УБЕЙТЕ! Но его уже уводили. Сильные руки столпов тянули его к выходу, и он, сопротивляясь, кричал, проклинал, требовал. — Я ВЕРНУСЬ! — орал он, исчезая в темноте коридора. — Я ВЕРНУСЬ, И ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ, ЧТО РОДИЛСЯ! Рю смотрел ему вслед. Его алые глаза, горевшие в прорезях шлема, были спокойны. Он не ответил. Не сделал ни одного жеста. Просто стоял, скрестив руки на груди, и ждал. А толпа всё смеялась. И этот смех, громкий, радостный, всепоглощающий, был лучшей местью. В ложе Астреи и Мио было тихо. Но это была не та тишина, которая бывает от страха. Это была тишина удовлетворения. — Он сделал это, — тихо сказала Астрея, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». — Он разоблачил их. Прилюдно. — И они не смогли ничего сделать, — добавила Мио, и её глаза сияли. — Они просто... убежали. — Как трусы, — закончила Алиса, и её губы дрогнули в улыбке. — Как настоящие трусы. — Он не просто победил, — сказала Куруми, и её разноцветные глаза горели. — Он уничтожил их репутацию. За один бой. За одну фразу. — «Золотые обезьяны», — повторила Кагуя Годзёно, и её голос был полон насмешки. — Это будет жить вечно. — Плутос теперь не сможет показаться на людях, — добавила Рю Лайон. — Его будут дразнить. Всегда. — И он это заслужил, — твёрдо сказала Астрея. — За всё, что он сделал. За всех, кого он обидел. — За всех, кого он хотел обидеть сегодня, — добавила Мио, и её голос был полон надежды. Они замолчали. Все смотрели на арену, где стоял он. Багровая фигура. Тот, кто победил. Тот, кто уничтожил врага не мечом, а словом. Тот, кто стал легендой. Песок арены был усеян телами. Кто-то ещё стонал, кто-то пытался встать, кто-то просто лежал, глядя в небо и пытаясь понять, что только что произошло. Рю стоял в центре, и его дыхание было ровным. Он не чувствовал усталости. Не чувствовал боли. Он просто ждал. И они пришли. Из ворот, распахнутых настежь, на арену выбежали пятеро. Их доспехи были тяжелыми, оружие — смертоносным, а глаза — полны ярости. На плечах — эмблема семьи Фреи. Те самые, которые ещё в зале ожидания шептались о нём, обещали сломать, уничтожить, стереть в порошок. Те, кто смотрел на него с ненавистью, когда богиня улыбалась ему. Те, кто поклялся, что он не достоин даже смотреть в её сторону. — Это он! — заорал тот, что со шрамом на щеке, и его голос был полон яда. — Этот выскочка! Этот... — Молчи, — перебил второй, коренастый, с бычьей шеей, и его руки сжимали массивный двуручный меч. — Сейчас мы покажем ему, чего стоит оскорблять нашу богиню. — Он пожалеет, — прошипел третий, тощий, с длинными усами, и его пальцы, сжимавшие кинжалы, дрожали. — Он пожалеет, что родился. Они выстроились полукругом. Пятеро. Второй и третий уровень. Опытные бойцы, прошедшие через сотни схваток. Те, кто спускался в Подземелье на десятки этажей. Те, кто убивал монстров, от которых у новичков подкашивались колени. Рю обнажил рапиры. Металл блеснул в свете солнца, и его алые глаза, горевшие в прорезях шлема, стали холоднее. — Ну что ж, — сказал он, и его голос был спокоен. — Покажите, на что способны лучшие из лучших. Они бросились на него. Первый удар нанёс тот, что с двуручным мечом. Лезвие, широкое, тяжёлое, опустилось сверху с такой силой, что воздух засвистел. Рю не стал уклоняться. Его рапира, тонкая, гибкая, встретила меч, и сталь заскрежетала. Он не блокировал — он отвёл удар в сторону, используя силу противника против него самого. Меч ушёл в песок, подняв фонтан, и коренастый, не удержав равновесия, качнулся вперёд. Второй атаковал сбоку. Кинжалы, быстрые, смертоносные, устремились к шее. Рю, не глядя, отбил их второй рапирой, и тощий, взвыв от злости, попытался ударить снова. Рю отступил на шаг, и клинки прошли мимо, разрезая воздух. Третий и четвёртый атаковали одновременно. Один — сверху, второй — снизу. Рю, скрестив рапиры, принял оба удара на крестовину. Металл заскрежетал, и он, используя их же силу, развёл руки в стороны. Клинки разлетелись, и атакующие, потеряв равновесие, рухнули на песок. Пятый, тот, что со шрамом, попытался ударить в спину. Рю, не оборачиваясь, отбил удар, и его рапира, описав дугу, полоснула атакующего по предплечью. Не глубоко. Но достаточно, чтобы он взвыл и отступил. — Как? — прохрипел он, зажимая рану. — Как ты... — Медленно, — ответил Рю, и его голос был спокоен. — Очень медленно. Они атаковали снова. И снова. И снова. Их клинки свистели в воздухе, и казалось, что они вот-вот достанут его. Но Рю уклонялся, отводил, парировал. Каждое его движение было экономным, точным, идеальным. Он не тратил лишних сил. Не делал лишних движений. Он просто... играл. — Он издевается над ними! — закричал кто-то с трибун. — Смотрите! Он даже не пытается атаковать! — Он просто... отбивается! Как от мух! — Как от назойливых мух! В ложе Фреи было тихо. Богиня сидела, откинувшись на спинку кресла, и её фиолетовые глаза смотрели на арену с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «скука». Её пальцы, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно постукивали, и каждый удар отдавался в сердцах её детей, стоявших за спиной. — Они проигрывают, — тихо сказал Аллен, и в его голосе слышалось разочарование. — Они не проигрывают, — ответил Оттар, и его голос был спокоен. — Они ещё не начали. — Он просто играет с ними, — добавил Хогни, и его губы искривились в усмешке. — Как кошка с мышью. — Он ждёт, — сказал Хедин, и его глаза, всегда такие спокойные, сузились. — Он ждёт, когда они выдохнутся. — Или когда ему надоест, — закончил Оттар, и в его голосе впервые прозвучало то, что трудно было назвать иначе, чем «уважение». Фрея не сказала ни слова. Она просто смотрела, и её улыбка становилась всё шире. На арене Рю наконец перешёл в атаку. Он сделал шаг вперёд, и его рапиры, до этого только отбивавшие удары, вдруг ожили. Первый выпад — быстрый, почти незаметный — пришёлся в плечо тощего. Лезвие вошло в плоть с влажным, чавкающим звуком, и парень, взвыв, выронил кинжалы. Второй выпад — в бедро коренастого. Кровь хлынула из раны, и он, пошатнувшись, рухнул на колено. Третий выпад — в руку третьего. Четвёртый — в бок четвёртого. Пятый, шестой, седьмой... Рю двигался, как в танце, и его рапиры пели. Каждый удар был точен, но не смертелен. Он избегал жизненно важных точек, но наносил ровно столько повреждений, чтобы противник не мог продолжать. Тощий, тот, что со шрамом, рухнул на песок, и его тело, пронзённое больше десятка раз, дёргалось в конвульсиях. Кровь заливала песок, но он был жив. Он смотрел на багровую фигуру, и его глаза горели ненавистью. — Ты... ты... — прохрипел он, пытаясь встать. — Ничтожество... ты... ты не достоин даже смотреть на нашу богиню... ты... Рю даже не посмотрел в его сторону. Он уже шёл дальше, к следующим противникам, которые выходили из ворот. — ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! — заорал тощий, и его голос сорвался. — Я УБЬЮ ТЕБЯ! Я... — Ты ничего не сделаешь, — спокойно сказал Рю, не оборачиваясь. — Ты уже проиграл. Из ворот вышли четверо. Третий уровень. Лучшие из лучших. Те, кто прошёл через сотни боёв. Те, кто убивал монстров, от которых у других подкашивались колени. Они смотрели на него, и в их глазах не было страха. Было что-то другое. Решимость. И ненависть. — За богиню! — заорал один из них, высокий, стройный, с длинным мечом. — ЗА ЧЕСТЬ! — ЗА ЧЕСТЬ! — подхватили остальные, и они бросились на него. Рю вздохнул. Его рапиры опустились, и он пошёл им навстречу. Они были сильны. Опытны. Их удары были быстрыми, точными, смертоносными. Но командной работы между ними не было. Они мешали друг другу, перекрывали линии атаки, натыкались на клинки товарищей. Рю уклонялся, и их оружие, вместо того чтобы поразить его, вонзалось в воздух или в доспехи соратников. Первый — с длинным мечом — замахнулся, целясь в голову. Рю присел, и клинок прошёл над ним. Второй, с топором, попытался ударить сбоку, но Рю, выпрямившись, отбил удар рапирой и, используя инерцию, толкнул его прямо под меч третьего. Лезвие вошло в плечо, и второй, взвыв, рухнул на песок. Третий, опешив, попытался отступить, но Рю уже был рядом. Его рапира, быстрая, как молния, вошла в руку, державшую меч, и парень, закричав, выронил оружие. Вторая рапира — в бедро. Третья — в плечо. Четвёртая — в бок. Пятая... Он рухнул на песок, и его тело, пронзённое пять раз, дёргалось в конвульсиях. Четвёртый — зверокошак с копьём — попытался атаковать со спины. Рю, не оборачиваясь, отбил удар и, развернувшись, наступил на древко копья. Когтистые лапы зверолюда скользнули по металлу, и он, не веря своим глазам, смотрел, как его оружие прижато к земле. — Как... — только и успел выдохнуть он. Рю поднял голову. Его алые глаза встретились с глазами зверолюда. И в следующее мгновение рапиры взметнулись. Пять ударов. Быстрых. Точных. Смертоносных ровно настолько, чтобы противник не мог продолжать. Плечи, бёдра, бок — кровь хлынула из ран, и зверокошак, взвыв, рухнул на песок. Он пнул его в сторону, отбрасывая к остальным, и повернулся к последнему. Пятый — молодой парень, почти мальчишка — пытался что-то прошептать, творить заклинание. Его руки светились магией, и он, сосредоточившись, пытался усилить своё тело. Рю не стал ждать. Его рапиры взметнулись, и два удара, одновременных, точных, пришлись в плечи мальчишки. Он заорал, и заклинание, сорвавшись, взорвалось у него в голове. Кровь хлынула из носа, из ушей, и он, пошатнувшись, рухнул на колени. — Не пытайся колдовать, если не умеешь, — спокойно сказал Рю. — Это опасно. Он развернулся и пошёл прочь. — ПОГОДИ! — заорал тот, что со шрамом, пытаясь встать. — Я ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛ! Я... Рю остановился. Он посмотрел на него через плечо. Его алые глаза, горевшие в прорезях шлема, были спокойны. — Ты уже проиграл, — сказал он. — Я... я... — прохрипел тощий, и его голос сорвался. — Твоя богиня могла бы прислать кого-то получше, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только спокойствие. — Но прислала тебя и твоих дружков. — Наша богиня... — начал тощий, но Рю перебил его. — Посмотри на себя, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Ты лежишь в пыли. Твои друзья — рядом. Ты проиграл. И прежде чем проклинать кого-то, спроси себя: может, с тобой что-то не так? Тощий открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он повернул голову. Посмотрел на ложу, где сидела его богиня. Фрея смотрела на него, и на её лице было выражение, которое трудно было назвать иначе, чем «скука». За её спиной стояли Оттар, Аллен, Хогни, Хедин. Они смотрели на него, и в их глазах не было сочувствия. Только холодность. Только разочарование. — Мы... мы просто хотели... — прошептал он, и слёзы, горькие, обжигающие, потекли по его щекам. — Вы хотели доказать, что вы сильнее, — закончил за него Рю. — Но вы только доказали, что вы слабее. Идите. Лечитесь. Тренируйтесь. Может быть, в следующий раз у вас получится лучше. Он отвернулся и пошёл к следующим противникам. Из ворот вышла она. Девушка. Молодая, стройная, с луком в руках. На её плече — эмблема семьи Локи. Она смотрела на него, и в её глазах был страх. Но она не отступала. — Я не боюсь тебя, — сказала она, и её голос дрожал. — Я буду сражаться. До конца. За свою семью. За свою богиню. Рю медленно направился к ней. Его рапиры были опущены, и он не торопился. Он давал ей время. Давал шанс подготовиться. Давал шанс атаковать. Она стреляла быстро. Быстрее, чем те, что были в первом этапе. Стрелы свистели в воздухе, и казалось, что они вот-вот достанут его. Но Рю уклонялся. Он отбивал стрелы тонкими клинками, и каждый удар был точным, экономным. Стрелы разлетались в щепки, и она, видя это, стреляла снова и снова. — Ты сильная, — сказал Рю, приближаясь. — Но этого недостаточно. Он рванул вперёд. Его рапиры взметнулись, и она, не успев даже выстрелить, увидела, как клинки опускаются на её лук. Раз. Два. Лук разлетелся на три части, и она, отшатнувшись, прижалась к стене. — Не надо, — прошептала она, и её руки потянулись к коротким клинкам на поясе. Рю не стал ждать. Его рапиры взметнулись, и два удара, быстрых, точных, выбили клинки из её рук. Она вскрикнула, и её руки, пустые, бессильные, опустились. Руки Рю, сжимавшие рапиры, взметнулись вверх. Он прижал её к стене, и лезвия, вошедшие в одежду возле плеч, пригвоздили её к камню. — Сдавайся, — сказал он, и его голос был спокоен. Она смотрела на него. В её глазах были страх и отчаяние. Она пыталась вытащить оружие, но рапиры сидели крепко. — Я... я... — прошептала она, и её голос сорвался. — Ты сражалась хорошо, — сказал Рю. — Ты не опозорила свою семью. Теперь сдавайся. Она вздохнула. Глубоко, шумно. — Я сдаюсь, — сказала она, и в её голосе не было стыда. Только облегчение. Рю кивнул. Он вытащил рапиры, и она, пошатнувшись, оперлась на стену. Он развернулся и пошёл дальше. Оставшиеся противники были из маленьких семей и несколько больших. Те, кто не смог пройти отбор в первом этапе, но получил шанс во втором. Они были слабы. Опытны, но слабы. Рю разбирался с ними быстро, не тратя лишних сил. Удар — и противник падает. Ещё удар — и ещё один. Он не ранил их серьёзно. Просто выводил из строя. Давал понять, что они не могут победить. — Сдавайся, — говорил он, и они сдавались. — Хватит, — говорил он, и они останавливались. Рю стоял, и его чувства уловили движение. Справа. Быстрое. Смертоносное. Он развернулся, скрестив рапиры перед собой. Клинок, широкий, тяжёлый, опустился сверху, и Рю принял удар на крестовину. Металл заскрежетал, и он, отступив на шаг, посмотрел на атакующего. Перед ним стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в лёгких, но прочных доспехах. Его меч, длинный, прямой, блестел на солнце, и на его лице играла широкая, весёлая улыбка. На плече — эмблема семьи Зевса. — Господин Санг! — воскликнул он, и его голос был полон восторга. — Я Виктор! Буревестник! Третий уровень! Воин семьи Зевса! Рю оттолкнул его, разрывая дистанцию. Его рапиры опустились, и он посмотрел на противника. — Рю'Санг, — сказал он, и в его голосе не было высокомерия. — Багровый Дьявол. Наёмник. Виктор широко улыбнулся. — Я знаю, — сказал он. — Я следил за вами. Вы невероятны. Но я не сдамся. Я хочу проверить себя. Хочу понять, на что способен. — Хорошо, — ответил Рю. — Покажи. В ложе Зевса было неспокойно. Бог грома, забыв про все приличия, вскочил с места и заорал, размахивая руками: — ВИКТОР, МАЛЬЧИК МОЙ! ДАВАЙ! ПОКАЖИ ЕМУ, НА ЧТО СПОСОБЕН ВОИН ЗЕВСА! — ДЯДЯ ВИКТОР! — закричал Белл, и его голос, звонкий, детский, разнёсся над ареной. — ПОБЕДИ! ТЫ СМОЖЕШЬ! — ДАВАЙ, ВИКТОР! — поддержал Сильвер, и его голос был полон азарта. Гера, сидевшая рядом, только покачала головой. Но в её глазах горел тот же огонь. На арене Виктор уже начал читать заклинание. Его губы шевелились, и слова, древние, полные силы, срывались с них, переплетаясь с движением меча. Параллельное пение. Техника, которую считали вершиной мастерства. Её сравнивали с разминированием бомбы одной рукой, пока другой дерёшься. Малейшая ошибка — и заклинание срывается. Малейшая потеря концентрации — и магия взрывается в руках. Лишь немногие третьего уровня владели ею. И только самые талантливые могли использовать её в бою. «Гром, что спит в небесной крови, влейся в моё оружие яростью молнии! Пусть каждый удар несёт гнев бури!» — Fulmen Arma! («Оружие Молнии!») — выдохнул Виктор, и его меч вспыхнул. Синие искры побежали по лезвию, и воздух вокруг наполнился статическим электричеством. Волосы на руках Рю встали дыбом, и он, нахмурившись, понял: это заклинание опасно. Удары становятся быстрее. Пробивают броню. И наносят дополнительный урон электричеством. С эффектом паралича. С эффектом оглушения. Виктор рванул вперёд. Его меч, сверкающий молниями, опустился с такой скоростью, что воздух засвистел. Рю отбил удар, но электричество, пробежав по рапире, ударило в руку. Пальцы на мгновение онемели, и он, отступив на шаг, тряхнул кистью. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало то, что трудно было назвать иначе, чем «интерес». — Ты силён. Виктор атаковал снова. Удар, ещё удар, ещё. Каждый был быстрее предыдущего, и электричество, пробегавшее по клинкам, заставляло мышцы Рю сжиматься, а движения — замедляться. Но он не отступал. Его рапиры, тонкие, гибкие, встречали меч, и сталь скрежетала. Он парировал, уклонялся, отводил. Каждое движение было точным, экономным, идеальным. — Ты не можешь так долго, — сказал Рю, и его голос был спокоен. — Заклинание истощает силы. — Я знаю, — ответил Виктор, и его улыбка стала шире. — Но я не сдамся. Я хочу увидеть, на что ты способен. Рю кивнул. Его рапиры опустились, и он, сделав глубокий вдох, приготовился. Он покрепче сжал одну из рапир. Сделал разворот на триста шестьдесят градусов — против часовой стрелки, набирая силу. Тело его напряглось, и в следующее мгновение он рванул вперёд. Четыре выпада. На всю длину руки. На всю длину оружия. Быстрых, как молния. Точных, как хирургический скальпель. Виктор попытался блокировать. Его меч, сверкающий молниями, взметнулся, и первый удар пришёлся в крестовину. Но второй прошёл ниже. Третий — выше. Четвёртый — сбоку. Кровь брызнула из ран. Лёгкая броня Виктора, не выдержав, разошлась, и он, пошатнувшись, отступил. — Неплохо, — сказал Рю. — Но этого недостаточно. Он рванул вперёд, но Виктор, собрав последние силы, бросился через атаку. Его меч, сверкающий молниями, устремился прямо в грудь Рю. В этот раз он не промахнётся. В этот раз он... В последний момент, когда меч был уже в сантиметре от доспехов, его тело растворилось. [Кровавая Завеса] Красный туман, густой, живой, окутал Виктора. Он не слышал слов заклинания. Не видел движений. Просто в один миг его меч разрубил пустоту, а в следующий — его тело пронзила слабость. — Что... — прошептал он, и его глаза расширились. [Высасывание жизни] Метка, оставленная туманом, засияла, и силы покинули его. Он пошатнулся, и перед ним, из красного тумана, материализовалась багровая фигура. Рю стоял перед ним, и его рапиры были готовы к удару. Виктор взмахнул мечом. Лезвие, сверкающее молниями, разрубило фигуру, но та растворилась. Иллюзия. — Сзади! — закричал кто-то с трибун, но было поздно. Виктор попытался развернуться, но ноги не слушались. Подсечка — быстрая, точная — сбила его с ног, и он, рухнув на спину, увидел над собой небо. И багровую фигуру. Рапиры которые светились алым сиянием, вошли в плечи. Кровь брызнула, и он, взвыв, почувствовал, как силы окончательно покидают его. — Ты сдаёшься? — спросил Рю, и его голос был спокоен. Виктор смотрел на него. На его алые глаза, горевшие в прорезях шлема. На его доспехи, покрытые чужой кровью. На его рапиры, которые держали его, не давая пошевелиться. — Сдаюсь, — выдохнул он, и на его губах появилась улыбка. — Сдаюсь. Рю вытащил рапиры. Быстро, но аккуратно, не причиняя лишней боли, и отбросил их в стороны. Он протянул руку, помогая Виктору встать. — Осторожно, — сказал он. — Я не задел ничего жизненно важного. Раны заживут. — Чёрт, господин Санг, — Виктор, пошатываясь, опёрся на его холодную руку. — Вы были невероятны. Особенно тот трюк с туманом! Как вы его сделали? — Тайна наёмника, — ответил Рю, и в его голосе послышалась усмешка. Часть 8 Победитель турнира Песок арены был усеян телами. Десятки поверженных авантюристов лежали вокруг, кто-то стонал, кто-то пытался встать, кто-то просто лежал, глядя в небо и пытаясь понять, что только что произошло. Их кровь, алая, густая, впитывалась в песок, оставляя тёмные, страшные пятна. Оружие, разбросанное по всей арене, тускло блестело в лучах заходящего солнца. И среди всего этого хаоса, среди боли и поражения, стоял один человек. Багровая фигура. Его доспехи были покрыты чужой кровью. Плащ, изорванный в нескольких местах, всё ещё развевался за спиной, и в этой тишине каждый его вздох, каждое движение казались оглушительными. Рю придерживал Виктора за плечо, не давая ему упасть. Тот дрожал. Не от боли — раны были неглубокими, и кровь уже начала сворачиваться. Он дрожал от холода. Холода, который исходил от багровой фигуры, стоявшей рядом. Холода, который не был похож на обычный. Он был мёртвым. Как у мертвеца, пролежавшего в земле тысячу лет. Как у глыбы льда, которая никогда не растает. — Господин Санг, — прошептал Виктор, и его голос дрожал, — вы... вы такой холодный. — Прости, — ответил Рю, и его голос был спокоен. — Это побочный эффект. Он осторожно отпустил плечо Виктора, проверяя, стоит ли тот сам. — Справишься? — спросил он. — Д-да, — кивнул Виктор, и на его губах появилась слабая улыбка. — Справлюсь. — Тогда иди. Лечись. Ты хорошо сражался. Виктор кивнул. Он сделал шаг, другой, третий. Его шатало, но он шёл. Он шёл к выходу, и его спина, прямая, несмотря на раны, была полна достоинства. Рю стоял в центре, и его алые глаза горели в прорезях шлема. Плащ, изорванный в нескольких местах, развевался за спиной, и на мгновение показалось, что за ним распахнулись огромные крылья. Доспехи его были покрыты кровью — чужой кровью, которая уже начала подсыхать, стягивая кожу, превращаясь в тёмную, почти чёрную корку. На нём не было ни одной царапины. Тишина была оглушающей. Десять тысяч человек, которые ещё минуту назад кричали, свистели, топали, замерли. Даже ветер, казалось, остановился. Даже солнце, яркое, золотое, застыло в зените, не решаясь нарушить эту тишину. Все смотрели на него. На одного человека. На того, кто без Фалны, без благословения, без семьи прошёл сквозь сотни противников. На того, кто сражался с авантюристами второго уровня. Третьего уровня. С теми, кто спускался в Подземелье на десятки этажей. С теми, кто убивал монстров, от которых у новичков подкашивались колени. С теми, кто был сильнее его в десятки, в сотни раз — по всем законам этого мира. Такое было невозможно. Это противоречило всем законам, всем правилам, всей логике этого мира. Это было как увидеть, как камень летит вверх, как вода течёт против течения, как мёртвый встаёт из могилы. Это было невозможно. Но это случилось. Ганеша стоял на краю арены, и его грудь вздымалась. Его лицо под маской было бледным, руки дрожали. Он видел много боёв за свою долгую жизнь. Видел, как сражаются герои. Видел, как умирают легенды. Но такого... такого он не видел никогда. — П-победитель... — начал он, и его голос, обычно такой громкий, сорвался. Он прокашлялся, собираясь с мыслями, и его голос, усиленный магией, разнёсся над Колизеем. — ВТОРОЙ ЭТАП ЗАВЕРШЁН! Тишина. — ПОБЕДИТЕЛЕМ ТУРНИРА НОВИЧКОВ И АВАНТЮРИСТОВ ЭТОГО ГОДА СТАНОВИТСЯ... Он замолчал. Сделал глубокий вдох. И заорал так, что, казалось, стены Колизея дрогнули: — БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! РЮ'САНГ! Тишина. А потом — взрыв. Десять тысяч глоток заорали так, что, казалось, небо раскололось. Крики, свист, топот ног, аплодисменты — всё смешалось в один всепоглощающий рёв. Люди вскакивали с мест, махали руками, плакали, смеялись, обнимались. — БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! — ОН СДЕЛАЛ ЭТО! ОН СДЕЛАЛ ЭТО! — БЕЗ ФАЛНЫ! БЕЗ СЕМЬИ! ОН СДЕЛАЛ ЭТО! — КАК? КАК ЭТО ВОЗМОЖНО? — НЕ ЗНАЮ! НО ЭТО СЛУЧИЛОСЬ! — МЫ ВИДЕЛИ ЭТО! МЫ ВИДЕЛИ ЛЕГЕНДУ! Рю стоял на арене, и его алые глаза, горевшие в прорезях шлема, медленно скользили по трибунам. Десятки тысяч лиц, устремлённых на него. Десятки тысяч голосов, выкрикивающих его имя. Десятки тысяч сердец, бьющихся в унисон с этим рёвом. И среди всего этого моря — он нашёл их. На восточной трибуне, он увидел маленькую фигурку. Харухиме. Она была на руках у Марики, и её пушистый хвост радостно вилял из стороны в сторону. Ушки её торчали вверх, глаза сияли, и она кричала что-то, что тонуло в общем рёве. Но Рю видел её губы и сквозь этот хаос он слышал их голоса. — РЮ-САМА! ВЫ ПОБЕДИЛИ! ВЫ САМЫЙ СИЛЬНЫЙ! Марика держала девочку крепко, боясь, что та выпрыгнет и полетит вниз, на арену. Её лицо, обычно такое сдержанное, сейчас сияло. Она не кричала — она улыбалась. Улыбалась так, как не улыбалась, наверное, много лет. Рядом с ней, обнявшись, стояли её девушки. Все, кто работал в «Эросионе». Все, кто боялся выходить на улицу. Все, кто смотрел, как он разбирается с бандитами Плутоса. Они кричали, аплодировали, плакали. Они махали ему руками, и в их глазах было то, что трудно было назвать иначе, чем «благодарность». Там же, чуть позади, стояли Тсуара и Агэха. Они не кричали. Они просто смотрели на него, и в их глазах горел тот самый огонь. Тот, который зажигается, когда видишь чудо. Рю поднял руку. Не высоко. Не торжественно. Просто поднял, как будто приветствуя старых друзей. И начал махать. Не им всем — им. Тем, кто верил в него. Тем, кто ждал. Тем, кто был с ним. Харухиме, увидев этот жест, запрыгала на руках у Марики, размахивая обеими руками. — ОН НАМ МАШЕТ! ОН НАМ МАШЕТ! ВИДИТЕ? ОН НАМ! — Видим, — ответила Марика, и её голос дрогнул. — Видим. — Господин Рю! — закричала Харухиме, и её голос, тонкий, детский, потонул в общем рёве, но она всё равно кричала. — Господин Рю! Вы самый сильный! Самый лучший! Я ВАС ЛЮБЛЮ! Марика, услышав это, рассмеялась. Минута славы тянулась медленно, но Ганеша, стоявший на краю арены, поднял руку. Его голос, усиленный магией, разнёсся над Колизеем, перекрывая даже этот рёв. — ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! Толпа нехотя затихла. Кто-то ещё выкрикивал имя победителя, но голоса постепенно угасали, уступая место торжественной тишине. — Я, ГАНЕША! БОГ, ПРИЗВАННЫЙ СЛЕДИТЬ ЗА ПОРЯДКОМ В ЭТОМ ТУРНИРЕ! — его голос был громок, торжественен. — ОБЪЯВЛЯЮ! Он сделал паузу, и в этой паузе было столько напряжения, что, казалось, воздух замер. — ПОБЕДИТЕЛЯ ПРОСЯТ ПРОЙТИ В СПЕЦИАЛЬНУЮ КОМНАТУ ДЛЯ ЧЕМПИОНА! — он указал рукой на выход, где уже стояли двое стражников в парадной форме. — ТАМ, В КОМНАТЕ, ОН ПОЛУЧИТ СВОЮ НАГРАДУ! И ВСТРЕТИТСЯ С БОГАМИ! Толпа взорвалась с новой силой. Крики, свист, топот — всё смешалось в один всепоглощающий рёв. Кто-то аплодировал, кто-то свистел, кто-то просто орал от восторга. — НАГРАДА! НАГРАДА ЧЕМПИОНА! — ОН ВСТРЕТИТСЯ С БОГАМИ! — КАКУЮ НАГРАДУ ОН ПОЛУЧИТ? — ТРИДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ! И ВСТРЕЧУ С БОГАМИ! — ОН ЗАСЛУЖИЛ! ОН ЗАСЛУЖИЛ! К Рю подошли двое стражников. Высокие, широкоплечие, в парадной форме семьи Ганеши. Их лица были серьёзны, но в глазах горело то, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». Они поклонились — низко, почтительно, как кланяются только героям. — Господин Санг, — сказал один из них, и его голос был почтителен. — Просим вас следовать за нами. Чемпиона ждут. Рю кивнул. Его алые глаза, горевшие в прорезях шлема, ещё раз скользнули по трибунам. По Харухиме, которая всё ещё махала ему, не опуская рук. По Марике, которая улыбалась сквозь слёзы. По девушкам «Эросиона», которые аплодировали ему, не уставая. Он поднял руку. Не высоко. Просто так, как машут тем, кто дорог. И повернулся к выходу. Стражники шли впереди, расчищая путь. Рю шёл за ними, и его шаги были ровными, спокойными, как будто он не только что прошёл сквозь десятки боёв. Как будто это была просто прогулка. Как будто он не только что стал чемпионом. А позади него, на арене, остались песок, пропитанный кровью, и десятки поверженных врагов. И десятки тысяч людей, которые смотрели ему вслед и аплодировали. Они аплодировали стоя. — БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! — заорал кто-то с верхних трибун. — БАГРОВЫЙ ДЬЯВОЛ! — ОН УХОДИТ! ОН УХОДИТ КАК ГЕРОЙ! — МЫ ЗАПОМНИМ ЭТОТ ДЕНЬ! МЫ ЗАПОМНИМ ЕГО! — ЛЕГЕНДА! ЛЕГЕНДА! ЛЕГЕНДА! А внизу, в коридоре, Рю шёл к комнате чемпиона. Его шаги были ровными, спокойными. Стражники шли впереди, и их шаги гулко отдавались в тишине. — Господин Санг, — сказал один из них, не оборачиваясь. — Это было невероятно. — Спасибо, — ответил Рю. — Я никогда не видел ничего подобного, — добавил второй. — Никогда. За всю свою жизнь. — Я просто делал то что должен. — сказал Рю, и в его голосе не было гордости. Стражники переглянулись, но ничего не сказали. Они знали: это не была просто то что должен делать человек. Это было чудо. И они были свидетелями. В конце коридора показалась массивная дверь, украшенная золотом и серебром. На ней — эмблема Ганеши. Слон. Могучий, величественный. — Комната чемпиона, — сказал стражник, открывая дверь. — Просим вас подождать здесь. Отдохните и мы скоро проводим вас в другую комнату для встречи с богами. Рю кивнул. Он вошёл в комнату, и дверь за ним закрылась. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина. Только его дыхание. Только его сердце. Он снял шлем. Воздух, прохладный, свежий, коснулся его лица. Он провёл рукой по волосам и закрыл глаза. Он победил. Мысль эта была странной, простой. Он победил. Он стал чемпионом. Он получил награду. И теперь его ждали боги. — Я сделал это, — прошептал он. Он сжал кулаки, чувствуя, как кровь, чужая кровь, подсыхает на его руках. — А теперь — дальше. Только вперёд. Он надел шлем и сел у стены, скрестив руки на груди. Он ждал. В ложе семьи Зевса и Геры царило то, что трудно было назвать иначе, чем «хаос». Но хаос этот был особенным — он был полон восторга, изумления и чего-то ещё, что не поддавалось описанию. Того, что бывает, когда видишь невозможное. Зевс вскочил с места в тот самый момент, когда Ганеша выкрикнул имя победителя. Его лицо, обычно такое добродушное и весёлое, сейчас было красным от напряжения, глаза горели, а руки, сжатые в кулаки, взметнулись вверх. — ВОТ ЭТО ДА! — заорал он, и его голос, мощный, как раскат грома, перекрыл даже рёв толпы. — ВОТ ЭТО БОЙ! ВОТ ЭТО НАСТОЯЩИЙ БОЙ! Он схватил Сильвера за плечо и принялся трясти его с такой силой, что тот закашлялся. — Ты видел?! Ты видел, что он сделал?! Он прошёл сквозь них! СКВОЗЬ ВСЕХ! Как....как... — Зевс! — возмутилась Гера, но он не слышал. — А этот туман! КРАСНЫЙ ТУМАН! — Зевс отпустил Сильвера и принялся расхаживать по ложе, размахивая руками. — Я никогда не видел ничего подобного! Никогда! За тысячу лет! Это не способность! Это не навык! Это... — Это что? — спросила Гера, и её голос был спокоен. Слишком спокоен. — Я НЕ ЗНАЮ! — заорал Зевс, и его глаза загорелись. — Но я хочу это узнать! Я хочу поговорить с ним! Я хочу спросить, как он это сделал! Я хочу... — Зевс, — снова позвала Гера, но он её не слушал. Он подбежал к краю ложи, перегнулся через перила и заорал вниз, на арену, хотя багровая фигура уже скрылась в коридоре: — ЭЙ! ГДЕ ТЫ?! ВЕРНИСЬ! МЫ ДОЛЖНЫ ПОГОВОРИТЬ! Я ХОЧУ... — ДЕДУШКА! — закричал Белл, дёргая его за край хитона. — ДЕДУШКА! ОН УШЁЛ! Зевс обернулся. Его лицо, ещё минуту назад такое гневное, вдруг стало обиженным, как у ребёнка, у которого отняли игрушку. — Ушёл? — переспросил он, и в его голосе слышалось разочарование. — Уже ушёл? — Ушёл, — кивнул Белл, и его красные глаза, такие же, как у отца, горели. — Но он вернётся! Он же чемпион! Он получит награду! — Точно! — Зевс хлопнул себя по лбу. — Награда! Он будет в комнате чемпиона! Мы можем... — Зевс, — голос Геры прозвучал тихо, но в нём было столько стали, что бог грома замер на полуслове. Она сидела в своём кресле, выпрямившись, как королева на троне. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным. Но её руки, лежавшие на подлокотниках, сжимались так, что дерево, массивное, дорогое, начало трещать. Хруст был едва слышен, но Зевс, знавший жену тысячелетия, услышал его и побледнел. — Гера, дорогая... — начал он, но она не дала ему договорить. — Сядь, — сказала она, и её голос не терпел возражений. Зевс сел. Быстро, как нашкодивший мальчишка, и его лицо, ещё минуту назад такое восторженное, стало виноватым. — Но... но он же... — попытался он. — Я сказала — сядь, — повторила Гера, и её розово-красные глаза, всегда такие холодные, сейчас горели. Горели таким огнём, что у Зевса перехватило дыхание. Он сел. И замолчал. Но его глаза, устремлённые на пустую арену, всё ещё горели. Белл, не понимавший всей сложности взрослых отношений, подбежал к краю ложи и, перегнувшись через перила, закричал вниз, хотя багровой фигуры там уже не было: — Господин Рю! Господин Рю! Вы самый сильный! Я хочу быть таким же, когда вырасту! Я хочу... — Белл! — Метерия схватила сына за плечо и оттащила от края. — Не надо! Он уже ушёл! — Но он же вернётся! — возразил Белл, и его глаза, красные, как у отца, были полны слёз — слёз восторга, восхищения, надежды. — Он же чемпион! Он получит награду! — Вернётся, — ответила Метерия, прижимая сына к себе. — Обязательно вернётся. — А мы сможем с ним поговорить? — спросил Белл, и в его голосе слышалось такое искреннее желание, что у Метерии сжалось сердце. — Не знаю, — честно ответила она. — Но, может быть... — Мы поговорим, — перебил Сильвер, и его голос был твёрд. — Я обещаю. Мы обязательно с ним поговорим. — Правда? — Белл поднял на отца свои красные глаза, и в них была такая надежда, что Сильвер не мог не улыбнуться. — Правда, — сказал он. — Он воин. А воины всегда уважают тех, кто сражается честно. Метерия смотрела на мужа и сына, и её сердце, которое ещё недавно сжималось от страха, сейчас билось ровно, спокойно. Она перевела взгляд на Геру. — Госпожа Гера, — тихо сказала она, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «просьба». — Вы видели? Вы видели, что он сделал? Гера медленно повернула голову. Её лицо было спокойным, но в глазах, розово-красных, холодных, горел огонь. — Видела, — ответила она, и её голос был тих. — Я всё видела. — Как он это сделал? — спросила Метерия, и в её голосе слышалось искреннее недоумение. — Без Фалны? Без благословения? Как он смог победить Виктора? Он же... он же один из самых талантливых наших новичков! — Он не просто победил, — добавил Зевс, и его голос, обычно такой весёлый, сейчас был серьёзен. — Он разобрался с ними, как с детьми. И этот туман... красный туман... я никогда не видел ничего подобного. Никогда, за тысячу лет. — Я тоже, — тихо сказала Гера, и её пальцы, лежавшие на подлокотнике, дрогнули. — Я видела много видов магии. Много навыков. Но такого... такого я не видела. — Что это было? — спросила Метерия, и в её голосе слышалось искреннее любопытство. — Не знаю, — ответила Гера, и её глаза сузились. — Но я хочу это узнать. Я хочу понять, как он это сделал. — Ты хочешь поговорить с ним? — спросил Зевс, и в его голосе слышалось предвкушение. — Я хочу заполучить его, — поправила Гера, и её голос был холоден, как лёд. — В свою семью. Во что бы то ни стало. Зевс открыл рот, чтобы возразить, но под взглядом жены слова застряли в горле. — Но... он же без Фалны, — только и смог выдавить он. — Как он... — Я не знаю, как, — перебила Гера, и её голос стал твёрже. — Но я узнаю. И когда узнаю... я сделаю так, чтобы он стал моим. Она сжала подлокотники, и дерево, не выдержав, треснуло. Хруст был громким, отчётливым, и все в ложе вздрогнули. — Гера... — начал Зевс, но она не слушала. Она смотрела на пустую арену, и её глаза горели. — Он победил воинов Фреи, — сказала она, и её голос был спокоен. — Он победил Виктора. Он победил всех. Без Фалны. Без благословения. Это... это невозможно. Но он сделал это. — И теперь все хотят его заполучить, — тихо сказала Метерия. — Да, — ответила Гера, и на её губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Но я получу его первой. — Бабушка, — сказал Белл, и его голос был полон надежды. — А вы сможете с ним поговорить? Вы сможете... — Смогу, — ответила Гера, и её лицо, обычно такое холодное, стало чуть мягче. — Я обязательно с ним поговорю. — И вы спросите его, как он это сделал? — спросил Белл, и его глаза загорелись. — Спрошу, — пообещала Гера. — И вы расскажете мне? — не унимался Белл. — Расскажу, — сказала Гера, и на её губах появилась улыбка. — Когда вырастешь. — Я хочу сейчас! — возразил Белл. — Подожди, — ответила Гера, и её голос стал мягче. — Всему своё время. Она замолчала, и все замолчали, глядя на пустую арену. А в голове Геры уже крутились мысли. Она думала о том, как найти этого человека. Как поговорить с ним. Как сделать так, чтобы он стал её. Она сжала подлокотники, и дерево снова треснуло. — Я получу тебя, — прошептала она, и в её голосе не было сомнения. — Во что бы то ни стало. Зевс, сидевший рядом, услышал этот шёпот и поёжился. Он знал: когда Гера что-то задумала, её не остановить. И если этот воин — этот Багровый Дьявол — встанет на её пути, ему придётся выбирать: присоединиться к ней или быть раздавленным. — Бедный парень, — тихо сказал он, и в его голосе слышалось искреннее сочувствие. — Что? — спросила Гера, и её голос был опасен. — Ничего, — поспешно ответил Зевс. — Я сказал, что этот парень... он... он невероятен. И мы обязательно должны с ним поговорить. — Обязательно, — кивнула Гера, и её губы дрогнули в улыбке. — Обязательно. В ложе богинь-торговцев было тихо. Слишком тихо. Тишина, которая бывает только тогда, когда мир перестаёт существовать, когда время замирает, когда реальность, которую ты знал тысячелетиями, вдруг трескается, как старая ваза, и из этих трещин вырывается нечто невиданное. Лилит сидела, откинувшись на спинку кресла, и её лицо, обычно такое спокойное, загадочное, игривое, застыло. Её красные глаза, всегда оценивающие, всегда холодные, сейчас были широко раскрыты. Она смотрела на пустую арену, где только что стоял он. Багровая фигура. Человек, который прошёл сквозь десятки авантюристов второго и третьего уровня. Человек, который победил воинов Фреи. Человек, который сразил одного из самых талантливых новичков семьи Зевса. Человек, который превращался в туман. Туман, — пронеслось в её голове. — Красный туман. Он стал туманом. Как? Как это возможно? Её пальцы, лежавшие на подлокотнике, дрожали. Не от страха — от того, что её разум, привыкший просчитывать любую ситуацию, любую сделку, любой ход, не мог найти объяснения. Не мог понять. Не мог принять. Рядом с ней, на диване, обтянутом серебристым шёлком, сидела Инари. Её лицо, обычно такое живое, с вечной, чуть насмешливой улыбкой, сейчас было белым, как мел. Её девять хвостов, которые всегда двигались, всегда жили своей жизнью, замерли. Уши прижались к голове. Глаза, золотисто-карие, широко раскрытые, смотрели на пустую арену, и в них было то, что трудно было назвать иначе, чем «неверие». — Инари, — тихо сказала Лилит, и её голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Ты... ты видела? Инари не ответила. Она просто смотрела, и её губы, всегда готовые к улыбке, были плотно сжаты. — Инари, — снова позвала Лилит, и в её голосе появились нотки, которых её помощница, стоявшая за спиной, не слышала никогда. Беспокойство. — Ты в порядке? — Я... — Инари открыла рот, и её голос сорвался. Она прокашлялась, попыталась снова, и наконец выдавила: — Я не знаю. — Не знаешь что? — спросила Лилит. — Я не знаю, что я видела, — ответила Инари, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Я не знаю, как это возможно. Я не знаю... Она замолчала. Её хвосты, замершие, медленно, очень медленно, начали двигаться. Но это было не то привычное, грациозное движение. Это была дрожь. — Он победил, — сказала Лилит, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «констатация факта». — Он победил всех. — Да, — кивнула Инари. — Всех. Воинов Фреи. Зевса. Аполлона. Плутоса. Локи. Всех. — Он превращался в туман, — продолжила Лилит, и её пальцы сжали подлокотник. — Красный туман. Я никогда... никогда не видела такого. — Я тоже, — ответила Инари, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». — За тысячу лет. Я не видела такой магии. Такого навыка. Такого... — Что это было? — спросила Лилит, и в её голосе слышалось искреннее любопытство. — Не знаю, — ответила Инари, и её уши, прижатые, медленно поднялись. — Но я хочу это узнать. Я хочу понять, как он это сделал. За спиной Лилит, на полшага позади, стояла Грейфия. Её лицо, обычно такое невозмутимое, сейчас было бледным. Её руки, сложенные на фартуке, дрожали. Она смотрела на пустую арену, и в её серых глазах, всегда таких спокойных, было то, что трудно было назвать иначе, чем «шок». — Грейфия, — позвала Лилит, не оборачиваясь. — Ты видела? — Да, госпожа, — ответила Грейфия, и её голос, обычно такой ровный, дрогнул. — Я видела. — Как он это сделал? — спросила Лилит. — Я... — Грейфия запнулась. — Я не знаю, госпожа. Я никогда не видела такой магии. Такого навыка. Он стал туманом. Красным туманом. И прошёл сквозь Виктора, как... как призрак. — Как призрак, — повторила Лилит, и на её губах появилась кривая улыбка. — Призрак, который победил всех. — Госпожа, — Грейфия сделала шаг вперёд, и её голос стал твёрже. — Если он сможет повторить это в бою... если он сможет использовать этот навык против любого противника... — Он сможет, — перебила Лилит, и её голос был уверен. — Я чувствую. Он сможет. — Тогда, — Грейфия сделала паузу, и её голос стал тише, — он стоит того, чтобы его заполучить. — Заполучить? — Лилит усмехнулась, и в этой усмешке было что-то опасное. — Дорогая, он стоит того, чтобы за него бороться. Рядом с Инари, на отдельном кресле, сидела Ясака. Её девять хвостов, обычно такие пушистые, живые, замерли. Её глаза, золотисто-карие, смотрели на пустую арену, и в них было то, что трудно было назвать иначе, чем «благоговение». — Ясака, — позвала Инари, и её голос был тих. — Ты видела? — Видела, — ответила Ясака, и её голос, обычно такой ленивый, сейчас был серьёзен. — Я всё видела. — И что ты думаешь? — спросила Инари. — Я думаю, — Ясака сделала паузу, и её губы дрогнули в улыбке, — что мы только что видели рождение легенды. — Легенды? — переспросила Инари. — Да, — кивнула Ясака, и её хвосты начали медленно, очень медленно, двигаться. — Легенды, которая будет жить вечно. Они замолчали. Все смотрели на пустую арену. И в этой тишине, которая казалась вечностью, они думали об одном. Об одном человеке. О Багровом Дьяволе. О том, кто победил всех. О том, кто превращался в туман. О том, кто был без Фалны, но стал чемпионом. Лилит медленно поднялась. Её движения были плавными, грациозными, как всегда. Но в них было что-то новое. Решимость. — Инари, — сказала она, и её голос был спокоен. — Мы должны встретиться с ним. — Сейчас? — спросила Инари, и в её голосе слышалось удивление. — Немедленно, — ответила Лилит, и её красные глаза загорелись. — Пока другие не опередили нас. — Кто? — спросила Инари, и её хвосты, наконец, пришли в движение. — Фрея? Гера? — Все, — ответила Лилит, и её губы дрогнули в улыбке. — Все, кто видел этот бой. Все, кто понял, чего он стоит. — Ты думаешь, они уже... — начала Инари. — Я уверена, — перебила Лилит. — Гера уже, наверное, сломала подлокотник. Фрея уже планирует, как заманить его в свою семью. Афродита и Иштар уже, наверное, делят его на двоих. — А что мы? — спросила Инари, и в её голосе появились знакомые, деловые нотки. — Мы, — Лилит улыбнулась, и её улыбка была опасной, — мы предложим ему то, что никто не сможет предложить. — Что? — спросила Инари. — Деньги, — ответила Лилит. — Связи. Возможности. И свободу. Свободу выбора. — Ты думаешь, он согласится? — спросила Инари, и в её голосе слышалось сомнение. — Не знаю, — честно ответила Лилит. — Но я хочу попробовать. Я хочу поговорить с ним. Я хочу понять, кто он. Что он. Чего он хочет. — И если он согласится? — спросила Инари, и её уши навострились. — Тогда, — Лилит сделала пауза, и её улыбка стала шире, — мы станем ещё богаче. И ещё влиятельнее. Они переглянулись. В их глазах горел один и тот же огонь. Огонь охотников, которые нашли добычу. Огонь торговцев, которые увидели выгодную сделку. Огонь женщин, которые увидели мужчину, достойного их внимания. — Идём, — сказала Лилит, и её голос был твёрд. — Немедленно. Она направилась к выходу, и её шаги были уверенными, быстрыми. Грейфия, опомнившись, поспешила за ней. Инари, поднявшись, кивнула Ясаке, и та, расправив хвосты, двинулась следом. — Лилит, — позвала Инари, когда они уже были на выходе. — А если он откажется? Лилит остановилась. Она повернулась к подруге, и на её лице появилась улыбка. Та самая, загадочная, игривая, которая была её визитной карточкой. — Тогда, — сказала она, и в её голосе слышалось предвкушение, — мы предложим больше. Инари рассмеялась. Её смех, серебряный, мелодичный, разнёсся по ложе, и Ясака, услышав его, тоже улыбнулась. — Всегда больше, — сказала Инари, и её хвосты зашевелились. — Это наш метод. — И он работает, — ответила Лилит. — Всегда. Она вышла в коридор, и за ней, как тени, последовали остальные. В ложе осталась только тишина. И пустые кресла. И память о том, что здесь, на этой арене, только что случилось чудо. Чудо, которое изменит всё. В ложе семьи Фреи было тихо. Слишком тихо. Тишина, которая бывает только тогда, когда реальность, которую ты знал, рушится на глазах. Когда невозможное становится возможным. Когда чудо происходит здесь и сейчас, и ты не можешь отвести взгляд. Фрея сидела в своём кресле, откинувшись на спинку, и её лицо, обычно такое спокойное, величественное, сейчас было... другим. Её щёки горели ярким, красным румянцем. Глаза, фиолетовые, глубокие, блестели, как два озера в лунном свете. Одна её рука, правая, была прижата к щеке, и пальцы чуть заметно дрожали. Другая рука, лежала, лежала между бедер. Пальцы её медленно, почти незаметно, скользили по ткани платья, и её ноги, длинные, идеальные, были плотно сжаты. Она смотрела на пустую арену, где только что стоял он. Багровая фигура. Человек, который прошёл сквозь десятки авантюристов второго и третьего уровня. Человек, который победил её воинов — тех, кого отобрали её лучшие дети. Человек, который сразил одного из самых талантливых новичков семьи Зевса. Человек, который превращался в туман. — Он великолепен, — прошептала Фрея, и её голос, тихий, почти неслышный, прозвучал в тишине ложи, как музыка. Её пальцы, лежавшие на щеке, дрожали. — Его душа... чёрная, как бездна... глубокая, бесконечная... и другие цвета... красный, как кровь, как жизнь, как смерть... зелёный, как древняя, мёртвая магия... и фиолетовый... — она замолчала, и её губы дрогнули в улыбке. — Фиолетовый... как пламя. Её дыхание стало прерывистым. Пальцы, скользившие по бедру, сжались. — Он мой, — прошептала она. — Он обязательно будет моим. Позади неё, за её спиной, стояли её руководители. Сейчас они сомневались. Оттар стоял, руки свисали, и его жёлтые глаза, всегда такие спокойные, смотрели на пустую арену. Его лицо было каменным. Но его руки, сжимались так, что мышцы вздувались, а кулаки, сжатые, дрожали. Он победил их всех, — думал Оттар, и его челюсти сжимались. — Наших воинов. Воинов Зевса. Воинов Плутоса. Всех. Без Фалны. Без благословения. Он хотел бросить ему вызов. Хотел выйти на арену, взять свой меч и проверить, насколько силён этот человек. Хотел понять, как он это сделал. Хотел... Но он стоял. И смотрел. И ждал. Рядом с ним Аллен стоял, и его лицо было белым, как мел. Его зубы, стиснутые, скрежетали так, что этот звук, едва слышный, разносился по ложе. Его кулаки, сжатые, дрожали, и когти, длинные, острые, впивались в ладони, пронзая кожу. Кровь, тонкая, алая, выступила на пальцах, но он не замечал. — Чёрт, — прошипел он, и его голос был полон яда. — Чёрт, чёрт, чёрт! Он хотел выйти. Хотел покинуть эту ложу, этот Колизей, этот город. Хотел не видеть, как его богиня смотрит на этого человека. Хотел не слышать, как она шепчет его имя. Хотел... — Аллен, — голос Оттара прозвучал тихо, но в нём было столько стали, что Аллен замер. — Стой. — Я... — начал Аллен, но не договорил. — Стой, — повторил Оттар, и его жёлтые глаза встретились с глазами вице-капитана. — Смотри. И Аллен смотрел. Хогни стоял чуть поодаль, и его рука, лежавшая на рукояти проклятого меча, сжималась и разжималась. Он видел этот бой. Видел, как этот человек сражался саблями. Видел, как он сражался рапирами. Видел, как он подбирал оружие поверженных врагов и использовал его против новых. Видел, как он превращался в туман. Туман, — думал Хогни, и его пальцы, лежавшие на рукояти, дрожали. — Красный туман. Я никогда не видел такой магии. Никогда. Его меч, проклятый, древний, пульсировал в такт его сердцу, и он чувствовал, как тьма, живущая в клинке, хочет вырваться. Хочет сразиться с этим человеком. Хочет проверить, кто сильнее. — Хогни, — тихо сказал Хедин, стоявший рядом. — Успокойся. — Я спокоен, — ответил Хогни, и его голос был ровным. Слишком ровным. — Твой меч дрожит, — заметил Хедин. — Это не я, — ответил Хогни, и его губы дрогнули в усмешке. — Это он. Он хочет сразиться с ним. — С кем? — спросил Хедин. — С тем, кто превращается в туман, — ответил Хогни, и его глаза, красные, горели. Хедин, стоявший рядом с Хогни, смотрел на пустую арену, и его лицо, обычно такое спокойное, задумчивое, сейчас было напряжено. Он видел этот бой. Видел всё. И он не понимал. — Это невозможно, — прошептал он, и в его голосе слышалось искреннее недоумение. — Он без Фалны. Без благословения. Как он смог победить наших воинов? Как он смог победить всех? — Не знаю, — ответил Хогни. — Но он смог. — И эта магия... этот туман... — Хедин замолчал, и его глаза сузились. — Я никогда не видел ничего подобного. — Я тоже, — ответил Хогни. Четверо братьев Гулливер стояли чуть поодаль, и их лица, обычно такие уверенные, сейчас были бледны. Они видели этот бой. Видели, как этот человек, без Фалны, без благословения, прошёл сквозь десятки авантюристов второго и третьего уровня. Видели, как он сражался с их воинами. Видели, как он побеждал. — Это невозможно, — прошептал Альфригг, старший из братьев, и его голос дрожал. — Наши воины... они же... они же... — Не смогли его достать, — закончил Двалинн, и его голос был полон неверия. — Ни один. Ни один удар не достиг цели. — Как? — спросил Берлинг, и его глаза были широко раскрыты. — Как он это сделал? — Не знаю, — ответил Грирмой, и его голос был тих. — Но он сделал это. — Он уклонялся, — сказал Альфриг, и его голос стал твёрже. — Он уклонялся от всех ударов. Как будто знал, куда они полетят. Как будто видел их раньше, чем они начинали движение. — И он использовал их оружие против них самих, — добавил Двалин. — Помнишь, как он подставил одного из наших под удар другого? — Помню, — кивнул Берлинг. — И как он забрал чужой яд и использовал против них. — Он жесток, — тихо сказал Грирмой. — Он справедлив, — поправил Альфриг. — И этот туман, — добавил Двалин, и его голос дрогнул. — Красный туман... я никогда не видел такой магии. — Я тоже, — ответил Берлинг. — Никогда. — Это не магия, — сказал Грирмой, и его глаза сузились. — Это что-то другое. Братья замолчали. Все смотрели на пустую арену, и в их головах крутились одни и те же мысли: кто он? Как он это сделал? И что будет дальше? Хедин, наконец, пришёл в себя. Его лицо, обычно такое спокойное, задумчивое, стало собранным. Он сделал шаг вперёд и поклонился. — Госпожа, — сказал он, и его голос был почтителен. — Разрешите задать вопрос? Фрея не обернулась. Её глаза всё ещё были устремлены на пустую арену, её щёки всё ещё горели, её пальцы всё ещё сжимали свое сокровенное место. — Спрашивай, — ответила она, и её голос был тих, но в нём слышалось разрешение. — Эта магия, — начал Хедин, и его голос стал твёрже, — этот туман... вы знаете, что это? Вы видели такое раньше? Фрея медленно повернула голову. Её фиолетовые глаза, блестящие, встретились с глазами Хедина. — Нет, — ответила она, и её голос был спокоен. — Я не знаю, что это. Я никогда не видела такого. Ни в жизни. Ни в книгах. Нигде. — Но вы... — начал Хедин, но Фрея перебила его. — Я говорила вам, — сказала она, и её голос стал громче, — в самом начале. Он отличается от всех. От всех, кого я встречала. От всех, кого вы встречали. Он... другой. Она замолчала, и в этой паузе было столько напряжения, что все замерли. — И если бы он хотел, — продолжила Фрея, и её голос стал тише, почти шёпотом, — этот бой закончился бы за несколько секунд. — Что? — вырвалось у Аллена, и его голос был полон неверия. — Как? — У него есть оружие, — ответила Фрея, и её губы дрогнули в улыбке. — Оружие, которое он не использовал. Оружие, которое... вы ещё не видели. В ложе повисла тишина. Такая, что, казалось, время остановилось. — Оружие? — переспросил Хогни, и его рука, лежавшая на рукояти меча, сжалась. — Какое оружие? — Вы скоро узнаете, — сказала она, и её голос был полон предвкушения и загадочности. — Вы все скоро узнаете. Она открыла глаза. Её лицо, всё ещё красное, всё ещё горячее, стало спокойным. Величественным. Властным. — Вставайте, — приказала она, и её голос был твёрд. — Пора. — Куда, госпожа? — спросил Оттар. — Встречать его, — ответила Фрея, и её губы дрогнули в улыбке. — Моего Одра. Она поднялась. Медленно. Величественно. — Он ждёт, — сказала она, и её голос был полон уверенности. — Ждёт нас. Она направилась к выходу, и её шаги были ровными, спокойными, как у королевы, которая идёт к своему трону. За ней, молча, двинулись её дети. Оттар — с каменным лицом, но с горящими глазами. Аллен — с окровавленными руками, но с решимостью в сердце. Хогни — с мечом, который пульсировал в такт его шагам. Хедин — с вопросами, которые ждали ответов. Братья Гулливер — с мыслями о том, что мир никогда не будет прежним. Они вышли в коридор, и свет, пробивавшийся из окон, озарил их лица. Лица тех, кто видел чудо. Лица тех, кто понял: Багровый Дьявол — это не просто легенда. Это начало чего-то нового. — Он мой, — прошептала Фрея, и её голос разнёсся по коридору, отражаясь от стен. — Обязательно мой. В ложе семьи Афродиты и Иштар царило то, что трудно было назвать иначе, чем «хаос чувств». Здесь, среди розового шёлка и золотых подушек, среди хрустальных ваз с живыми цветами и ароматов, от которых кружилась голова, две богини красоты, две властительницы страсти, две женщины, которые видели за свою долгую жизнь тысячи мужчин, стояли, опершись на перила, и не могли отвести взгляд от пустой арены. Афродита сжимала в руке бокал с вином. Дорогой бокал, из тончайшего хрусталя, с золотой росписью. Её пальцы, длинные, изящные, сжимали его так сильно, что стекло, не выдержав, треснуло. Тонкая, едва заметная трещина пробежала по краю, и вино, тёмно-красное, как кровь, начало сочиться сквозь неё, капая на розовые подушки. Афродита не замечала этого. — Это... это... — прошептала она, и её голос, обычно такой томный, уверенный, сейчас дрожал. — Это невозможно... Её глаза, розовые, как лепестки роз, были широко раскрыты. Она смотрела на пустую арену, где только что стоял он. Багровая фигура. Человек, который прошёл сквозь десятки авантюристов второго и третьего уровня. Человек, который победил воинов Фреи. Человек, который сразил одного из самых талантливых новичков семьи Зевса. Человек, который превращался в туман. Иштар стояла рядом, и её лицо, обычно такое надменное, уверенное, сейчас было бледным. Её аметистовые глаза, всегда такие холодные, оценивающие, сейчас горели. Она смотрела на пустую арену, и её руки, лежавшие на перилах, дрожали. — Как? — прошептала она, и её голос был полон неверия. — Как он это сделал? Он же... он же без Фалны... — Не знаю, — ответила Афродита, и её голос сорвался. — Я не знаю. Она закусила губу. Сильно, до крови. Вкус железа, тонкий, сладкий, разлился по языку, но она не чувствовала боли. Она чувствовала только жар. Жар, который разливался по телу, который сжимал грудь, который заставлял её сердце биться где-то в горле. — Он прошёл сквозь них, — сказала Иштар, и её голос стал тише. — Сквозь всех. Наших воинов. Воинов Фреи. Воинов Зевса. Всех. — И никто не смог его достать, — добавила Афродита, и её пальцы, сжимавшие бокал, дрожали. — Ни один. Ни один удар не достиг цели. — Он уклонялся, — кивнула Иштар. — Как будто знал. Как будто видел. — И этот туман... — прошептала Афродита, и её голос стал прерывистым. — Красный туман... я никогда... — Я тоже, — ответила Иштар. — Никогда. Они замолчали. Обе смотрели на пустую арену, и в их головах крутились одни и те же мысли. Кто он? Как он это сделал? И что будет, когда они встретятся? Афродита почувствовала, как жар, который она пыталась сдержать, становится невыносимым. Она сжала бёдра. Сильно. Так, что мышцы напряглись, а пальцы, лежавшие на перилах, впились в мрамор. Она чувствовала, как влага, горячая, тягучая, пропитывает тонкую ткань платья, и её дыхание, прерывистое, тяжёлое, вырывалось из груди с тихим, сдавленным стоном. Никто не смог его достать, — думала она, и перед её глазами снова и снова вставала картина: багровая фигура, скользящая между клинками, уклоняющаяся от ударов, превращающаяся в туман. — Никто. Ни один авантюрист второго уровня. Ни один третьего. Никто. По её пальцам, из треснутого бокала, стекало красное вино, и падало на платья, оставляя пятна, но мысли богини любви, были сейчас не здесь. Он превращался в туман, — продолжала она, и её тело, помимо воли, сжималось, выгибалось. — Он становился красным, как кровь, как жизнь, как... Она закусила губу сильнее. Кровь, алая, тонкая, выступила на коже, и она, чувствуя её вкус, застонала. Тихо, сдавленно, так, чтобы не слышали остальные. Я должна заполучить его, — подумала она, и её мысли, горячие, липкие, путались. — Я должна... я должна сделать его своим. Любой ценой. Любыми средствами. Она представила, как он стоит перед ней. Без шлема. Без доспехов. Его руки, сильные, уверенные, которые прошли сквозь сотни врагов. Его губы, которые... Я отдам ему всё, — думала она, и её тело дрожало. — Всё. Своё тело. Свою силу. Свою власть. Я сделаю его своим. Я... Она вздрогнула. Мысль, холодная, отрезвляющая, пронзила её, как лезвие. А если не я сломаю его? — пронеслось в её голове. — А если... если он сломает меня? Она представила, как он смотрит на неё. Сверху вниз. Его алые глаза — спокойные, холодные, равнодушные. Она представила, как она, богиня красоты, та, перед кем трепетали миры, стоит перед ним на коленях. Она представила, как её тело, которое она считала совершенным, не выдерживает его прикосновений. Как она, которая всегда была сверху, оказывается снизу. Как она, которая всегда побеждала, проигрывает. Она вздрогнула. Её тело, ещё минуту назад горевшее, покрылось мурашками. Но жар, который она чувствовала, не утих. Он стал другим. Глубже. Острее. Опаснее. Я хочу этого, — поняла она вдруг, и эта мысль была такой яркой, такой пугающей, такой желанной, что у неё перехватило дыхание. — Я хочу, чтобы он сломал меня. Она сжала бёдра сильнее, и её пальцы, впившиеся в мрамор, оставили на камне глубокие следы. Иштар стояла рядом, и её состояние было не лучше. Её грудь, открытая, почти не прикрытая тонкой тканью, вздымалась. Её дыхание было прерывистым, тяжёлым, и она, не в силах сдержаться, провела рукой по шее, по ключице, по груди, пытаясь унять жар, который разливался по телу. — Он... он... — прошептала она, и её голос сорвался. — Я знаю, — ответила Афродита, и её голос был таким же. — Никто... — продолжила Иштар, и её пальцы, лежавшие на перилах, дрожали. — Никто из них... даже не дотянулся до него. — Никто, — подтвердила Афродита, и её глаза, розовые, блестящие, смотрели на пустую арену. — Ни один. — Он монстр, — прошептала Иштар, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». — Он идеал, — поправила Афродита, и её губы дрогнули в улыбке. — Настоящий идеал. За их спинами, на полшага позади, стояла Альбедо. Её лицо, обычно такое спокойное, величественное, сейчас было бледным. Её золотистые глаза, с вертикальными зрачками, были широко раскрыты. Она смотрела на пустую арену, и её дыхание, обычно такое ровное, было прерывистым. Она чувствовала его. Даже отсюда, с верхних трибун, даже сквозь толщу камня и сотни метров, она чувствовала его. Силу. Древнюю, ужасающую, нечеловеческую. Ту, которая спала в глубине его души. Ту, которая проснулась сегодня, на этой арене, и показала всем, кто он на самом деле. Так вот какой ты, — думала Альбедо, и её пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. — Багровый Дьявол. Тот, о ком говорят слухи и легенды. Тот, кто... Она не договорила. Её крылья, огромные, чёрные, которые она обычно держала сложенными, дрогнули. Расправились на мгновение — и снова сложились. Короткий, резкий хлопок. Ещё один. Ещё. — Альбедо, — голос Афродиты прозвучал тихо, но в нём слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «приказ». — Мы должны встретиться с ним. — Сейчас? — переспросила Альбедо, и её голос, обычно такой ровный, дрогнул. — Немедленно, — ответила Афродита, и её глаза, розовые, блестящие, встретились с глазами её капитана. — Пока другие не опередили нас. — Фрея, — тихо сказала Иштар. — Гера. Лилит. Инари. Все они уже, наверное, идут к нему. — Значит, мы должны быть первыми, — отрезала Афродита, и её голос стал твёрже. — Я не уступлю его никому. Ни Фрее. Ни Гере. Никому. Она повернулась к выходу, и её платье, розовое, прозрачное, колыхнулось. Её шаги были нетвёрдыми, ноги всё ещё дрожали, но она шла. Шла к нему. — Альбедо, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты идёшь? — Да, госпожа, — ответила Альбедо, и её голос стал твёрже. — Я иду. Она двинулась за своей богиней, и её крылья, огромные, чёрные, снова дрогнули. Она чувствовала его. Чувствовала его силу. Чувствовала, как она притягивает её, как магнитом. Чувствовала, что если она сейчас не пойдёт, то пожалеет об этом всю свою бесконечную жизнь. Иштар, оправившись, двинулась следом. Её лицо было бледным, но в глазах горел огонь. — Я не отдам его, — прошептала она, и её голос был полон решимости. — Никому. Они вышли в коридор, и свет, пробивавшийся из окон, озарил их лица. Лица тех, кто видел чудо. Лица тех, кто понял: Багровый Дьявол — это не просто легенда. Это начало чего-то нового. Это начало охоты. Охоты, в которой они не намерены проигрывать. Афродита шла впереди, и её шаги становились всё увереннее. Её дыхание, ещё минуту назад такое прерывистое, выравнивалось. Её мысли, ещё минуту назад такие горячие, становились холодными, расчётливыми. Я получу тебя, — думала она, и её губы дрогнули в улыбке. — Я сделаю тебя своим. Любой ценой. Любыми средствами. Даже если мне придётся... Она не договорила. Мысль, горячая, опасная, снова обожгла её. Но она не отбросила её. Она приняла её. И улыбнулась. — Ты сломаешь меня, — прошептала она, и в её голосе слышалось предвкушение. — Я знаю. Но я всё равно получу тебя. Даже если для этого мне придётся сломаться. Иштар, шедшая рядом, услышала эти слова и улыбнулась. Улыбнулась так, что у Альбедо, шедшей сзади, по спине пробежали мурашки. — Ты всегда была безумной, — тихо сказала она. — Это не безумие, — ответила Афродита, и её глаза загорелись. — Это любовь. — Или одержимость, — усмехнулась Иштар. — Какая разница? — Афродита рассмеялась, и её смех, серебряный, мелодичный, разнёсся по коридору. — Главное — результат. В ложе семьи Ооцуцуки и Афуреи было тихо. Слишком тихо. Тишина, которая бывает только тогда, когда мир, который ты знал тысячелетиями, вдруг даёт трещину. Когда невозможное становится возможным. Когда чудо происходит здесь и сейчас, и ты, свидетель великих событий, не можешь найти слов, чтобы описать то, что видишь. Кагуя Ооцуцуки сидела, выпрямившись, как статуя древней богини. Её длинные белые волосы струились по плечам, бледная, почти фарфоровая кожа казалась выточенной из лунного камня. Её третий глаз на лбу был открыт. Не полностью — только чуть-чуть, едва заметная щёлочка, но даже этого было достаточно, чтобы те, кто знал Кагую, поняли: она видит. Она изучает. Она пытается понять. — Невозможно, — прошептала она, и её голос, мелодичный, как перезвон далёких колокольчиков, прозвучал в тишине ложи. — Это невозможно. Рядом с ней, в кресле, которое казалось слишком маленьким для её фигуры, сидела Эсдес. Её ледяные глаза, светло-голубые, пронзительные, были широко раскрыты. Она смотрела на пустую арену, где только что стоял он, и её дыхание, обычно такое ровное, было прерывистым. Её пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжимались и разжимались, и в этом движении было что-то хищное, опасное. — Он прошёл сквозь них, — сказала Эсдес, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, был полон того, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». — Сквозь всех. — И никто не смог его достать, — добавила Кагуя, и её третий глаз чуть приоткрылся шире. — Ни один. Ни один удар не достиг цели. — Он уклонялся, — кивнула Эсдес, и её пальцы, лежавшие на подлокотнике, сжались. — Как будто знал. Как будто видел. — Он видел, — ответила Кагуя, и её голос был тих. — Его чувства... они нечеловеческие. — И этот туман... — Эсдес сделала паузу, и её глаза загорелись. — Красный туман... я никогда не видела ничего подобного. Ни в авантюриста ни в монстра. — Я тоже, — ответила Кагуя, и её третий глаз, анализирующий, изучающий, пульсировал. — Никогда. Эсдес почувствовала, как внутри неё закипает жажда. Не та, что бывает от голода или жажды. Другая. Та, что бывает, когда видишь достойного противника. Та, что бывает, когда хочешь проверить себя. Та, что бывает, когда хочешь сразиться. Её рука, лежавшая на подлокотнике, дёрнулась к поясу, туда, где обычно висела её рапира. Но рапиры не было. Она оставила её в комнате, перед турниром. Не думала, что понадобится. Не думала, что увидит того, кто заставит её сердце биться быстрее. — Я хочу сразиться с ним, — сказала Эсдес, и её голос был полон решимости. — Сейчас. Немедленно. Она уже начала подниматься, её тело, гибкое, сильное, напряглось, готовое к прыжку. Её глаза, ледяные, горели, и в них было то, что трудно было назвать иначе, чем «жажда крови». — Эсдес, — голос Кагуи прозвучал тихо, но в нём было столько силы, что генерал, не успевшая сделать и шага, замерла. — Госпожа? — спросила Эсдес, и в её голосе слышалось нетерпение. — Сядь, — приказала Кагуя, и её третий глаз, пульсирующий, смотрел прямо на капитана. — Ещё будет время. Сейчас — не время. — Но... — начала Эсдес. — Сядь, — повторила Кагуя, и в её голосе появились нотки, которые Эсдес, знавшая свою богиню, слышала редко. Твёрдость. И предвкушение. — У тебя будет шанс. Обещаю. Эсдес медленно опустилась в кресло. Её тело всё ещё было напряжено, её глаза всё ещё горели, но она слушалась. Всегда слушалась. — Хорошо, — сказала она, и её голос был спокоен. Слишком спокоен. — Я подожду. На другом конце ложи, на отдельном диване, сидели Афурея и Цунаде. Богиня исцеления смотрела на пустую арену, и её лицо, обычно такое спокойное, задумчивое, сейчас было серьёзным. Очень серьёзным. Её руки, лежавшие на коленях, были сжаты в замок, и пальцы её, тонкие, изящные, чуть заметно дрожали. — Он не показал и половины, — тихо сказала Афурея, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «уверенность». — Я знаю, — ответила Цунаде, и её голос, обычно такой ленивый, сейчас был серьёзен. — Я чувствую. Цунаде, которая ещё минуту назад лениво потягивала саке, отставила чашку. Её глаза, светло-карие, пронзительные, были устремлены на арену. Она смотрела, как санитары уносят поверженных авантюристов, и её лицо, обычно такое беззаботное, было напряжено. — Он опасен, — сказала Цунаде, и её голос был тих. — Очень опасен. — Опасен? — переспросила Афурея, и в её голосе слышалось любопытство. — Да, — кивнула Цунаде, и её глаза сузились. — Он знает, куда бить. Знает, где находятся уязвимые места. Знает, как обездвижить противника. Как ослабить. Как вывести из строя, не убивая. — Ты заметила? — спросила Афурея, и в её голосе слышалось уважение. — Конечно, — ответила Цунаде, и её губы дрогнули в усмешке. — Я главный целитель. Я вижу такие вещи. Каждый удар был рассчитан. Каждое движение — точное. Он не тратил силы. Не делал лишних движений. Он просто... делал то, что нужно. — И никто не смог его достать, — добавила Афурея, и её голос был полон восхищения. — Никто, — подтвердила Цунаде, и её глаза загорелись. Афурея повернулась к Кагуе, которая всё ещё сидела, выпрямившись, и её третий глаз всё ещё пульсировал. — Кагуя, — позвала она, и её голос был тих. — Ты видела? Ты видела эту магию? Этот туман? Кагуя медленно повернула голову. Её третий глаз, открытый, пульсирующий, смотрел на Афурею, и в нём было то, что трудно было назвать иначе, чем «изучение». — Да, — ответила она, и её голос был тих. — Я видела. — Что это было? — спросила Афурея, и в её голосе слышалось искреннее любопытство. — Магия? Навык? Что-то другое? Кагуя замолчала. Её третий глаз, анализирующий, изучающий, пульсировал, и в этой пульсации было что-то, что трудно было назвать иначе, чем «напряжение». — Я не знаю, — ответила она наконец, и её голос был спокоен. — Я никогда не видела такой магии. Такого навыка. Ничего подобного. — И твой глаз? — спросила Афурея, и в её голосе слышалось удивление. — Он не может... — Нет, — перебила Кагуя, и её третий глаз, пульсирующий, закрылся. — Мой глаз не может это проанализировать. Это... это что-то другое. Что-то, что я не понимаю. В ложе повисла тишина. Афурея и Цунаде переглянулись. В их глазах читалось одно и то же: если Кагуя, чей третий глаз видел сквозь миры, не может понять, что это было, значит, это действительно нечто невиданное. — Он опасен, — снова сказала Цунаде, и её голос был твёрд. — Но не только силой. Он опасен умом. Он знает, что делает. Он знает, куда бить. Он знает, как победить, не убивая. — И он не показал и половины, — добавила Афурея, и её голос был тих. — Я чувствую. Мы все чувствуем. — Да, — кивнула Кагуя, и её третий глаз, закрытый, чуть заметно дрогнул. — Он скрывает свою силу. Скрывает свои возможности. То, что мы видели... это только верхушка. — Если он получит Фалну... — начала Цунаде, но не договорила. Все замолчали. Мысль, которая повисла в воздухе, была пугающей. И одновременно — манящей. — Если он получит Фалну, — продолжила Афурея, и её голос был тих, — он станет... он станет... — Ещё большим монстром, — закончила Кагуя, и её губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке. — Он станет тем, кого никто не сможет остановить. — И мы должны заполучить его, — сказала Цунаде, и её голос был твёрд. — В свою семью. Пока другие не опередили. — Фрея, — тихо сказала Афурея. — Гера. Лилит. Инари. Они все уже, наверное, идут к нему. — Значит, мы должны быть первыми, — отрезала Кагуя, и её голос стал твёрже. — Я не уступлю его никому. Ни Фрее. Ни Гере. Никому. Она поднялась. Медленно. Величественно. Её белые волосы, струившиеся по плечам, колыхнулись, и на мгновение показалось, что за её спиной водопад. Её третий глаз, закрытый, пульсировал, и в этой пульсации было что-то, что трудно было назвать иначе, чем «решимость». — Афурея, — сказала она, поворачиваясь к богине исцеления. — Ты идёшь? Афурея поднялась. Её лицо, обычно такое спокойное, сейчас было серьёзно. В её зелёных глазах, прекрасней любого изумруда, горел огонь. — Иду, — ответила она, и её голос был твёрд. — Я, тоже не уступлю его. Никому. — Цунаде, — позвала Афурея, не оборачиваясь. — Ты с нами? Цунаде, которая всё ещё сидела, отставила чашку с саке и поднялась. Её лицо, обычно такое ленивое, сейчас было серьёзным. В её глазах, светло-карих, пронзительных, горел тот же огонь. — Конечно, — ответила она, и её голос был твёрд. — Я должна увидеть его. Поговорить с ним. Понять, кто он. — Эсдес, — позвала Кагуя, и её голос был спокоен. — Ты готова? Эсдес поднялась. Её лицо, обычно такое холодное, сейчас было напряжено. Её глаза, ледяные, горели. — Всегда, — ответила она, и её голос был полон предвкушения. — Я готова. Кагуя кивнула. Она повернулась к выходу, и её шаги, лёгкие, бесшумные, были уверенными. — Идём, — сказала она. Она вышла в коридор, и за ней, молча, двинулись остальные. Афурея — с горящими глазами и мыслями о том, что этот человек может стать её самым ценным приобретением. Цунаде — с мыслями о том, что такой воин заслуживает лучшего лечения, и она готова его обеспечить. Эсдес — с жаждой боя, которая пульсировала в её крови, и с обещанием, что она обязательно сразится с ним. Артемида сидела на краю, и её руки, сжатые в замок, лежали на коленях. Её глаза, цвета глубокого индиго, смотрели на пустую арену, и в них не было удивления. Не было шока. Не было неверия. Было только спокойствие. Спокойствие человека, который знал исход с самого начала. Я знала, — думала она, и её губы чуть заметно дрогнули. — Я знала, что он победит. Я знала, что он сильнее всех. Я знала, что он... Она не договорила. Мысль, горячая, обжигающая, застряла в горле. Она смотрела на пустую арену, где только что стоял он. Багровая фигура. Человек, который прошёл сквозь десятки авантюристов второго и третьего уровня. Человек, который победил всех. Человек, который превращался в туман. Человек, которого она назвала чудовищем. Я была слепа, — думала она, и её пальцы, сжатые в замок, дрожали. — Я была глупа. Я была... Она сжала руки сильнее, и её ногти, короткие, аккуратные, впились в кожу. Боль, тонкая, острая, привела её в чувства. Хватит, — сказала она себе, и её лицо, ещё минуту назад такое напряжённое, стало спокойным. — Хватит. Ты знала, что он победит. Ты знала, что он сильнее. Теперь — действуй. Не сомневайся. Не бойся. Просто... иди. Она выпрямилась. Её плечи, ещё минуту назад такие напряжённые, расправились. Её руки, сжатые в замок, разжались. Её лицо, ещё минуту назад такое бледное, обрело тот самый холодный, уверенный вид, который был её визитной карточкой. — Богиня... — тихо сказала Ретуса, сидевшая рядом, и её голос был полон тревоги. — Вы... — Я в порядке, — ответила Артемида, и её голос был твёрд. — Я готова. Ретуса посмотрела на неё, и в её глазах, обычно таких спокойных, мелькнуло удивление. Она видела, как менялась её богиня за последние минуты. Как из неуверенной, испуганной женщины она превращалась в ту самую Артемиду, которую все знали. Холодную. Уверенную. Непоколебимую. — Богиня... — начала Ланте, но Артемида перебила её. — Всё хорошо, — сказала она, и её голос был мягче. — Всё будет хорошо. Я знаю. Ланте, Мира, Сабрина, Эйла — все они смотрели на свою богиню, и в их глазах, ещё минуту назад полных тревоги, загоралась надежда. Если Артемида спокойна, если она уверена, если она готова — значит, всё будет хорошо. Справа от них, на отдельном диване, сидели Мия Асама и Карасуба. Хозяйка гостиницы, всегда такая спокойная, элегантная, сейчас смотрела на пустую арену, и её лицо было серьёзным. Она видела этот бой. Видела всё. И её интуиция, которая редко её подводила, говорила ей: это ещё не всё. Он не показал и половины. — Карасуба, — тихо сказала Мия, не оборачиваясь. — Ты в порядке? Карасуба сидела, откинувшись на спинку кресла, и её лицо, обычно такое спокойное, с закрытыми глазами и лёгкой, загадочной улыбкой, сейчас было другим. Её глаза были открыты. Широко. Её губы, обычно такие сжатые, растянулись в улыбке. Но это была не та улыбка, которая бывает у обычных людей. Это была улыбка хищника, который наконец учуял достойную добычу. — В порядке? — переспросила Карасуба, и её голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, был полон того, что трудно было назвать иначе, чем «восторг». — Я более чем в порядке. Я... я хочу его. Её пальцы, лежавшие на коленях, сжались. На её лице была широка, пугающая улыбка. Из её тела, гибкого, хищного, исходила такая жажда, такая сила, что девушки Артемиды, сидевшие рядом, побледнели. Ретуса, которая видела многое, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Ланте прижалась к ней, и её лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Мира, Сабрина, Эйла — все они, не сговариваясь, отодвинулись от Карасубы, чувствуя исходящую от неё угрозу. — Карасуба, — голос Мии прозвучал тихо, но в нём было столько стали, что даже Карасуба, охваченная жаждой боя, на мгновение замерла. — Успокойся. — Я спокойна, — ответила Карасуба, но её пальцы продолжали сжиматься. — Ты пугаешь людей, — сказала Мия, и её голос стал жёстче. — Успокойся. Карасуба медленно повернула голову. Её глаза, чёрные, как обсидиан, встретились с глазами Мии. И в них, в этой пустоте, которая была её визитной карточкой, мелькнуло что-то, что трудно было назвать иначе, чем «нетерпение». — Я не пугаю, — сказала она, и её голос был спокоен. — Я просто... предвкушаю. — Ты предвкушаешь, — повторила Мия, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка. — Битву? — Танец, — поправила Карасуба, и её губы дрогнули в улыбке. — Я хочу станцевать с ним. Хочу почувствовать его ритм. Хочу понять, как он двигается. Хочу... Она замолчала. Её пальцы, лежавшие на коленях, сжались, и в этом движении было что-то, что заставило даже Мию, знавшую свою капитана, на мгновение замереть. — Я чувствую её, — сказала Карасуба, и её голос стал тише. — Эсдес. Она тоже хочет его. Она тоже хочет танцевать. Я чувствую её жажду. Её голод. Её... Она улыбнулась. Улыбнулась так, что у Ретусы, смотревшей на неё, перехватило дыхание. — Это будет интересно, — прошептала Карасуба. — Очень интересно. Мия, смотревшая на свою капитана, покачала головой. Она знала Карасубу. Знала, что та никогда не упустит возможности проверить кого-то в деле. Знала, что если этот Багровый Дьявол действительно так хорош, как о нём говорят, то Карасуба не успокоится, пока не сразится с ним. И знала, что сама, хоть и редко, но брала оружие в руки, и у неё был опыт сражений. Но то, что она видела сегодня... это было за гранью. Он превращался в туман, — думала Мия, и её глаза, устремлённые на пустую арену, сузились. — Красный туман. Я никогда не видела ничего подобного. Никогда. Она вспомнила, как он двигался. Как уклонялся. Как парировал. Как атаковал. Как подбирал оружие поверженных врагов и использовал его против новых. Как он, без Фалны, без благословения, прошёл сквозь десятки авантюристов второго и третьего уровня. И это ещё не всё, — поняла она вдруг, и её интуиция, которая редко её подводила, забила тревогу. — Он не показал и половины. То, что мы видели... это только верхушка. Она выпрямилась. Её лицо, всегда такое спокойное, стало серьёзным. В её глазах, карих, глубоких, зажёгся огонь. — Карасуба, — сказала она, и её голос был твёрд. — Мы идём. — Идём? — переспросила Карасуба, и в её голосе слышалось удивление. — Куда? — К нему, — ответила Мия, и её губы дрогнули в улыбке. — К чемпиону. К тому, про кого будут слагать легенды. Карасуба посмотрела на неё. В её чёрных глазах, пустых, бездонных, мелькнуло что-то, что трудно было назвать иначе, чем «интерес». — Ты хочешь предложить ему комнату? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка. — Я хочу, чтобы он остановился в моей гостинице, — ответила Мия, и её голос был твёрд. — Я хочу, чтобы он чувствовал себя как дома. Я хочу, чтобы он знал, что есть место, где его ждут. Где ему рады. Где... — Где его могут защитить? — перебила Карасуба, и её улыбка стала шире. — Где он может отдохнуть, — поправила Мия, и её голос был спокоен. — После таких боёв нужен отдых. И я могу его обеспечить. Карасуба хотела ответить, но в этот момент Мия поднялась. Медленно. Величественно. Её кимоно, цвета слоновой кости, с вышитыми золотыми лилиями, колыхнулось, и на мгновение показалось, что она, такая спокойная, такая элегантная, вдруг стала выше. — Артемида, — позвала Мия, поворачиваясь к богине охоты. — Ты идёшь? Артемида поднялась. Её движения были плавными, уверенными. Её лицо было спокойным. В её глазах, цвета индиго, горел огонь. — Иду, — ответила она, и её голос был твёрд. — Я должна поговорить с ним. — Богиня... — начала Ретуса, но Артемида перебила её. — Я знаю, что делаю, — сказала она, и её голос был мягче. — Я должна извиниться. Я должна всё исправить. Я должна... Она замолчала. Её губы дрожали, но она сжала их, не позволяя себе показать слабость. — Я готова, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Я готова встретиться с ним. Ретуса, Ланте, Мира, Сабрина, Эйла — все они смотрели на свою богиню, и в их глазах, ещё минуту назад полных тревоги, загоралась надежда. Если Артемида готова, если она уверена, если она не боится — значит, и они не должны бояться. — Мы с вами, богиня, — сказала Ретуса, и её голос был твёрд. — Мы всегда с вами. — Мы пойдём с вами, — добавила Ланте, и её голос дрожал, но в нём была решимость. — Мы поддержим вас, — сказала Мира, и её глаза горели. — Мы не оставим вас, — добавила Сабрина. — Мы верим в вас, — закончила Эйла, и её голос был полон надежды. Артемида посмотрела на своих девушек. На тех, кто выжил. На тех, кто прошёл через ад. На тех, кто верил в неё, даже когда она сама перестала верить в себя. — Спасибо, — сказала она, и её голос был полон благодарности. — Спасибо вам. Она повернулась к Мие, и её лицо, ещё минуту назад такое напряжённое, стало спокойным. — Идём, — сказала она. — Наш герой ждёт. Мия кивнула. Она повернулась к Карасубе, и в её глазах, карих, глубоких, зажёгся огонь. — Карасуба, — сказала она. — Ты с нами? Карасуба поднялась. Её движения были плавными, хищными. Её крылья, чёрные, огромные, расправились, и на мгновение показалось, что она, такая спокойная, такая загадочная, вдруг стала больше. Её глаза, чёрные, как обсидиан, горели. — Всегда, — ответила она, и её голос был полон предвкушения. — Я всегда с тобой. Они вышли из ложи. Артемида — с решимостью в сердце. Мия — с надеждой. Карасуба — с жаждой боя. Ретуса, Ланте, Мира, Сабрина, Эйла — с верой в свою богиню. Они шли по коридору, и их шаги, разные, но уверенные, гулко отдавались в тишине. Каждая думала о своём. Каждая хотела своего. Но все они шли к одному. К нему. К Багровому Дьяволу. К тому, кто изменит всё. — Он ждёт, — тихо сказала Артемида, и её голос был полон уверенности. — Я знаю. Он ждёт. Она ускорила шаг. И её сердце, которое ещё недавно сжималось от страха, билось ровно, сильно, уверенно. — Я иду, — прошептала она. — Я иду к тебе. И она пошла. К нему. К своему спасителю. К тому, кто дал ей второй шанс. К тому, кто, возможно, даст ей ещё один. Локи сидела, откинувшись на спинку кресла, и её лицо было белым, как мел. Её глаза, обычно такие весёлые, лукавые, сейчас были широко раскрыты и смотрели на пустую арену. Её рот был открыт, и она, казалось, забыла, как дышать. — Он... он... — прошептала она, и её голос сорвался. — Он победил. Риверия, сидевшая рядом, смотрела на пустую арену, и её лицо, обычно такое спокойное, аристократичное, сейчас было напряжено. Её руки, лежавшие на коленях, были сжаты в замок, и пальцы её, тонкие, изящные, чуть заметно дрожали. — Это невозможно, — сказала она, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «неверие». — Я прочитала тысячи книг. О мире. О героях. О магии. О способностях. Я изучила всё, что можно изучить. И я знаю: такое... такое невозможно. — Но это случилось, — тихо сказала Айс, и её голос был спокоен. — Да, — кивнула Риверия, и её глаза сузились. — Это случилось. И я не могу этого объяснить. Она замолчала, и в её голове крутились мысли. Тысячи книг. Тысячи историй. Тысячи героев. Но ни один из них не был таким. Ни один не мог сделать то, что сделал этот человек. Ни один не мог пройти сквозь десятки авантюристов второго и третьего уровня, не получив ни одного удара. Ни один не мог превращаться в туман. Ни один не мог... — Невероятно, — прошептала она, и в её голосе слышалось то, что трудно было назвать иначе, чем «восхищение». — Это просто невероятно. Айс молчала. Её золотые глаза, обычно такие спокойные, были устремлены на пустую арену, туда, где только что стоял он. Багровая фигура. Тот, кто победил всех. Тот, кто был сильнее всех. Тот, кто... Как? — думала она, и её пальцы, лежавшие на коленях, сжались. — Как он может быть таким сильным? Она вспомнила его движения. Быстрые. Точные. Экономные. Она вспомнила, как он уклонялся от ударов, которые она сама, возможно, не смогла бы отразить. Она вспомнила, как он превращался в туман. Как исчезал. Как появлялся за спиной противника. Как побеждал. Я должна узнать, — решила она, и её глаза загорелись. — Я должна понять, как он это делает. Я должна стать сильнее. Такой же сильной. Сильнее. Её руки сжались в кулаки. Крепко. Так, что побелели костяшки. — Айс, — тихо сказала Риверия, заметив её состояние. — Ты в порядке? — Да, — ответила Айс, и её голос был спокоен. — Я в порядке. Я просто... я хочу стать сильнее. Риверия посмотрела на неё. На её глаза, которые горели. На её руки, сжатые в кулаки. На её лицо, которое было спокойным, но в котором чувствовалась решимость. — Ты станешь, — сказала она, и её голос был тёплым. — Обязательно станешь. Локи, которая всё это время сидела молча, вдруг подскочила с места. Её лицо, ещё минуту назад такое бледное, теперь горело. — МЫ ДОЛЖНЫ С НИМ ВСТРЕТИТЬСЯ! — заорала она, и её голос, громкий, звонкий, разнёсся по ложе. — Локи! — возмутилась Риверия, но богиня её не слышала. — ОН ЖЕ ЧЕМПИОН! — продолжала Локи, размахивая руками. — ОН ПОБЕДИЛ ВСЕХ! МЫ ДОЛЖНЫ ПОЗДРАВИТЬ ЕГО! МЫ ДОЛЖНЫ... — Локи, — перебила Риверия, и её голос был спокоен. Слишком спокоен. — Успокойся. — Я спокойна! — возразила Локи, но её лицо было красным, а глаза горели. — Я просто... я просто хочу с ним поговорить! Спросить, как он это сделал! Узнать, откуда у него такая сила! И... — И что? — спросила Риверия, и в её голосе слышалась лёгкая насмешка. — И... и... — Локи запнулась, и её лицо стало ещё краснее. — И предложить ему вступить в нашу семью! — Локи, — вздохнула Риверия. — Ты думаешь, ты одна такая? — Что? — не поняла Локи. — Все, — ответила Риверия, и её голос был тих. — Все сейчас захотят с ним встретиться. Фрея. Гера. Афродита. Иштар. Лилит. Инари. Кагуя. Все богини, которые видели этот бой. Все, кто понял, чего он стоит. Локи открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — И у нас... у нас нет шансов? — спросила она, и в её голосе слышалось отчаяние. — Скорее всего, нет, — честно ответила Риверия. — Они все влиятельнее. Богаче. Сильнее. — Но... но... — Локи попыталась возразить, но слова застряли в горле. В этот момент Айс поднялась. Медленно. Спокойно. Она подошла к Риверии и взяла её за руку. Её золотые глаза смотрели на эльфийку, и в них было что-то, что трудно было назвать иначе, чем «просьба». — Риверия, — сказала она, и её голос был тих, но твёрд. — Я хочу встретиться с ним. — Айс... — начала Риверия. — Я должна, — перебила Айс, и её голос стал твёрже. — Я должна понять, как он это сделал. Я должна узнать, откуда у него такая сила. Я должна... стать сильнее. Она сжала руку Риверии. Крепко. — Пожалуйста, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучало то, что Риверия слышала редко. Мольба. — Пожалуйста, помоги мне. Риверия смотрела на неё. На её глаза, которые горели. На её лицо, которое было спокойным, но в котором чувствовалась решимость. На её руку, которая сжимала её ладонь. — Хорошо, — сказала она наконец, и её голос был тих. — Мы попробуем. Айс кивнула. На её губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Спасибо, — сказала она. Риверия вздохнула. Она знала, что это глупо. Знала, что шансов почти нет. Знала, что богини, которые сильнее, богаче, влиятельнее, уже, наверное, идут к нему. Но она не могла отказать Айс. Не могла отказать той, кто стал ей почти дочерью. — Локи, — сказала она, поворачиваясь к богине. — Идём. — Куда? — спросила Локи, и в её голосе слышалось удивление. — Встречаться с чемпионом, — ответила Риверия, и её губы дрогнули в усмешке. — У нас нет шансов. Но мы попробуем. Локи просияла. Она подскочила к Риверии и обняла её так крепко, что та закашлялась. — Ты лучшая! — закричала Локи. — Лучшая! Лучшая! — Локи, — прохрипела Риверия. — Ты меня задушишь. — Прости! — Локи отпустила её, но продолжала сиять. — Идём! Идём скорее! Пока другие не опередили! Она схватила Риверию за руку и потащила к выходу. Айс, улыбнувшись, двинулась за ними. Её глаза горели, и в её голове крутились мысли. Она станет сильнее. Она обязательно станет сильнее. Они вышли в коридор, и свет, пробивавшийся из окон, озарил их лица. Лица тех, кто видел чудо. Лица тех, кто понял: этот день изменит всё. — Идём, — сказала Айс, и её голос был твёрд. — Идём к нему. Среди тысяч людей, кричавших и аплодировавших, группа богов сидела в тишине. Деметра прижала руки к груди. Её оранжевые глаза были широко раскрыты. Корзина с выпечкой стояла на коленях, пирожки остывали, никем не тронутые. — Это... это невозможно, — прошептала она. — Но это случилось, — ответила Гефест. Её единственный глаз горел. — Мы это видели. — Он победил всех, — Деметра сжала корзину. — И ни один удар не достиг цели. Гестия сидела на краю кресла, вжавшись в спинку. Её лицо было бледным. — Он без Фалны, — прошептала она. — Как? — Не знаю, — Гефест сжала пальцы. — Но я хочу это узнать. Она замолчала, вспоминая слова Гермеса. — Гермес говорил правду, — тихо сказала она. — Все слухи. Все истории. Это была правда. — Значит, он действительно сделал всё это? — Гестия расширила глаза. — Да, — кивнула Гефест. — И сегодня он доказал это. Миах смотрел на пустую арену. Его лицо было серьёзным. — Я лечил многих, — сказал он. — Видел много боёв. Но такого не видел никогда. — Он не получил ни одного ранения, — заметила Гефест. — Да, — кивнул Миах. — Он не нуждается в лечении. Он сам — лекарство. — Или яд, — добавил Такамекадзучи. Бог войны смотрел на арену. Его чёрные глаза горели. — Он силён, — сказал он. — Очень силён. — Силён? — переспросила Микото. — Он одолел десятки авантюристов второго и третьего уровня! — Я знаю, — перебил Такамекадзучи. — Я видел. Он замолчал. Он представлял себя на месте этого человека. Он бы смог уложить нескольких. Может, десяток. Но он бы устал. Он бы получил удары. А этот... — Я бы смог уложить нескольких, — тихо сказал он. — Может, десяток. Но я бы устал. Я бы не смог сделать то, что сделал он. — Такамекадзучи-сама... — начала Асука. — Он сильнее меня, — сказал он. — Намного сильнее. Дети смотрели на своего бога. Они никогда не слышали, чтобы он признавал чьё-то превосходство. Деметра подскочила. — Я хочу встретиться с ним! — воскликнула она. — Спросить, как он это сделал! Узнать, что он ест! Как тренируется! — Деметра... — начала Гефест. — Он с Дальнего Востока! — продолжала богиня. — Я приготовлю для него что-то из его родной кухни! — Ты хочешь накормить его? — улыбнулась Гефест. — Конечно! — Деметра упёрла руки в бока. — Если я накормлю его, он, может, захочет вступить в мою семью! — Деметра, — вздохнула Гефест. — Ты всегда так думаешь. — Еда — лучший способ завоевать сердце мужчины! — заявила Деметра. — Не все, — заметил Миах. — Большинство! — поправилась Деметра. Гефест покачала головой. Но потом тоже поднялась. — Я тоже, — сказала она. — Что? — удивилась Деметра. — Я тоже хочу встретиться с ним, — повторила Гефест. Её глаз загорелся. — Я должна увидеть его доспехи. Его оружие. Я должна понять, из какого металла они сделаны. — Ты всегда о работе, — усмехнулась Деметра. — А что? — Гефест пожала плечами. — Он воин. Ему нужно хорошее снаряжение. И я хочу его сделать. — Ты хочешь сделать ему снаряжение? — Гестия расширила глаза. — Если он согласится, — кивнула Гефест. — Он захочет, — уверенно сказала Деметра. — Кто не захочет получить доспехи от самой Гефест? — Многие, — усмехнулась Гефест. — Но я надеюсь, что он не будет таким. Такамекадзучи медленно поднялся. — Я тоже, — сказал он. — Вы? — удивилась Микото. — Он с Дальнего Востока, — ответил Такамекадзучи. — Как и я. Я хочу поговорить с ним. Узнать, откуда он. Кто его учил. Как он стал таким сильным. — Отец, — тихо сказала Асука, — вы думаете, он согласится? — Не знаю, — честно ответил Такамекадзучи. — Но я хочу попробовать. Он повернулся к детям. — Вы идёте со мной? Дети переглянулись. — Да! — хором ответили они. Миах поднялся. — Я тоже пойду, — сказал он. — Я должен понять, как он остался невредим. Это может быть полезно для моей работы. Гестия поднялась. Её лицо было бледным, но в глазах горела решимость. — Я тоже, — сказала она. — Ты? — удивилась Деметра. — Я хочу посмотреть на него, — ответила Гестия. — Поговорить. Спросить, как он стал таким сильным. Может быть... он захочет вступить в мою семью. — Гестия... — вздохнула Деметра. — У меня нет денег, — перебила Гестия. — Нет влияния. Но я хочу попробовать. Деметра посмотрела на неё. На сжатые кулаки. На горящие глаза. И улыбнулась. — Тогда идём, — сказала она, протягивая руку. — Вместе. Гестия взяла её руку. — Вместе, — сказала она. Они повернулись к выходу. За ними двинулись остальные. Гефест — с мыслями о металле. Миах — с мыслями о невредимости. Такамекадзучи — с мыслями о воине, который смог сделать невозможное. И его дети — с мыслями о герое, который стал легендой. — Идём, — сказала Деметра. В ложе Астреи и Мио было тихо. Не той тишиной, что бывает от страха или неверия, а той, что бывает, когда видишь то, что всегда надеялся увидеть, но боялся в это поверить. Астрея сидела, выпрямившись, и её глаза цвета индиго смотрели на пустую арену. На её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. Рядом с ней Мио сжимала край платья, и её голубые глаза блестели. — Он победил, — тихо сказала Мио. — Победил всех. — Да, — ответила Астрея. — И этот туман... красный туман... я никогда не видела ничего подобного. — Я тоже, — кивнула Мио. — Но главное не это. — А что? — спросила Астрея. — Он дал надежду, — ответила Мио. — Простым людям. Тем, кто боялся. Тем, кто верил, что никто не сможет защитить их от таких, как Плутос. Астрея улыбнулась шире. — Сегодня мы видели чудо, — сказала она. — И сегодня тот, кто считал себя выше всех, получил удар по гордости. Прилюдно. Позорно. Как он того заслуживал. — Плутос, — прошептала Мио, и её губы дрогнули в улыбке. — Он будет в ярости. Он будет мстить. Куруми, стоявшая позади, услышала эти слова и тихо рассмеялась. — Мстить? — переспросила она, и в её голосе слышалась насмешка. — Мио-сама, вы не поняли. Это не он в опасности. — А кто? — спросила Мио. — Все, кто встанет на его пути, — ответила Кагуя Годзёно, и её глаза засияли. — Этот человек... он не из тех, кто боится. Он из тех, кто заставляет бояться. Мио посмотрела на неё, потом на Куруми, и на её губах появилась понимающая улыбка. — Ты права, — сказала она. — Он заставляет бояться. Она поднялась. Её движения были плавными, спокойными. — Пора собираться домой, — сказала она. Астрея кивнула и тоже поднялась. — Уже? — удивилась Алиса. — Богиня, мы не хотим уходить! Мы хотим... — Встретиться с ним? — закончила за неё Астрея. — Я понимаю. Мы все хотим. — Но сейчас, — добавила Мио, — с ним, наверное, уже беседуют десятки богов. Фрея. Гера. Афродита. Лилит. Все, кто хочет заполучить его в свои семьи. — А мы? — спросила Рю Лайон, и в её голосе слышалось разочарование. — Мы подождём, — ответила Астрея, и её голос был спокоен. — Когда страсти улягутся, мы поприветствуем его как подобает. Как друга. Как того, кто дал надежду. — И как того, кто может стать нашим союзником, — добавила Мио. Алиса посмотрела на богинь, потом на пустую арену, и на её лице появилась понимающая улыбка. — Хорошо, — сказала она. — Мы подождём. Одна за другой члены семьи начали подниматься. Рю Лайон, всё ещё красная, сжимала рукоять меча. Алиса поправляла плащ. Куруми и Кагуя Годзёно переглянулись, и в их глазах горел один и тот же огонь — они знали, что увидят его снова. — Идём, — сказала Астрея, направляясь к выходу. Они вышли в коридор, и свет, пробивавшийся из окон, озарил их лица. — Сегодня был хороший день, — тихо сказала Мио, когда они двинулись к выходу из Колизея. — Да, — ответила Астрея. — Сегодня был очень хороший день.