Глава 17. «Вежливое» решение проблем

Глава 17. «Вежливое» решение проблем

Часть 1. Приятное пробуждения В VIP-комнате «Эросиона», откуда всю ночь доносились крики, стоны и звуки, от которых у любого постороннего закипела бы кровь, наконец воцарилась тишина. Глубокая, довольная, почти торжественная. Сама комната выглядела так, будто здесь прошёл ураган, а потом ещё и землетрясение. Подушки — те, что не были разбросаны по полу, — валялись на кровати вперемешку со смятыми простынями. Несколько бутылок из-под вина и игристого напитка лежали на боку, и их содержимое, уже высохшее, оставило тёмные пятна на ковре. Подносы с фруктами опустели — виноград был съеден, персики измяты, а от яблок остались только огрызки. В воздухе витал густой, пряный запах страсти, смешанный с ароматом духов, пота и чего-то сладкого, неуловимого. На огромной кровати, в центре этого хаоса, спали трое. Марика, раскинувшись на животе, занимала центр. Её золотистые волосы разметались по подушке, лицо было безмятежным, а на губах застыла счастливая, почти кошачья улыбка. Слева от неё, прижавшись к её плечу, спала Тсуара — даже во сне её ледяная красота была холодной, но сейчас, в этом тепле, она казалась почти нежной. Справа — Агэха, суккуб, которая, наконец, получила то, чего так долго ждала. Её хвост, обычно спрятанный, сейчас лежал неподвижно, обвив её ногу. Все три женщины выглядели абсолютно удовлетворёнными, будто их накормили самым вкусным ужином, а потом ещё и десертом. Или несколькими. Рю лежал под ними. Он открыл глаза и первым делом увидел потолок. Белый, с золотой лепниной, он кружился перед глазами, пока сознание не вернулось полностью. Он попытался пошевелиться — и не смог. Не потому, что устал. Нет, сил у него было хоть отбавляй. А потому, что на его груди, животом вниз, спала Марика. Её тяжёлая, упругая грудь прижималась к его торсу, а лицо было уткнуто в его шею. Его руки были зажаты между телами Тсуары и Агэхи — каждая из них прижималась к нему сбоку, словно боялась, что он исчезнет. Их ноги переплелись с его ногами, и он чувствовал, как тепло их тел разливается по всему его телу. — М-м-м, — тихо простонал он, пытаясь аккуратно высвободить руку. Марика во сне причмокнула и прижалась сильнее. Её бедро, гладкое и тёплое, скользнуло по его ноге. — Ещё, — прошептала она во сне, и Рю, услышав это, чуть заметно улыбнулся. Ещё, — подумал он. — Она сказала «ещё». Даже во сне. Он подождал несколько секунд, пока дыхание женщин станет глубже, и начал действовать. Медленно, очень медленно, он вытащил руки из-под Тсуары и Агэхи. Те заворчали, но не проснулись — только теснее прижались друг к другу, словно ища тепло. Потом он осторожно приподнял Марику, переложил её на подушку, и та, не просыпаясь, свернулась калачиком, поджав колени к животу. Он выдохнул. Сев на краю кровати и огляделся. Комната была разрушена. Не в прямом смысле, но мебель сдвинута, подушки разбросаны, простыни сбиты в ком. На ковре — пятна от вина, на стене — следы от брошенной туфельки (он вспомнил, как Марика, в пылу страсти, запустила ею в люстру). Сама люстра, к счастью, уцелела. — Хорошо погуляли, — тихо сказал он сам себе. Он встал и подошёл к зеркалу, висевшему на стене. И замер. В отражении была только комната. Пустая кровать, разбросанные подушки, бутылки на полу. Но не он. Рю провёл рукой по лицу — в зеркале ничего не произошло. Он наклонился ближе — пустота. Вампир, — напомнил он себе. — Не отражаюсь. Только в живой воде. Он вздохнул и отступил. Жаль, конечно. Хотелось бы оценить масштаб разрушений, которые три женщины учинили на его теле. Он и так знал, что оно покрыто следами: отпечатки пальцев на боках, царапины от ногтей на спине и груди, засосы на шее, ключицах, плечах — везде, куда могли дотянуться три пары жадных губ. Губная помада — алая, розовая, тёмно-вишнёвая — была везде: на шее, на груди, на животе, даже на внутренней стороне бёдер. Выгляжу, наверное, как раскрашенная кукла, — подумал он. — Или как жертва нападения голодных осьминогов. Он провёл рукой по животу, и царапины, которые были ещё минуту назад, начали бледнеть. Регенерация работала. Помада, к сожалению, не исчезала. Её придётся смывать. Час в душе — и он снова будет чист. И свеж. И готов к новым подвигам. — Хотя после такой ночи, — тихо сказал он, глядя в пустое зеркало, — новые подвиги могут подождать, — вздохнул тихо про себя, — Придётся отмываться. Он подошёл к окну, приоткрыл его, и в комнату ворвался свежий, прохладный воздух. Запах страсти, густой и тяжёлый, начал выветриваться. Рю глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются утренней свежестью. Накинув халат, висевший на спинке стула, он вышел в коридор. Здесь было тихо. Слишком тихо. Обычно по утрам в «Эросионе» слышались голоса — кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то ругал непослушных постояльцев. Сейчас — только редкие шаги и приглушённые вздохи. Рю пошёл в свою комнату, надеясь, что Харухиме ещё спит. И что она ничего не слышала. И что у него будут ответы на вопросы, если она всё же слышала. По пути он натыкался на девушек. Они сидели в общем зале, пили чай, обсуждали что-то вполголоса. У всех были небольшие круги под глазами — видимо, ночью они тоже не спали. Или спали, но плохо. Увидев Рю, они замолкали. Их глаза расширялись, щёки розовели, и они начинали закусывать губы, провожая его жадными взглядами. Кто-то даже присвистнул, когда он проходил мимо. — Господин Рю, — прошептала одна, — вы выглядите... свежим. — Очень свежим, — добавила другая. — Подозрительно свежим, — заметила третья. Рю ускорил шаг. Он чувствовал на себе эти взгляды. Голодные, похотливые, полные зависти к тем троим, кто провёл с ним ночь. И предвкушения — вдруг следующей будет она? Или она? Или она? Надеюсь, они не набросятся на меня в коридоре, — подумал Рю. — Хотя... с них станется. Он быстро зашёл в свою комнату и закрыл дверь. Харухиме спала. Свернувшись калачиком, уткнувшись носом в пушистый хвост, она тихо посапывала и иногда причмокивала — наверное, снились пирожные. Или торт. Или всё вместе. Рю выдохнул с облегчением. Он отправился в ванную, где провёл следующий час. Шампунь, мыло, гель для душа, скраб — всё, что нашлось на полках, пошло в ход. Он тёр себя, как медведь, который готовится к зиме, и к концу часа на его теле не осталось ни следа помады, ни отпечатков пальцев, ни засосов. Только лёгкая краснота от усердного трения. Он оделся в простую одежду — тёмно-серую футболку с длинными рукавами, чёрные штаны — и вышел. Харухиме уже проснулась. Она сидела на кровати, протирая глаза кулачками, и её уши, ещё сонные, свисали вниз. — Доброе утро, Рю-сама! — зевнула она. — Доброе утро, — ответил Рю, и его голос был мягче, чем обычно. — Иди умойся. Завтрак скоро будет. — А что на завтрак? — спросила Харухиме, сползая с кровати. — Сюрприз, — ответил Рю. Девочка, заинтригованная, побежала в ванную, и через несколько минут они уже шли на кухню. Коридор снова был полон девушек. Теперь они не просто сидели — они сновали туда-сюда, поправляли причёски, наносили макияж, готовились к новому дню. Но увидев Рю, все замирали. И смотрели. И шептались. — Слышали, он всю ночь... — Да что там всю ночь! До утра! — А вы видели, как он выглядит? Свежий, как огурчик! — А у нас под глазами мешки... — Несправедливо! Харухиме, услышав эти шепотки, дёрнула Рю за рукав. — Рю-сама, о чём они говорят? — спросила она, и её ушки встали торчком. — Они говорят, что хотят спать, — ответил Рю, не сбавляя шага. — У них была тяжёлая ночь. — А почему у них была тяжёлая ночь? — не унималась Харухиме. — Потому что они работали, — сказал Рю. — А теперь — идём. Завтрак ждёт. Он ускорился, и Харухиме, забыв про вопросы, побежала за ним. На кухне Рю быстро распределил обязанности. — Харухиме, ты отвечаешь за стол. Скатерть, тарелки, вилки, ложки, чашки. Справишься? — Да! — девочка, уже набившая руку, принялась за дело. Рю же занялся готовкой. Он решил, что сегодня будет яичный день. Омлет с сыром и зеленью — на большую сковороду. Тамагояки — тонкие, слоёные рулетики из яиц, которые он любил в прошлой жизни за простоту и скорость. Яичный паштет с грецкими орехами и горчицей — для бутербродов. Салат с колбасой, сухариками и свежими огурцами. И, на десерт, макароны с томатным соусом, который он приготовил ещё вчера. Два часа пролетели незаметно. Рю нарезал, жарил, смешивал, взбивал, и его движения, отточенные и точные, были похожи на танец. Харухиме, закончив с сервировкой, сидела на стуле и смотрела на него с восхищением. — Рю-сама, — сказала она, — вы как волшебник. — Просто повар, — ответил он, вытирая руки. — Нет, волшебник, — твёрдо сказала Харухиме. Когда всё было готово, Рю попросил Харухиме позвать всех к столу. Девочка, радостно кивая, побежала по коридору, а он остался раскладывать блюда. Через несколько минут в столовую начали входить женщины. Сонные, но любопытные. Они садились за стол, смотрели на еду, потом на Рю, потом снова на еду. И молчали. Впервые за долгое время завтрак проходил в тишине. Но тишина эта была особенной — наполненной взглядами, шёпотом и невысказанными вопросами. — Вкусно, — сказала одна, попробовав омлет. — Очень, — добавила другая, жуя тамагояки. — Невероятно, — прошептала третья, и её голос дрогнул. Харухиме, уплетавшая макароны, подняла голову. — А почему вы так смотрите на Рю-сама? — спросила она, и в её голосе слышалось искреннее недоумение. Женщины переглянулись. И зашептались. — Он сегодня особенно красивый, — сказала одна тихо, но так, что все услышали. — Выспался, наверное, — хихикнула другая. — Или не спал вовсе, — добавила третья, и её бровь игриво взметнулась. Рю, мывший посуду у раковины, сделал вид, что не слышит. — Господин Рю, — спросила одна из женщин, самая смелая, — а как вы провели ночь? — Хорошо, — коротко ответил он, не оборачиваясь. — Только «хорошо»? — усмехнулась другая. — А мы слышали, что очень даже хорошо. — Очень-очень, — подхватила третья. — До самого утра. — Говорят, даже стены дрожали, — добавила четвёртая. Рю сосредоточенно тёр тарелку губкой. — Слухи преувеличены, — сказал он. Женщины захихикали. Харухиме, которая не понимала ни слова из этих разговоров, просто ела макароны и смотрела на взрослых с любопытством. — А где Марика-сама? — спросила она вдруг. — И Тсуара-сама? И Агэха-сама? Они тоже хотят есть. Я схожу за ними! Она уже собралась встать, но женщины, как по команде, бросились её удерживать. — Не надо! — воскликнула одна, хватая девочку за руку. — Они отдыхают! — добавила другая, пододвигая к Харухиме тарелку с печеньем. — Очень устали! — подхватила третья. — Очень-очень! — закончила четвёртая. Харухиме нахмурилась. — Они голодные, наверное, — сказала она. Женщины переглянулись. А потом, не сговариваясь, бросили на Рю такой откровенный взгляд, что он невольно вздрогнул и чуть не выронил чашку. — Они сытые, — ответила одна, и в её голосе было столько двусмысленности, что Харухиме, к счастью, не поняла. — Очень сытые. — Наелись до отвала, — добавила другая, облизываясь. — Можно сказать, объелись, — хихикнула третья. — И не один раз, — закончила четвёртая, и все дружно покраснели. Рю, стоявший у раковины, тихо вздохнул и поставил чайник на плиту. Ему очень захотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы сквозь пол. — Господин Рю, — снова спросила одна из женщин, — а правду говорят, что вы... — Не знаю, что говорят, — перебил он, не оборачиваясь. — Я чай делаю. — Какой чай? — удивилась другая. — Мы только завтрак начали! — Зелёный, — ответил Рю. — С мятой. Успокаивает нервы. — У кого нервы? — спросила третья. — У меня, — честно признался он. Женщины засмеялись. Харухиме хотела спросить ещё что-то, но он, заметив это, поставил перед ней тарелку с моти — рисовыми пирожками, которые он сделал вчера. — Клубничные, — сказал он. — Попробуй. Харухиме забыла обо всём. Её глаза засияли, она схватила моти и откусила. А потом застонала. Тихо, протяжно, от удовольствия. — М-м-м-м... Женщины, услышав этот стон, покраснели. Все как одна. Они явно вспомнили, какие звуки доносились из VIP-комнаты прошлой ночью. Харухиме, доедавшая моти, смотрела на всех с недоумением. — Рю-сама, — сказала она, — а почему тёти такие красные? — Им жарко, — ответил Рю, разливая чай. — А почему они всё время на вас смотрят? — Потому что я красивый, — сказал он, и женщины снова захихикали. — И скромный! — добавила одна. — И талантливый! — подхватила другая. — И выносливый! — выпалила третья, и все дружно покраснели ещё сильнее. Рю поставил чайник на стол и отошёл к раковине. Ему казалось, что если он ещё минуту простоит в центре этой кухни, то сгорит от смущения. — Слухи о вас, — сказала одна из женщин, когда смех утих, — полностью подтвердились. Все до единого. — Какие слухи? — спросила Харухиме. — Хорошие, — ответила женщина, погладив её по голове. — Очень хорошие. — О том, какой Рю-сама сильный и добрый, — добавила другая. — И ещё кое-какой, — прошептала третья, но так тихо, что Харухиме не услышала. Рю сделал вид, что очень заинтересован узором на полотенце. — Рю-сама, — снова позвала Харухиме, — а почему вы не садитесь с нами? — Я уже поел, — ответил он. — Когда? — удивилась девочка. — Ночью, — сказал он, и женщины снова захихикали. — И не раз, — добавила одна. — И не два, — подхватила другая. — И не только ел, — закончила третья. Рю вздохнул и уткнулся в раковину. Чайник был вымыт, посуда блестела, а женщины всё шептались и хихикали. Харухиме, наконец, потеряла интерес к взрослым разговорам и сосредоточилась на завтраке. — Вкусно, — сказала она, жуя омлет. — Рю-сама, вы волшебник. — Просто повар, — ответил он, не оборачиваясь. — Нет, волшебник, — твёрдо сказала Харухиме. — Самый лучший. Женщины переглянулись. В их глазах было что-то, что трудно было назвать иначе, чем «зависть». И «восхищение». И «надежда». — Действительно волшебник, — прошептала одна. — В постели, — добавила другая, и все снова покраснели. Рю, стоявший у раковины, сделал вид, что не слышит. Но его уши, которые были видны из-под волос, горели. И это было заметно всем. Он быстро собрал грязную посуду, сполоснул её и накинул плащ. — Мне нужно уйти, — сказал он. — Харухиме, ты будешь слушаться старших. Хорошо? — Да, Рю-сама! — девочка кивнула, жуя моти. Её щёки раздулись, как у хомячка, и на подбородке прилипла крупинка рисовой муки. Рю, не удержавшись, стёр её пальцем. — Ты вся перепачкалась, — заметил он, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Это вкусно! — возразила Харухиме, но муку с подбородка слизала. Он повернулся к женщинам. — Где живут Аника и Дороти? Те удивились, но ответили. — Адрес Аники я знаю, — сказала одна из них, рыжеволосая, с веснушками на носу. — Дедалова улица, дом три. Справа. Красный кирпич, не пропустите. — А Дороти? — спросил Рю. — Дороти живёт недалеко от Аники, — ответила другая, постарше, с тёмными волосами и внимательными глазами. — Они всегда вместе ходили на работу и вместе возвращались. Её дом чуть дальше по той же улице, светлый, но старый. Узнаете — крыша местами прохудилась, а палисадник заросший. — Светлый, старый, с прохудившейся крышей, — повторил Рю, запоминая. — Я найду. Он уже собирался уходить, но замер, вспомнив кое-что. Развернулся и направился не к выходу, а в свою комнату. — Я сейчас, — бросил он через плечо. Женщины переглянулись. — Куда это он? — прошептала одна. — Наверное, за оружием, — ответила другая. — Не с пустыми же руками к людям идти. Рю вернулся через минуту. На поясе у него висел подсумок — тёмно-фиолетовый, с красными камнями. Клинки он решил спрятать в сумку. Броню он решил не брать — не хотел привлекать лишнего внимания. — Всё, — сказал он. — Скоро вернусь. — Я передам госпоже, когда она проснётся, — ответила женщина, и в её голосе появилась лёгкая усмешка. — Если она вообще проснётся после такой ночи. Рю слегка покраснел. — Она проснётся, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наверное. — Наверное? — переспросила другая, и её бровь поползла вверх. — Точно, — поправился Рю. — Точно проснётся. Он попрощался и вышел. Как только дверь за ним закрылась, женщины выдохнули. — Ну что, — сказала одна, — делаем ставки? — Я на себя! — выкрикнула другая. — А я на себя! — И я! — Я на следующую неделю! — А я на завтра! — Я на сегодняшний вечер! Харухиме, доедавшая моти, смотрела на них с недоумением. — О чём вы говорите, тёти? — спросила она. — О будущем, милая, — ответила одна из женщин, погладив её по голове. — О светлом будущем. Харухиме не поняла, но улыбнулась. Ей нравилось, когда тёти были веселыми. А в коридоре, где ещё минуту назад стоял Рю, витал лёгкий аромат его одеколона. И женщины, вдыхая его, мечтательно вздыхали. Часть 2. Решение проблем Утро в Орарио было свежим, почти прозрачным. Солнце, только-только поднявшееся над Башней, заливало улицы золотистым светом, и город, словно огромный зверь, просыпался, потягиваясь, зевая и готовясь к новому дню. Торговцы открывали лавки, авантюристы, звеня доспехами, спешили к Подземелью, дети с криками гоняли тряпичный мяч. Рю, укутанный в чёрный плащ, стоял на углу Дедаловой улицы и наблюдал за этой жизнью. Капюшон был низко надвинут, скрывая лицо, и только алые глаза, горевшие в тени, выдавали его присутствие. Система, карту, — мысленно приказал он. Перед его внутренним взором развернулась объёмная карта Орарио. Высокое разрешение, чёткие линии улиц, зданий, площадей. Красными метками были отмечены места, которые он уже знал: гильдия, Колизей, «Эросион». А ещё две новые метки — синие, пульсирующие. Дома Аники и Дороти. — Удобно, — тихо сказал он себе. — Очень удобно. Ну что ж, в путь. Он двинулся по Дедаловой улице, названной в честь легендарного архитектора, построившего Вавилонскую башню. Дома здесь были старыми, но крепкими, сложенными из красного кирпича, с черепичными крышами и резными ставнями. Где-то в глубине двора лаяла собака, где-то плакал ребёнок. Рю нашёл нужный дом. Красный кирпич, выщербленный временем, узкие окна, тяжёлая дубовая дверь. На первый взгляд — обычный дом обычной швеи. Но его чувства, обострённые до предела, улавливали то, что было скрыто от глаз посторонних. Изнутри доносились крики. Мужские, грубые, полные злобы. И женские — испуганные, умоляющие. Рю нахмурился. Он тихо обошёл дом, нашёл небольшую щель в стене — там, где старая кладка отошла от фундамента. Щель была узкой, не шире ладони. Но этого было достаточно. [Лёгкая тень] Его тело растворилось. Тьма, густая, маслянистая, вытекла из него, приняв антропоморфную форму — высокую, когтистую, с длинными лентообразными отростками, которые извивались, как щупальца. Не было лица — только два алых глаза, горевших в этой черноте, как угли. Само тело казалось нематериальным, полупрозрачным, сотканным из ночи и страха. Он просочился в щель, как дым, как вода, как сама смерть. В коридор, куда он попал, он направился на источник звука. В комнате было четверо людей. Двое мужчин — в богатой, но безвкусной одежде, с золотыми перстнями на пальцах и самодовольными улыбками на лицах. Две женщины — Аника, бледная, с распухшими от слёз глазами, стояла на коленях, закрывая собой маленькую девочку лет двенадцати. Её руки дрожали, но она не отступала. — Прошу! Не делайте этого! — кричала она, и её голос срывался. — Я сделала всё, что вы велели! Всё! — Умолкни, сука! — рявкнул один из мужчин, коренастый, с бычьей шеей и маленькими, злыми глазками. — Думаешь, мы не узнали, как ты просила помощи у стражи?! — А наш бог не любит, когда кто-то нарушает его покой, — добавил второй, красивый черноволосый парень с томной улыбкой и ножом в руке. Он облизнул лезвие, и его глаза, тёмные, пустые, смотрели на Анику, как на игрушку. — Очень не любит. А после вчерашнего турнира он зол так, что пару человек, которым велели убить кое-кого... отправились на тот свет. Небыстро. Очень небыстро. — Теперь ты будешь наказана, — ухмыльнулся коренастый, расстёгивая пояс. Его взгляд скользнул по телу Аники, и в нём было что-то животное, похотливое. — Дочку заберём себе. Прислуга тоже нужна. Может, даже кто-то купит. Хе-хе-хе. Аника побледнела ещё сильнее. Она прижала дочь к себе, чувствуя, как маленькое тело дрожит от страха. — М-мама, — прошептала девочка, и её голос был тонким, как ниточка. — Мне страшно. — Всё будет хорошо, — прошептала Аника, хотя сама не верила в это. — Всё будет хорошо. Коренастый, уже расстегнувший штаны, повернулся к напарнику. — Эй, Алрик! Хочешь присоединиться? Тут нам на двоих хватит! Ха-ха-ха! Ответа не последовало. — Алрик! Ты чего молчишь, а? Он обернулся. Красивый черноволосый парень стоял, не двигаясь. Его глаза были широко раскрыты, но в них не было ни страха, ни боли. Только пустота. А потом он просто упал на пол — как мешок с костями, безвольный, тяжёлый. И в ту же секунду его тело резко, стремительно утащили назад, во тьму. Дверь с грохотом закрылась. Коренастый, не успевший даже застегнуть штаны, выхватил меч. Его лицо, ещё минуту назад такое самодовольное, стало бледным, как мел. — Кто здесь?! — закричал он, озираясь. — Выходи, ублюдок! Окно, которое давало свет, резко закрылось — занавески сами собой дёрнулись, и комната погрузилась в полумрак. Тени стали гуще, живее. Они шевелились, перетекали, и в этом движении было что-то неправильное, неестественное. — Покажись! — крикнул мужчина, и его голос дрогнул. Вдруг его ногу схватили. Холодные, липкие пальцы, сотканные из тьмы, сжали щиколотку с такой силой, что кости хрустнули. Его тело взлетело в воздух и врезалось в стену. Раз. Потом — в другую. Два. Потом — в третью. Три. С каждым ударом что-то ломалось — кости, мебель, надежда. Он рухнул на пол, и его голова, расколовшая доски, замерла. Из разбитых губ текла кровь, смешанная с осколками зубов. Чёрная рука, когтистая, страшная, схватила его за затылок. Вторая приблизилась к его лицу, и из неё, как из бездонной пропасти, потянулись нити тьмы. Они впились в его глаза, в рот, в уши, высасывая сознание, волю, саму суть. А потом палец тени коснулся его лба — и мужчина погрузился в глубокий, беспробудный сон. Ему снилось что-то тёмное, липкое, от чего он, даже во сне, сжимался в комок. Аника и её дочь смотрели на это, не в силах закричать. Их лица были белыми, глаза — огромными, как блюдца. Они прижимались друг к другу, и девочка, Милия, дрожала так сильно, что, казалось, вот-вот рассыплется на кусочки. Ходячая тень оторвалась от поверженного тела. Она повернулась к женщинам, и её алые глаза, горевшие в черноте, смотрели на них. Аника сжалась, ожидая конца, но тень вдруг начала меняться. Тьма сгущалась, принимая человеческую форму. Высокую, широкоплечую, знакомую. Перед ними стоял мужчина в чёрном плаще. Он подошёл к окну и раздвинул занавески, впуская солнечный свет. Тьма, только что бывшая такой плотной, рассеялась. Рю медленно подошёл к женщинам и присел на одно колено. Капюшон всё ещё скрывал его лицо, но в голосе, когда он заговорил, не было угрозы. — Леди Аника, — сказал он, и его голос был тих, почти мягок. — Добрый день. Простите меня за беспокойство и за то, что я устроил бардак в вашем доме. Аника смотрела на него, не веря своим глазам. Этот человек, эта тень, это чудовище, которое только что разобралось с бандитами, говорило с ней вежливо, почти по-дружески. — К-кто вы? — прошептала она, и её голос дрожал. — Друг, — ответил Рю. — Я работаю на леди Марику Прекрасную. В заведении «Эросион». Она попросила меня помочь вам. Вы не пострадали? Аника всхлипнула. От неверия, от облегчения, от страха, который наконец начал отпускать. — С-со мной всё в порядке, — сказала она. — Спасибо вам... спасибо огромное. Рю кивнул и помог ей подняться. — Леди Аника, — сказал он, — отправляйтесь в «Эросион». Там вы и ваша дочь будете в полной безопасности. Люди Плутоса вас там не тронут. — В-вы так думаете? — Аника покачала головой, и её голос снова стал дрожать. — Они пойдут на всё, чтобы покарать тех, кто пошёл против них! И сейчас, когда их людям навредили... они точно спалят мой дом! Она замолчала, тяжело дыша, и Рю не перебивал. Он дал ей время выпустить накопившийся страх. — Простите... — прошептала она наконец. — Ничего страшного, — ответил Рю. — Если люди Плутоса снова появятся, их судьба будет хуже, чем у этих. Я сейчас устроился в «Эросионе» как охранник и защищаю всех его работниц. — Благодарю вас, господин... — Аника сделала паузу. — Дайте мне собрать всё необходимое. Я скоро отправлюсь. — Очень мудрое решение, — кивнул Рю. — Вашей подруге Дороти я тоже помогу. — Спасибо вам, — повторила Аника. — Спасибо огромное. — Не благодарите меня, — Рю покачал головой. — Благодарите леди Марику и свою удачу. Он уже собрался уходить, когда его за плащ дёрнули. Маленькая рука, тонкая, с перепачканными в муке пальцами, сжимала ткань с удивительной силой. Рю обернулся. Милия, девочка лет двенадцати, с каштановыми волосами и огромными карими глазами, смотрела на него снизу вверх. В её взгляде не было страха — только восхищение. — Дядя, — сказала она, и её голос, детский, звонкий, прозвучал в тишине комнаты, — вы правда нам поможете? Рю присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его алые глаза, скрытые тенью капюшона, смотрели на неё. — Да, — сказал он. — Это моя работа. Как наёмника. Он протянул руку и погладил её по голове. Девочка, сначала напрягшись, потом расслабилась, и её губы тронула робкая улыбка. — Как тебя зовут? — спросил Рю. — Милия, — ответила она. — Очень красивое имя, — сказал Рю. — Оно тебе очень идёт. Милия покраснела. Она опустила глаза, но улыбка стала шире. — Скажи, Милия, — продолжил Рю, — что ты больше всего любишь делать? — Я люблю шить! — выпалила девочка, и в её голосе появились нотки гордости. — Я хочу стать как мама! Я стану лучшей ткачихой и обязательно вступлю в семью богини Тайт! — Достойная и великая цель, — сказал Рю, и в его голосе слышалось искреннее уважение. — Ты молодец. И даже не представляешь, насколько. Немногие в твоём возрасте могут выбрать то, чем хотят заниматься всю жизнь. Милия покраснела ещё сильнее. Её глаза, огромные, блестящие, смотрели на него, и в них было что-то, что трудно было назвать иначе, чем «обожание». — А ты любишь сладкое? — спросил Рю. — Да! — воскликнула Милия. — Очень люблю! Рю улыбнулся — под капюшоном, невидимо, но девочка, кажется, почувствовала это. — В «Эросионе» есть девочка лет семи, — сказал он. — Её зовут Харухиме. Она большая сладкоежка. Когда я закончу с делами, я приготовлю тебе сладости, которые тебе понравятся. Хорошо? — Хорошо! — кивнула Милия, и её улыбка стала лучистой. Рю поднялся и посмотрел на Анику. Та смотрела на него, и в её глазах, ещё влажных от слёз, было удивление. И благодарность. И надежда. — Леди Аника, — сказал он, — как только закончите здесь, отправляйтесь в «Эросион». Насчёт этого... — он кивнул в сторону тел, — «мусора» не беспокойтесь. Они долго не проснутся. — Благодарю вас, — прошептала Аника. — За то, что спасли нас. Рю кивнул и направился к выходу. Его шаги, ровные, спокойные, отдавались в тишине дома. Аника и Милия смотрели ему вслед, и в их глазах было что-то, что трудно было назвать иначе, чем «вера». Он вышел на улицу. Солнце, яркое, золотое, ударило в лицо, и он, сощурившись, на мгновение замер. Вдохнул. Выдохнул. Дальше — Дороти, — подумал он. — И её больная мать. Выйдя из дома Аники, Рю на мгновение замер, привыкая к солнечному свету после полумрака бедного жилища. Улица здесь была узкой, застроенной старыми, покосившимися домами, где стены помнили не одно поколение бедняков. Воздух пах сыростью, дымом из печных труб и жареным луком — кто-то готовил завтрак. Где-то вдалеке лаяла собака, перекликались петухи, и всё это создавало ту особую, утреннюю симфонию, которая бывает только в бедных кварталах. Рю двинулся дальше, сверяясь с картой, что пульсировала у него в голове. Через несколько минут он вышел к дому Дороти. Здание было невзрачным — одноэтажное, с черепичной крышей, кое-где поросшей мхом. Стены, когда-то выбеленные, теперь были серыми от копоти и времени. Окна — маленькие, с занавесками из грубой ткани, но чистые, и подоконники выскоблены добела. Видно было, что здесь живут бедные, но опрятные люди. Рю подошёл к двери и вежливо постучал. Три коротких, тихих удара. За дверью послышались шаги — осторожные, чуть шаркающие. Потом скрипнул засов, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы из-за неё выглянуло встревоженное женское лицо. Дороти была женщиной лет тридцати, с мягкими, округлыми чертами лица. Её светло-русые волосы были стянуты в простой пучок на затылке, выбившиеся пряди обрамляли лицо, придавая ему усталый, но нежный вид. Кожа её была бледной, с лёгким румянцем на щеках — не от здоровья, скорее от постоянного волнения. Глаза — карие, тёплые, но сейчас в них читалась тревога и страх. Одета она была в простое льняное платье, повязанное фартуком, на котором виднелись мучные разводы. Руки, лежавшие на дверной щеколде, были красными, с обломанными ногтями — руки женщины, которая много работает и не имеет времени на себя. Увидев высокую фигуру в чёрном плаще, где из-под глубокого капюшона не было видно даже глаз, Дороти побледнела. Её рука инстинктивно потянулась к двери, готовая захлопнуть её в любой момент. — Леди Дороти? — голос из-под капюшона был тихим, но спокойным. — Добрый день. Я от леди Марики Прекрасной, вашей работодательницы, из «Эросиона». Дороти замерла. Её глаза расширились, но страх в них сменился удивлением. — От Марики? — переспросила она, и в её голосе слышалось недоверие. — А кто вы? Я вас не знаю. — Меня зовут Рю, — ответил он. — Я временный работник. Наёмник. Меня попросили помочь вам вернуться в «Эросион». — Вернуться? — Дороти покачала головой, и её лицо стало ещё бледнее. — Я не могу. Вы не знаете... эти люди... они угрожали мне. Моей матери. Они сказали, что если я вернусь, они... — Знаю, — перебил Рю. — Люди Плутоса. Я уже сталкивался с ними. Дороти вздрогнула. — Если вы знаете, то должны понимать, почему я не могу... Я даже лекарства для матери не могу купить. Все аптеки в округе либо принадлежат им, либо подкуплены. Без специального жетона цены такие, что... — она запнулась, и её голос сорвался. — А тем, кто перешёл им дорогу, не продают вообще. Рю кивнул, обдумывая услышанное. — Леди Дороти, — сказал он, — если я осмотрю вашу мать, достану лекарства и помогу ей, вы вернётесь в «Эросион»? Вместе с ней, разумеется. Дороти смотрела на него, не веря своим ушам. — Вы... вы это серьёзно? — прошептала она. — Абсолютно, — ответил Рю. — Я работаю в «Эросионе» охранником. И обещаю, что вас там никто не тронет. Ни люди Плутоса, ни кто-либо ещё. Дороти колебалась ещё несколько секунд. Потом, видимо, решив, что терять ей всё равно нечего, она отступила в сторону и распахнула дверь. — Входите, — сказала она. — Мама в спальне. Дом внутри оказался чистым и опрятным — насколько это было возможно при той бедности, в которой жили эти люди. Полы были выскоблены добела, на окнах — занавески, пусть и из грубой ткани, но свежевыстиранные. На стенах — несколько старых гравюр с видами Орарио, в углу — икона богини, чьё имя Рю не узнал. Пахло травами — сушёными, развешанными пучками у печи, и ещё чем-то горьковатым, лекарственным. Дороти провела его в спальню. Комната была небольшой, но ухоженной. У стены стояла широкая кровать с деревянным резным изголовьем — видимо, единственная ценная вещь в доме. На кровати, укрытая несколькими слоями грубой ткани, но всё равно дрожащая, лежала женщина. На вид ей можно было дать лет пятьдесят, но выглядела она старше — годы, болезни и нужда сделали своё дело. Лицо её было бледным, почти серым, губы — бескровными, а дыхание — прерывистым и слабым. Каждый вздох отдавался тихим стоном, словно тело не имело сил бороться. Руки, сжатые на груди, казались тонкими и хрупкими, как сухие ветки, а глаза, полуприкрытые, устало блуждали по потолку, не находя покоя. — Мама, — тихо сказала Дороти, подходя к кровати и сжимая её руку. — Это... это друг. Он пришёл помочь. Старуха не ответила. Только веки её дрогнули, и из груди вырвался очередной тяжёлый вздох. Рю подошёл ближе. Он сел на край кровати, стараясь не потревожить больную, и внимательно посмотрел на неё. — Что с ней? — спросил он, обращаясь к Дороти. Та, вытирая слёзы, ответила: — Мама всё время жалуется на слабость. Она стала очень бледной, даже губы почти белые. Постоянно мёрзнет, дрожит, даже когда укрыта одеялом. Иногда говорит, что кружится голова, и ей трудно подняться с постели. Аппетит почти пропал, а дыхание стало тяжёлым, будто ей не хватает сил. Я не знаю, что делать... я... Она не договорила, всхлипнув. Рю кивнул. Он закрыл глаза и сосредоточился. [Чутьё вампира] Мир вокруг потерял краски. Исчезли стены, мебель, свет из окна — остался только один цвет. Красный. Все оттенки красного — от бледно-розового до густого, почти чёрного. Рю видел сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Он видел кровь. Сердце женщины билось слабо, неровно — слишком медленно, с долгими паузами между ударами. Кровь, насыщенная кислородом, была ярко-алой, но её было мало — сосуды сузились, и кровоток едва тёк, особенно в конечностях. Лёгкие поднимались и опускались с трудом — воздух проходил сквозь них, но насыщение было низким, и каждый вздох давался тяжело. Рю видел, как тепло уходит из тела — красное свечение, исходящее от мышц и внутренних органов, было тусклым, почти угасшим. Организм боролся, но сил было мало. Костный мозг, скрытый в толще костей, работал на пределе, но не справлялся — эритроцитов, переносящих кислород, было катастрофически мало. Красное свечение крови было бледным, разбавленным, словно кто-то добавил в неё воды. Озноб, — подумал Рю. — И анемия. Он не был врачом. В прошлой жизни его знания биологии были скудными — школьный курс, несколько статей, прочитанных на досуге. Но у него были другие источники. Книга Лисанны, которую он изучил почти наизусть. Знания Кили, после её поглощения. И сама система, которая анализировала симптомы и подсказывала возможные диагнозы. Причина, — продолжал он, — может быть в хроническом воспалении. Или в нехватке железа. Или в чём-то ещё. Но лечить нужно симптоматически и укреплять организм. Он открыл глаза. Мир снова стал цветным. — Я понял, что с ней, — сказал он. — Смогу приготовить лекарство. Дороти замерла. Её губы дрожали. — Вы... вы сможете? — прошептала она. — Правда? — Правда, — ответил Рю. — Но мне нужны ингредиенты. У меня есть походная алхимическая мастерская, но трав и кореньев в ней нет. Дороти покачала головой. — Все аптеки и зельварни в округе принадлежат Плутосу. Без специального жетона они продают втридорога, а мне... мне они не продают ничего. Я пробовала. Даже не пускают на порог. — Не волнуйтесь, — сказал Рю, и в его голосе появились нотки, от которых Дороти невольно выпрямилась. — Я вежливо попрошу. И мне дадут. Дороти смотрела на него. На эту высокую фигуру в плаще, на алые глаза, которые, казалось, видели сквозь неё. И поняла: этот человек получит то, что захочет. Не зависимо от ответа. — Что я могу сделать для мамы, пока вас нет? — спросила она, и её голос, наконец, стал твёрже. Рю задумался. — Тёплое питьё, — сказал он. — Часто, но понемногу. Травяной отвар, если есть — ромашка, мята, липа. Укройте её ещё одним одеялом, но не перегревайте — в комнате должно быть тепло, но не душно. Каждые два часа приподнимайте подушки, чтобы она дышала легче. Если сможете — тёплый компресс на ноги. И не давайте ей лежать на спине всё время — поворачивайте, но осторожно. Главное — тепло и покой. — Я поняла, — кивнула Дороти. — Я сделаю. Рю поднялся. — Я скоро вернусь, — сказал он. — Приготовьтесь к переезду. С собой берите только самое необходимое. Остальное... остальное потом. Он вышел из дома, и дверь за ним закрылась. Аптека, которую указала система, находилась в двух кварталах от дома Дороти. Здание было добротным, с широкими окнами и вывеской, на которой красовался стеклянный пузырёк и пучок трав. Над дверью — герб Плутоса: стилизованная монета, окружённая вычурными столпами, которые, казалось, давили на входящего своей тяжестью. Кирпичная кладка, кованые решётки на окнах, тяжёлая дубовая дверь — всё здесь кричало о богатстве и власти. И о презрении к тем, кто заходит с улицы. Рю толкнул дверь. Внутри было чисто, светло и… душно. Пахло дорогими благовониями, которые пытались перебить запах лекарственных трав, но получалось плохо — смесь получалась приторной, почти тошнотворной. Полы были выложены мраморной плиткой, стены — деревянными панелями, на которых висели картины в золочёных рамах. За длинной деревянной стойкой, на роскошном резном кресле с бархатной обивкой, восседал аптекарь. Мужчина был полноват, лет пятидесяти, с маслеными глазками и жирными пальцами, унизанными кольцами. На нём был дорогой камзол из парчи, поверх которого висела золотая цепь с кулоном в виде монеты. Перстни — с рубинами, сапфирами, изумрудами — поблёскивали при каждом движении. Рю, сам того не ожидая, активировал навык [Ювелир], и перед его мысленным взором вспыхнула оценка: половинка камней оказалась стеклом, золото — позолотой, а один из перстней вообще был сделан из латуни. Аптекарь был не просто толстосумом — он был жертвой собственной глупости. Увидев вошедшего, мужчина окинул его презрительным взглядом. Плащ, простой, без украшений, капюшон, скрывающий лицо, — типичный бродяга или наёмник, который не может позволить себе даже приличную одежду. Аптекарь перестал перебирать монеты на стойке, откинулся на спинку кресла и, даже не вставая, крикнул: — У нас сейчас перерыв! Приходите через час. Рю не двинулся. Он медленно подошёл к стойке, и его шаги, тихие, почти бесшумные, отдавались в тишине аптеки, как удары метронома. — Мне нужны травы, — сказал Рю, и его голос был спокоен. — Сребролист, Синеглаз, Корень Жизни, Кровавоцвет и Плакун-трава. Свежие. Аптекарь, раздражённый тем, что его не послушались, рявкнул: — Ты что, глухой?! Мы... — У вас сейчас рабочее время, — прервал его спокойный, холодный голос. — Перерыв у вас только через два часа. И при этом вы только час назад открылись. Если вы сами не знаете своего графика, прочитайте табличку у входа. Или вы желаете, чтобы я подал жалобу? Аптекарь опешил. Его рот открылся, закрылся, снова открылся. Он не ожидал такой дерзости от человека, который выглядел как нищий бродяга. Его лицо, и без того красное, стало пунцовым. — Ты... ты... — прошипел он, но слова застряли в горле. — Я жду, — сказал Рю, и в его голосе появились нотки, от которых аптекарь невольно поёжился. Стиснув зубы, он поднялся с кресла и, тяжело ступая, направился к подсобке. — Скажи ещё раз, что нужно?! — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Сребролист, Синеглаз, Корень Жизни, Кровавоцвет и Плакун-трава. Свежие, — спокойно повторил он. Аптекарь скрылся в подсобке, и оттуда послышался ворчливый голос, бормотавший что-то о «нахальных нищебродах» и «временах, когда каждый бродяга считает себя господином». Вернулся он через минуту, неся несколько небольших мешочков и свёртков. Не положив, а бросив их на стойку, как мусор. — У тебя жетон есть, пацан? — спросил он, садясь в кресло и закидывая ногу на ногу. — Нет. — Тогда слушай. Сребролист — пятьсот валис за пучок. Синеглаз — две с половиной тысячи. Корень Жизни — пять тысяч. Кровавоцвет — двадцать тысяч. Плакун-трава — сто пятьдесят тысяч. Итого... сто семьдесят восемь тысяч валис. Без скидки. Это я ещё очень хорошую цену дал, — он откинулся на спинку и довольно ухмыльнулся. Рю взял мешки с травами. Он развернул один, потом другой, третий. Сребролист был сгнившим, с жёлтыми пятнами и плесенью у корней. Синеглаз — вялым, почти чёрным, сломанным в нескольких местах. Корень Жизни оказался старым, высохшим, как деревяшка. Кровавоцвет — мятым, с осыпавшимися лепестками. Плакун-трава — слишком сухой, рассыпающейся в пальцах. Одним словом — негодные. Рю слегка нахмурился. Его красные глаза на мгновение стали фиолетовыми — мелькнула тень гнева, — но тут же вернулись в нормальный цвет. — Мне это не подходит, — сказал он, отодвигая мешки в сторону. — Я просил свежие. Эти абсолютно негодные. И цена слишком велика для такого качества. — Тогда проваливай из моей лавки, умник! — рявкнул аптекарь, вскакивая с кресла. — И если ты ещё раз... Но Рю прервал его. Его голос был всё ещё спокоен, но теперь в нём появились ледяные нотки, от которых у аптекаря перехватило дыхание. — Я пришёл сюда за ингредиентами для больного человека. И я ещё раз очень вежливо попрошу вас принести мне свежие травы. А вы также вежливо это сделаете. Торговец опешил от такой наглости. Его лицо, и без того красное, стало багровым. — Ты что, не понимаешь нормальный язык?! — прошипел он, вставая с кресла и делая шаг к посетителю. — ЭТО ЛАВКА ПРИНАДЛЕЖИТ СЕМЬЕ ВЕЛИКОГО БОГА ПЛУТОСА! А ТЕПЕРЬ ПРОВАЛИВАЙ, А НЕ ТО... — А не то что? — спросил Рю, склонив голову набок и смотря на него как на интересную мартышку. В его голосе не было угрозы. Только холодное, презрительное любопытство. — Ах ты! — аптекарь уже занёс руку для удара, но не успел. Ладонь Рю, быстрая, как молния, влетела в левое ухо торговца. Звук был глухим, влажным. В голове у аптекаря всё зазвенело, и он, не успев даже закричать, почувствовал, как мир вокруг закружился. Только чудом он не упал на пол — налетел на стойку, больно ударившись поясницей. — А-а-а! — наконец вырвался из его горла крик, полный боли и страха. Он схватился за ухо, из которого потекла тонкая струйка крови, и смотрел на фигуру перед собой расширенными от ужаса глазами. Из-под капюшона горели алые глаза — ровно, не мигая. В них не было ни гнева, ни злорадства. Только ледяное спокойствие. — Пошевеливайся, — сказал Рю, и его голос был тихим, но от этого не менее страшным. — И чтобы через минуту всё, что я просил, было готово. А попробуешь сбежать... Его ногти, удлинившись, превратились в когти. Он медленно, почти небрежно, провёл ими по стойке. Дерево, толстое, прочное, заскрипело, и на его поверхности остались пять глубоких, идеально ровные борозды. Аптекарь не помнил, как оказался в кладовой. Его ноги сами несли его, а руки тряслись так, что он едва мог открыть ящики. Он хватал пучки трав, мешки с кореньями, свёртки, проверял, нюхал, отбрасывал, снова хватал. Через удивительные пятнадцать секунд — никогда в жизни он не двигался так быстро — он уже стоял перед Рю. Травы были аккуратно разложены на стойке: свежие, упругие, пахнущие лесом и утренней росой. Сребролист блестел серебристой изнанкой, Синеглаз сиял ярко-синими цветами, Корень Жизни был сочным, тяжёлым, Кровавоцвет — алым, как капли крови на снегу, а Плакун-трава — зелёной, сочной, с капельками влаги на листьях. — В-вот, г-господин, — заикаясь, проговорил аптекарь, и его голос был едва слышен. — Всё с самой свежей партии. Только вчера привезли. Я... я сбавлю цену. На двадцать пять процентов. Нет, на тридцать! На тридцать пять! Берите, пожалуйста, за... — Сколько? — спросил Рю. — В-восемьсот за сребролист... тысяча двести за синеглаз... три тысячи за корень... двенадцать за кровавоцвет... и восемьдесят за плакун-траву... — лепетал аптекарь, не глядя ему в глаза. — Ит-того... около девяносто семи тысяч валис. Но я... я могу ещё уступить... Рю молча достал из-под плаща десять золотых монет. Десять тысяч каждая. Он положил их на стойку, и золото, блеснув, замерло на гладкой поверхности. — Этого достаточно, — сказал он. — Без сдачи. Аптекарь смотрел на монеты, и его руки дрожали. Он хотел сказать, что это слишком много, что он не может взять столько, что... но слова застряли в горле. — Благодарю за... прекрасное обслуживание, — сказал он прекрасным сарказмом. Собрав травы, аккуратно убрал их под плащ и повернулся к выходу. Его шаги были ровными, спокойными. Он уже взялся за ручку двери, когда остановился. — Надеюсь, урок был полезным, — сказал он, не оборачиваясь. — И надеюсь, теперь вы возьметесь за совесть и будете вежливо общаться с клиентами. Он обернулся в пол-оборота. Из-под капюшона блеснули алые глаза. — А не то... — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по полкам, по стойке, по самому аптекарю, — у вас ещё много чего целого. Аптекарь сглотнул. Его колени подкосились, и он, не в силах стоять, опустился в кресло. Пальцы его дрожали, а на лбу выступил холодный пот. Рю вышел. Дверь закрылась за ним, и в аптеке воцарилась тишина. Только стук собственного сердца отдавался в ушах аптекаря, да где-то на улице проехала телега. — Господи, — прошептал он, крестясь дрожащей рукой. — Господи, спаси и сохрани... И чтобы я больше никогда... никогда... Он посмотрел на стойку. Четыре золотые монеты всё ещё лежали на дереве, блестя в свете магических светильников. Рядом — четыре глубокие борозды от когтей, чёрные, страшные. Аптекарь перекрестился ещё раз и, дрожа, начал убирать травы. Спустя минуту Рю уже стоял перед домом Дороти. Дверь была приоткрыта — женщина оставила её незапертой, видимо, в ожидании его возвращения. Он толкнул створку и вошёл. Внутри было тихо. Слышалось только тихое потрескивание дров в печи да мерное дыхание больной из соседней комнаты. Дороти, как и просил Рю, хлопотала у кровати матери: она сменила влажную ткань на лбу старухи на свежую, поправила одеяло, подложила под спину ещё одну подушку, чтобы той легче дышалось. Рядом на табурете стояла кружка с тёплым травяным отваром — наполовину пустая. Увидев вошедшего, Дороти выпрямилась. Её глаза, ещё влажные от недавних слёз, засияли надеждой. — Вы так быстро! — воскликнула она, и в её голосе слышалось искреннее удивление. — Всё... всё в порядке? Вам не отказали? — Всё хорошо, — ответил Рю, снимая капюшон. — Мне любезно всё предоставили. И даже со скидкой. Дороти смотрела на него, и её губы дрожали. Она могла только представить, что этот человек сказал тому хаму в аптеке, чтобы тот не только продал ему травы, но и уступил в цене. По спине женщины пробежали мурашки. — Я скоро всё приготовлю, — сказал Рю, оглядываясь. — Можно воспользоваться вашей кухней? Вода, плита... — Да-да, конечно! — закивала Дороти. — Всё, что угодно! Вода в чане, дрова в ящике, спички на полке. Делайте что нужно. Рю кивнул и направился на кухню. Кухня была небольшой, но опрятной. Белёные стены, деревянный стол, покрытый клеёнкой, чан с водой у печи, полка с глиняной посудой. Пахло дымом, сушёными травами и хлебом, который, видимо, пекли здесь ещё вчера. Рю положил на стол свою сумку с травами. Затем, призвав подсумок, достал из него кожаную сумку с инструментами — ту самую, походную, которую купил у Бронвина в Вейлоне. До сих пор она лежала без дела, ждала своего часа. Теперь этот час настал. Он разложил на столе деревянную разделочную доску, ступку с пестиком из тёмного камня, несколько стеклянных флаконов с плотными пробками и небольшой медный котелок для нагрева воды. Инструменты были простыми, но добротными — ни одного лишнего элемента, только то, что нужно настоящему алхимику в пути. — Ну, начнём, — сказал он себе под нос, закатывая рукава. Он зажёг плиту, поставил на неё котелок с чистой водой и, пока она нагревалась, принялся за подготовку ингредиентов. [Алхимия. Ур. 2 — Ученик] [Бонус: эффективность создаваемых зелий повышена на 15%.] Система услужливо развернула перед его мысленным взором последовательность действий, а в голове, помимо воли, всплывали обрывки знаний, доставшихся от эльфийки Кили — той самой, что когда-то пыталась его убить, а теперь, поглощённая, служила источником мудрости. Сребролист, — шептал внутренний голос, — снимает жар и воспаление. Но перед использованием его нужно ошпарить кипятком, чтобы убрать горечь. Рю взял несколько листьев сребролиста, промыл их в холодной воде, затем положил в миску и залил кипятком из котелка. Трава зашипела, и по кухне разлился свежий, чуть мятный аромат. Синеглаз, — продолжал голос. — Действует быстро, но недолго. Его нельзя измельчать — только настаивать целиком, иначе улетучатся все полезные свойства. Рю аккуратно опустил три ярко-синих цветка в отдельную кружку, залил их горячей водой и накрыл блюдцем, оставив настаиваться. Корень Жизни, — голос Кили стал мягче, почти певучим. — Его нужно тереть на мелкой тёрке, пока не появится золотистый сок. Этот сок — основа для зелья от анемии. Рю достал из мешочка увесистый корень, похожий на имбирь, но золотистого цвета. Поскоблил его ножом, счищая тонкую кожицу, и начал тереть на тёрке. Сок, густой, янтарный, потек по доске, собираясь в лужицы. Рю собрал его в отдельную пиалу, стараясь не пролить ни капли. Кровавоцвет, — голос стал серьёзнее. — С ним нужно быть осторожным. В больших дозах — яд. В малых — лекарство, очищающее кровь. Рю взял три лепестка кровавоцвета — алых, бархатистых, пахнущих чем-то терпким, почти металлическим. Он мелко нарезал их на доске, затем ссыпал в ступку и принялся растирать пестиком. Лепестки превращались в тёмно-красную пасту, и воздух наполнился сладковатым, чуть удушливым ароматом. Плакун-трава, — голос Кили стал задумчивым. — Её добавляют последней. Она связывает все компоненты воедино, не даёт им расслаиваться. И придаёт зелью терпкий, чуть горьковатый вкус. Рю мелко нарезал несколько листьев плакун-травы — зелёных, с серебристыми прожилками, — и отложил их в сторону. Вода в котелке закипела. Рю снял его с плиты и начал смешивать. Зелье от озноба (лихорадки): В небольшую стеклянную колбу он налил отвар сребролиста (две трети), добавил настой синеглаза (одну треть), затем — щепотку измельчённого кровавоцвета. Всё это он тщательно перемешал стеклянной палочкой, пока жидкость не приобрела ровный, золотисто-розовый оттенок. Потом добавил три капли сока корня жизни — для укрепления организма — и всыпал нарезанную плакун-траву. Жидкость загустела, стала похожей на сироп. Рю разлил зелье в два флакона, плотно закупорил их и поставил на край стола. Зелье от анемии (слабости): В другую колбу он налил сок корня жизни (половину), добавил настой синеглаза (одну четверть) и отвар сребролиста (одну четверть). Тщательно перемешал, затем всыпал измельчённый кровавоцвет — на кончике ножа — и снова перемешал. Жидкость стала густой, янтарной, с алыми прожилками. Рю разлил зелье в три флакона. На каждый наклеил мысленную метку — первый, второй, третий, в порядке употребления. Зелье для восстановления сил и бодрости: В третью колбу он налил настой синеглаза (две трети), добавил сок корня жизни (одну треть) и щепотку плакун-травы. Всё это он перемешал, пока жидкость не стала прозрачной, с лёгким золотистым отливом. Получилось пять флаконов — по два на каждый день. Зелье для восстановления иммунитета: В последнюю колбу Рю налил отвар сребролиста (половину), добавил настой синеглаза (одну четверть), сок корня жизни (одну четверть) и щепотку плакун-травы. Жидкость стала мутноватой, травянисто-зелёной, с горьковатым запахом. Он разлил зелье в два флакона.

[Системное уведомление] Поздравляем! Вы успешно создали:

1. «Пламя жизни» (зелье от озноба и лихорадки) — 2 флакона. Состав: отвар сребролиста, настой синеглаза, сок корня жизни, измельчённый кровавоцвет, плакун-трава. 2. 3. «Кровь гор» (зелье от анемии и слабости) — 3 флакона. Состав: сок корня жизни, настой синеглаза, отвар сребролиста, измельчённый кровавоцвет. 4. 5. «Утренняя роса» (зелье для восстановления сил и бодрости) — 5 флаконов. Состав: настой синеглаза, сок корня жизни, плакун-трава. 6. 7. «Крепкий корень» (зелье для восстановления иммунитета) — 2 флакона. Состав: отвар сребролиста, настой синеглаза, сок корня жизни, плакун-трава. 8. Все созданные зелья усилены на 15% благодаря навыку [Алхимия. Ур. 2 — Ученик]. Рю тихонько вздохнул и собрал флаконы в аккуратную стопку на деревянном подносе. — Пора, — сказал он и понёс лекарство в комнату. Дороти встретила его взволнованным взглядом. Она сидела на краю кровати, держа мать за руку, и её пальцы, тонкие, бледные, слегка дрожали. — Готово, — сказал он, ставя поднос на прикроватную тумбочку. — Я подпишу флаконы, чтобы вы не перепутали. Первым дайте вот это, — он взял флакон с золотисто-розовой жидкостью, — от озноба и лихорадки. Через полчаса — вот это, от слабости, — он указал на янтарный флакон с алыми прожилками. — Остальные — по расписанию, которое я напишу. — Я поняла, — кивнула Дороти, и её голос был твёрже, чем прежде. — Спасибо вам... спасибо... Рю подошёл к кровати. Он осторожно приподнял старуху, подложив под её спину подушку, чтобы та не захлебнулась. Женщина даже не открыла глаз — только слабо вздохнула, чувствуя, что её положение изменилось. — Мама, — тихо позвала Дороти, поднося флакон к её губам. — Выпей, милая. Это лекарство. Оно поможет. Старуха медленно, с трудом приоткрыла рот. Дороти аккуратно влила в него содержимое флакона, маленькими глотками, чтобы та не поперхнулась. Женщина сглотнула, поморщилась — видимо, вкус был горьковатым, — но выпила всё до капли. Прошло несколько минут. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Дороти, не дыша, смотрела на мать. Рю, стоявший чуть поодаль, наблюдал за ней своим особым зрением. Мир снова потерял краски, оставив только красный. И в этом красном мире Рю видел, как кровь старухи, ещё минуту назад бледная, вялая, начинала оживать. Сосуды расширялись, кровоток ускорялся, и алое свечение, исходившее от сердца, становилось ярче, ровнее. Лёгкие, до этого поднимавшиеся с трудом, начали работать активнее, и каждый вздох давался легче. Работает, — подумал Рю, и его губы под капюшоном дрогнули в лёгкой улыбке. — Работает. Цвет лица старухи начал меняться. Бледно-серый оттенок уходил, уступая место бледно-розовому, здоровому. Губы, ещё недавно почти бескровные, порозовели. Дыхание стало глубже, ровнее, без прежних хрипов. — Мама! — выдохнула Дороти, и слёзы, которые она сдерживала, хлынули из её глаз. — Мама, тебе лучше? Ты слышишь меня? Старуха медленно открыла глаза. Мутные, усталые, но в них появилась искра жизни. — Дочка... — прошептала она, и её голос, слабый, но отчётливый, прозвучал в тишине комнаты. — Легче... мне легче... Дороти разрыдалась. Она схватила мать за руку, прижалась к её ладони щекой, и её плечи вздрагивали от рыданий. — Спасибо... спасибо... — повторяла она, обращаясь то к матери, то к Рю, то к небу. — Спасибо... Рю выдохнул. Облегчение, тёплое, почти материнское, разлилось в его груди. Читать о том, как идёт выздоровление, — одно, — подумал он. — Видеть это своими глазами — совсем другое. Он подождал, пока Дороти успокоится, и тихо сказал: — Теперь с ней всё будет хорошо. Когда она проснётся, дайте ей вот это, — он указал на флакон с зельем для восстановления сил. — По две ложки утром и вечером. А это, — он подвинул флакон с зелёной жидкостью, — для иммунитета. Раз в день. После того как она поправиться, отправляйтесь в «Эросион». — Мы сегодня же... сегодня же соберёмся и придём, — сквозь слёзы проговорила Дороти. — Я больше не боюсь. Не боюсь их. Спасибо вам... спасибо... Она поднялась с кровати и, не удержавшись, бросилась Рю на шею. Обняла его, прижалась, и её плечи снова затряслись. Рю, слегка смущённый, замер на мгновение. Потом, неловко, но осторожно, похлопал женщину по спине. — Всё хорошо, — сказал он. — Всё будет хорошо. Дороти отстранилась, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и улыбнулась. Улыбнулась так, как улыбаются люди, которые наконец-то увидели свет в конце туннеля. — У меня ещё есть дела, — сказал Рю, накидывая капюшон. — Я скоро вернусь в «Эросион». Жду вас. Он вышел из дома и на мгновение замер на пороге, вдыхая свежий, утренний воздух. Солнце стояло уже высоко, и его лучи, золотые, тёплые, заливали улицу, прогоняя последние тени. Работницы вернутся, — подумал Рю. — Осталось разобраться со слухами. А они ползут из таверн, баров и прочих злачных мест. Оттуда и нужно начинать. Он поправил плащ и двинулся в сторону шумного квартала, где на каждом углу звенели кружки, играла музыка и пахло жареным мясом. Сегодня будет долгий день, — подумал он. — Но оно того стоит. Его алые глаза, горевшие в тени капюшона, смотрели вперёд. На новые проблемы. На новые решения. На новую надежду. Часть 3. Яд языка Рю вышел из дома Дороти и на мгновение замер, привыкая к солнечному свету. Город жил своей привычной жизнью: где-то вдалеке слышались крики торговцев, звон монет, смех детей. Но его путь лежал в другую сторону — туда, где клубились слухи, где рождались сплетни, где отравленные слова расползались, как змеи, жаля исподтишка. Таверны, — подумал он. — Все слухи ползут из таверн. Значит, и начинать нужно оттуда. Он двинулся по узким улочкам, сворачивая в переулки, где даже в самый солнечный день царил сумрак. Здания здесь были старыми, покосившимися, с облупившейся краской и выбитыми стёклами. Воздух пах сыростью, дёгтем и чем-то кислым — то ли прокисшим пивом, то ли мочой. Из открытых окон доносилась ругань, плач детей и хриплый кашель — звуки бедности, которая не знает выходных. Через несколько минут он нашёл то, что искал. Таверна «Пьяная крыса» притулилась в тени двух высоких зданий, словно стесняясь своего существования. Вывеска, когда-то яркая, теперь почернела от копоти, и разобрать изображение было почти невозможно — только угадывался силуэт крысы, держащей в лапах кружку. Дверь была массивной, из грубого дерева, с железными полосами, и казалась старше самого города. Рю толкнул дверь, и внутрь хлынула волна звуков и запахов. Внутри было шумно. Люди пили, играли в кости, кто-то громко спорил, размахивая руками. В углу, на небольшой сцене, две женщины в откровенных нарядах извивались под музыку, которую играл слепой скрипач с повязкой на глазах. Пахло дешёвым табаком, прокисшим пивом, жареным луком и потом — так густо, что, казалось, этот запах можно было резать ножом. Увидев вошедшего — высокую фигуру в чёрном плаще, скрывавшую лицо, — несколько человек насторожились. Кто-то схватился за оружие, кто-то пробормотал проклятие. Женщины, развлекавшие гостей, оторвались от своих жертв и посмотрели на новенького с ленивым, оценивающим интересом. Рю, не обращая внимания на взгляды, подошёл к стойке. Бармен — толстый, лысый, с огромными усами и вечно потным лицом — протирал кружку грязной тряпкой. На его фартуке красовались пятна, которым было не меньше года. Немного осмотревшись и прочитав что было на полке, он выбрал то что было ярким. — Мне «Искушение Фламмариона», — сказал Рю, и его голос, глухой, спокойный, прозвучал в шуме таверны как удар колокола. Тишина. Бармен перестал протирать кружку. Несколько человек за соседними столиками обернулись. А потом — взрыв смеха. Кто-то поперхнулся элем, кто-то закашлялся, кто-то просто схватился за живот. — Искушение Фламмариона! — заржал здоровенный детина с топором за спиной. — Слышь, парень, ты жить-то хочешь? — Это пойло даже дворфы не пьют! — подхватил другой. — А один попробовал, так его потом три дня отливали! — добавил третий. Бармен тоже усмехнулся — зло, ехидно, с прищуром. — Ты что, парень, — сказал бармен, и его голос был полон ленивого презрения, — знаешь, что это за пойло? Его даже авантюристы третьего уровня боятся. А ты, в своём плаще, туда же. — Узнаю, — спокойно ответил Рю. Бармен хмыкнул, достал из-под стойки бутылку тёмного стекла без этикетки. Внутри плескалась жидкость, которая при свете отливала багрово-оранжевым, как расплавленная лава. Он налил полную кружку, и над ней тут же поднялся едкий, удушливый пар. Рю, не глядя на кружку, прислушался к разговорам. Кто-то хвастался добычей из Подземелья — магическим камнем размером с кулак. Кто-то рассказывал, как отлично провёл ночь с тремя девками, на что его тут же высмеяли: «Ты и одной-то не осилишь, хвастун!» Другие обсуждали слухи — те самые, что искал Рю. В углу, за столиком у стены, двое мужчин говорили вполголоса. Их почти никто не слышал в общем гомоне. Но Рю слышал. — Слышал, в «Золотом Гоблете» один парень трепался, — сказал первый, коренастый, с рыжей бородой. — Про шлюх из семей Афродиты и Иштар. Говорит, они клиентов грабят, убивают и болезнями награждают. — Да брось, — отмахнулся второй, тощий, с длинным шрамом на щеке. — Это старые байки. Их уже сто раз опровергали. — А вот и нет! — настаивал первый. — Тот парень сказал, что у него есть знакомый, который сам пострадал. И что за всем этим стоит один из столпов Плутоса. Как его... Клавдий, кажется. — Клавдий? — второй нахмурился. — Это тот, который... — Тот самый, — кивнул первый. — Он частенько захаживает в «Золотой Гоблет». И деньги там немалые оставляет. — А про Эросион слышал? — спросил второй, понижая голос. — А что там? — Говорят, семью Плутоса кто-то атаковал. Ранили много народу. И даже одному из столпов руки отрубили. А сделал это какой-то охранник из Эросиона. Представляешь? Обычный охранник из борделя! — Да ну, брехня, — усомнился рыжий. — А вот и нет! Мне сам знакомый из гильдии рассказывал. Рю услышал достаточно. Он взял кружку. Жидкость была тяжёлой, густой, и от неё исходил такой запах, что, казалось, даже воздух вокруг загорался. Рю залпом, не останавливаясь, осушил кружку за несколько секунд. Поставил её на стойку — чисто, ни капли не пролив. Тишина стала абсолютной. Бармен, открывший рот, замер. Соседние столики, которые следили за этим зрелищем, замерли. Даже скрипач в углу перестал играть. Рю вытер губы тыльной стороной ладони. — Благодарю, — сказал он и, развернувшись, спокойным шагом направился к выходу. — Постой! — крикнул бармен, и в его голосе слышалось отчаяние. — Я... я должен проверить... Он подошёл к стойке, взял кружку, понюхал. Потом, не веря своим глазам, налил себе полную и залпом выпил. Результат не заставил себя ждать. Лицо бармена стало пунцовым, глаза вылезли из орбит, и он, схватившись за горло, начал кашлять так, что, казалось, вот-вот выплюнет лёгкие. Он бегал по залу, натыкаясь на столы, опрокидывая кружки, распугивая посетителей, и все, кто был в таверне, хохотали до слёз. — Воды! — заорал он. — ВОДЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — Ха-ха-ха! Вот это представление! — Садист! Он сам себя наказал! — А парень-то, парень... кто он? — Не знаю, но я бы с ним выпил! Кто-то подал ему кувшин. Он осушил его залпом, но легче не стало. Его рвало, он кашлял, икал и снова бегал. Посетители ржали так, что у некоторых выступили слёзы. — А говорил, пойло крепкое! — крикнул кто-то. — Видно, нашёлся тот, кто крепче! — подхватил другой. — Я тебя убью! — заорал бармен, потрясая кулаком в сторону двери. — Если ты вернёшься, я... Он не договорил — его снова вырвало. Рю, уже удалившийся на приличное расстояние, услышал этот крик и чуть заметно улыбнулся под капюшоном. Он двинулся дальше, обдумывая услышанное. Клавдий, — всплыло в памяти. — Столп Плутоса. Частый посетитель бара «Золотой Гоблет». И слухи о том, что девушек из семей Афродиты и Иштар грабят, убивают и распространяют болезни... Всё это идёт оттуда. Он шёл в сторону «Золотого Гоблета», размышляя над услышанным. Клавдий. Столп Плутоса. Тот, кто распускает слухи о девушках из семей Афродиты и Иштар. Тот, кто, возможно, причастен и к травле «Эросиона». Имена, которые он услышал, нужно было запомнить. Марика говорила, что они могут вернуться, — подумал он. — Нужно быть готовым. Он свернул в тёмный переулок и, убедившись, что за ним никто не следит, мысленно призвал летучих мышей. Из чердака соседнего дома, из щелей под крышей, из тенистых углов вылетели пять небольших, почти незаметных созданий. Они закружили над ним, бесшумно хлопая крыльями, и их красные глазки смотрели на него с преданностью. — Летите в «Эросион», — тихо сказал Рю. — Следите за обстановкой. Если что-то случится — дайте знать. Мыши, словно поняв, торжественно захлопали крыльями и, даже не обращая внимания на яркое солнце, устремились к цели. Рю проводил их взглядом и вышел из тени. Город уже окончательно проснулся. Улицы были полны народа: торговцы выкрикивали цены, авантюристы, сверкая доспехами, спешили к Подземелью, дети с криками носились между взрослыми. Кто-то тащил тележку с овощами, кто-то — связку дров, кто-то просто стоял и глазел по сторонам. Среди толпы Рю заметил знакомые фигуры. Айс, девочка с золотистыми волосами, шла впереди, её маленькие ножки быстро перебирали по мостовой. За ней, чуть поодаль, шла Риверия — высокая эльфийка с длинными нефритово-зелёными волосами, в белой мантии, которая, казалось, светилась на солнце. — Айс, не спеши! — окликнула Риверия, тяжело вздыхая. — Подземелье никуда не денется. — Я хочу быстрее начать, — ответила девочка, не оборачиваясь. Вдруг она остановилась. Повернула голову. Её золотые глаза, обычно такие спокойные, сузились, и она уставилась прямо в толпу. Туда, где стоял Рю. — Что случилось? — спросила Риверия, подходя ближе. — Кто-то смотрел, — ответила Айс. — Знакомый. Риверия посмотрела туда же, но увидела только множество людей — авантюристов, торговцев, простых горожан. Никого, кто бы выделялся. — Может, показалось? — предположила она. Айс покачала головой. — Нет. Как вчера. От того чемпиона. Риверия нахмурилась, но ничего не сказала. Айс ещё раз посмотрела туда, откуда пришло странное ощущение, и, развернувшись, зашагала дальше. Рю, стоявший в тени здания, чуть заметно улыбнулся. Девочка была чувствительной. Очень. Он двинулся дальше. Вскоре он вышел на широкую, оживлённую улицу, где располагались самые дорогие таверны и магазины. И тут же заметил его. Вскоре на пути ему встретилось здание, которое он не мог не заметить. Таверна «Хозяйка плодородия». Она выделялась на фоне соседних построек своей основательностью и массивным деревянным декором. Трёхэтажное здание в классическом европейском стиле фахверк выглядело богато и ухоженно, превосходя типичные городские таверны. Центральный фасад разделяла мощная вертикальная балка из тёмного дерева, украшенная резьбой в виде переплетённых колосьев и древесных орнаментов, подчёркивающих название заведения. На втором этаже располагались четыре крупных симметричных окна с мелкой квадратной расстекловкой, которые открывали вид на городскую площадь и наполняли зал светом. Контраст светлых оштукатуренных стен и тяжёлых деревянных балок создавал уютный и выразительный облик. Входная группа находилась слева от центра: крыльцо с небольшими ступенями вело к массивным дверям, рядом стояла резная деревянная стойка с вывеской. Рю остановился на мгновение. «Хозяйка плодородия», — подумал он. — Фрея говорила, что это лучший бар в Орарио. Думаю, когда закончу со слухами, можно будет зайти. Он присмотрелся к табличке на двери: «Работаем во второй половине дня и ночью». Видимо, не сегодня. Жаль. Он уже собрался идти дальше, как вдруг сзади раздался звонкий, радостный голос: — Господин! Подождите! Рю обернулся. К нему бежала девушка. Она была очень красивой — настолько, что несколько прохожих замерли, глядя на неё. Голубовато-серые волосы, собранные в небольшой хвостик, падали на плечи мягкими прядями. Цвет её глаз совпадал с цветом волос — светло-голубые, почти прозрачные, они смотрели на мир с искренней, детской радостью. Кожа была светло-персиковой, чистой, без единого изъяна. На ней была белая блузка и юбка до колен цвета молодой листвы, а поверх — слегка удлинённый полуфартук, обёрнутый вокруг талии. На ногах — коричневые сапоги поверх чёрных чулок. — Господин, вы обронили монету! — сказала она, протягивая ему золотую монету. — Пожалуйста, возьмите! Рю смотрел на неё. И не на монету. Его глаза под капюшоном сузились, зрачки стали вертикальными — на мгновение, всего на мгновение. Сквозь морок, сквозь иллюзию, сквозь маскировку он увидел знакомое лицо. Очень знакомое. Фрея, — подумал он. — Гефна. Или как там тебя ещё. Опять твои штучки. Его глаз дёрнулся. Один раз. Рука, лежавшая на поясе, слегка сжалась. Желание шлёпнуть эту знакомую богиню по её наглым персикам росло в геометрической прогрессии. Он отозвал свою силу, и морок рассеялся. Перед ним снова была девушка-официантка, с голубовато-серыми волосами и невинной улыбкой. Но он также почувствовал за её спиной, в здании таверны, авантюриста пятого уровня. Того самого, который смотрел на него вчера с ненавистью. Прям как от того кошака из её семьи. — Господин? — спросила девушка, и её голос был полон беспокойства. — Всё в порядке? — Это не моя монета, — сказал Рю, и его голос был ровным. — Вы ошиблись. — Ой! — девушка прижала руки к груди. — Не может быть! Я видела, как она упала с вашего плаща! Пожалуйста, возьмите... или я сама заберу. Она улыбнулась и легонько рассмеялась. Смех её был похож на перезвон колокольчиков — чистый, искренний, заразительный. Прохожие, слышавшие его, невольно улыбались. — Можете забрать, — ответил Рю. — Это всё равно не моё. Девушка на мгновение опешила, но потом снова улыбнулась. — Как хотите, господин! — сказала она. — Меня зовут Сир Фловер. Я работаю здесь. — она указала на таверну. — Вы не хотите зайти? У нас очень вкусные пироги! — Я запомню, — сказал Рю. — Но сейчас я занят. И ваш бар закрыт. — Ничего страшного! — Сир радостно закивала. — Для хорошего человека мы всегда открыты! Проходите, не стесняйтесь! Она взяла его под руку и потянула к двери. Рю, не ожидавший такой прыти, слегка напрягся, но не сопротивлялся. Он чувствовал, как её пальцы, тонкие, тёплые, сжимают его руку, и как за его спину прожигает неприятный взгляд. Что она задумала? — подумал он. — Опять проверяет меня? Как только он хотел отказаться, из бара раздался оглушительный крик: — СИР! ТЫ ГДЕ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?! ПОЧЕМУ ПОСУДА НЕ ПЕРЕМЫТА?! Сир побледнела. Её лицо, ещё секунду назад такое радостное, стало испуганным. — Ой, — прошептала она. — Я сейчас, господин! Подождите меня! Она отпустила его руку и метнулась к двери. — Но, мама Мия, я нашла очень хорошего клиента! — закричала она, исчезая в темноте таверны. Раздался звук — глухой удар по голове, и звонкий, полный боли крик: — КЬЯ! — ДУРА! ЗА РАБОТУ! — заорала хозяйка. Рю услышал топот — Сир убежала на кухню. А потом наступила тишина. Такая же густая, как запах табака в «Пьяной крысе». Он испытал странное, почти радостное чувство. Почему-то ему стало хорошо. Развернувшись он зашагал дальше, к своей цели. Через пятнадцать секунд из дверей таверны вылетела Сир. Она огляделась по сторонам, но Рю уже исчез. — Ушёл, — прошептала она, и в её голосе послышалось разочарование. — Как он... как он мог? Она хотела сделать шаг вперёд, чтобы его догнать, но из дверей снова раздался крик: — СИИИИИИР! ЧТО ЭТО ТАКОЕ?! Сир побледнела. Она обернулась, открыла рот, чтобы объясниться, но не успела. На её голову обрушилась тяжёлая рука. — КЬЯ! — ДВАЖДЫ ЗА ОДНУ МИНУТУ! — заорала хозяйка. — ТЫ У МЕНЯ СЕГОДНЯ ПОЛ В МЁРТВУЮ НОЧЬ БУДЕШЬ МЫТЬ! — Простите, госпожа Мия, — всхлипнула Сир. — МОЛЧАТЬ! И РАБОТАТЬ! — заорала хозяйка, и Сир, потирая ушибленное место, поплелась на кухню, бормоча под нос: — Он всё равно мой... я его достану... А на улице, в толпе, Рю уже сворачивал к «Золотому Гоблету». Его алые глаза, горевшие в тени капюшона, смотрели вперёд. Слухи, — подумал он. — Клавдий. Столпы. Плутос. Скоро мы встретимся. Он ускорил шаг. Впереди была новая таверна. Новые разговоры. Новые ответы. Спустя пару минут он наконец-то добрался до нужного места. «Золотой Гоблет» выглядел так, словно его построили для того, чтобы унижать бедняков одним своим существованием. Здание из белого гладкого мрамора, где в полированных стенах можно было разглядеть отражения прохожих — искажённые, жалкие, недостойные даже смотреть на эту роскошь. Двери, искусно вырезанные из тёмного дерева и инкрустированные золотом, походили на вход в храм, где молятся не богам, а золотому тельцу. Настенные фонари из кованого серебра отбрасывали мягкий, приглушённый свет, а окна, разделённые на цветные сегменты, напоминали витражи собора — только вместо святых здесь были сцены охоты и пиршеств. Всё это кричало: нищим, обычным и низкоуровневым авантюристам путь сюда закрыт. На входе стояли двое мужчин в изысканных костюмах дворецких — с иголочки, с белыми перчатками и вежливыми, но пустыми улыбками. Их лица были смазливыми, почти кукольными, и Рю сразу понял: это наживка для богатых женщин, которые приходят сюда не столько выпить, сколько купить иллюзию внимания. Внутри — множество жизней, — подумал он, сканируя помещение своим чутьём. — Обычные люди, несколько авантюристов второго уровня, двое третьего и один четвёртый. Должно быть, Клавдий. Пора поговорить по душам. Он начал приближаться к входу. Двое охранников заметили его издалека. Высокий, в простом чёрном плаще, который даже не скрывал дешёвую одежду под ним — потёртую футболку и штаны, купленные на рынке. Первый охранник, блондин с идеальной укладкой, презрительно улыбнулся и шагнул вперёд, преграждая путь. — Простите, господин, — сказал он с такой интонацией, в которой «простите» звучало как «пошёл вон». — Вход только для избранных. Вам лучше уйти. Второй, брюнет с тонкими усиками, добавил, поигрывая серебряной цепочкой на жилете: — Если захотите вернуться, советую одеться... соответственно. И захватить приглашение. От кого-нибудь из наших постоянных гостей. Рю даже не посмотрел в их сторону. Он шёл прямо, и его шаги, тихие, почти бесшумные, отдавались в мраморных плитах, как удары метронома. — Вы слышали? — рявкнул блондин, хватая его за плечо. — Я сказал... Он не договорил. Потому что Рю слегка приподнял капюшон. Из тени блеснули два алых глаза — ровных, холодных, нечеловеческих. Охранники замерли, как будто их сковало невидимой цепью. Их лица побледнели, руки, уже тянувшиеся к дубинкам, застыли в воздухе. — Проблем никаких нет, — сказал Рю протягивая руку к ним. Его голос был тихим, но каждое слово вплавлялось в сознание. — Вы не пустите внутрь никого. Кроме меня. И будете стоять здесь, пока я не выйду. Глаза двоих людей стали красными — того же оттенка, что и его собственные, — и на их лицах появились лёгкие, жутковатые улыбки. — Да... — прошептал блондин, и его голос звучал как из бочки. — Никаких... проблем. — Как прикажете, господин, — добавил брюнет, и они одновременно сделали шаг в стороны, открывая проход. Рю натянул капюшон и вошёл внутрь, а двое его новых «слуг» застыли у входа с блаженными улыбками на губах, глядя прямо перед собой. Внутри было не просто роскошно — а до безобразия роскошно. Пол, выложенный мраморной плиткой с золотыми прожилками, был застелен дорогими коврами с восточными узорами, которые, казалось, были сотканы из шёлка и золотых нитей. Вдоль стен стояли статуи из чистого белого мрамора — обнажённые богини, герои с мечами, драконы, извергающие пламя. Их глаза были инкрустированы драгоценными камнями, и в свете магических светильников они, казалось, смотрели на каждого входящего с немым укором. Стулья и столы — из дорогого красного дерева, покрытые лаком до зеркального блеска. На каждом столе — фарфоровая посуда с ручной росписью, хрустальные бокалы, серебряные приборы. Даже салфетки были вышиты золотом. Люди внутри были такими же — богато одетые, с надменными лицами, с бокалами дорогого вина в руках. Мужчины — в костюмах от лучших портных, женщины — в платьях, которые стоили больше, чем годовая аренда целого квартала в трущобах. Несколько авантюристов в начищенных до блеска доспехах сидели за отдельным столиком, и Рю, мельком взглянув на их броню, оценил: парадная, декоративная, в реальном бою её пробьёт даже железный нож. Когда дверь открылась и в зал шагнула высокая фигура в чёрном плаще, все взгляды устремились на него. На мгновение воцарилась тишина — та самая, которая бывает, когда в оперный зал, где каждый стул стоит годового дохода простого ремесленника, вдруг входит попрошайка с протянутой рукой. Тишина эта была не от удивления — от гадливости. А потом — шёпот. Презрительный, насмешливый, полный того особого, выученного превосходства, которое передаётся с золотыми ложками во рту. — Это кто? — спросил толстяк в парчовом камзоле, брезгливо отодвигаясь от края дивана, будто нищета была заразной. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно сжали бокал. — Какой-то бродяга? Охрана где? — Ошибся дверью, наверное, — ответил его сосед, щуплый мужчина с жидкими усиками, поправляя галстук, который стоил больше, чем иной дом в трущобах. — Такие обычно в «Пьяной крысе» ошиваются, а не здесь. — Как такого вообще пустили? — возмутилась дама в платье с кринолином, её лицо, покрытое толстым слоем пудры, исказила гримаса отвращения. — Это же... это же оскорбление! — Надо пожаловаться хозяину, — подхватил её кавалер, молодой человек с безупречной причёской и пустым взглядом. — Это возмутительно! Один из авантюристов, здоровенный детина с мечом за спиной, чьи доспехи, начищенные до зеркального блеска, больше годились для парада, чем для боя, встал и крикнул через весь зал: — Эй, ты! Кто пустил этого отброса?! Чем заняты вышибалы?! Я требую, чтобы его вышвырнули! Немедленно! Несколько человек поддержали его одобрительными возгласами. Кто-то даже захлопал. Рю даже не посмотрел в их сторону. Он шёл прямо, и его шаги, тихие, почти бесшумные, отдавались в мраморных плитах, как удары метронома, отсчитывающего время до неизбежного. Он направился к барной стойке — туда, где за длинной, выложенной белым мрамором с золотыми прожилками стойкой, возвышалась барменша. Она была молода — лет двадцать пять, не больше. Блондинка с волосами цвета спелой пшеницы, уложенными в сложную причёску, из которой выбивались несколько игривых локонов, обрамлявших её лицо. Глаза — голубые, яркие, но в них застыла усталость, которую не могли скрыть даже самые дорогие тени. Кожа была бледной, почти фарфоровой, но под тонким слоем тонального крема угадывались тёмные круги — следы бессонных ночей и постоянного страха. Румяна, наложенные слишком ярко, казались карнавальной маской, призванной скрыть то, что нельзя было показывать клиентам: синяки. На её шее красовалось короткое ожерелье, плотно прилегающее к коже. Оно было выполнено в виде ажурного кружева из серебра, и в центре висела подвеска в форме капли, напоминающая драгоценный камень. Стиль был готическим, почти зловещим — красивым, но пугающим, как намёк на то, что за этой красотой скрывается нечто тёмное. Она улыбнулась, увидев приближающегося гостя — профессиональной улыбкой, отточенной за время работы, но в глазах мелькнула тревога. Этот человек не был похож на обычных посетителей. Слишком спокойный. Слишком уверенный. Слишком... опасный. — Добрый день, господин, — сказала она, и её голос был мягким, вкрадчивым, как у опытной соблазнительницы, но в нём слышалась едва уловимая дрожь. — Чем могу быть полезна? У нас сегодня отличный выбор напитков. Могу предложить «Закат над Башней» — наш фирменный коктейль. Или, если желаете что-то покрепче, «Северное сияние» — настойка на редких травах, или с этого меню. — протянула барменша меню. Рю взял меню — кожаный переплёт с золотым тиснением, внутри — бумага с ручной росписью. Пролистал. — «Красный Грех», — сказал он. Барменша кивнула и принялась за работу. Она взяла высокий бокал для лонгдринка, смочила его кромку апельсиновым соком и медленно прокрутила в сахаре, чтобы на стекле засиял сладкий ободок. Затем аккуратно налила густой черносмородиновый ликёр, добавила немного апельсинового сока и бросила в стакан несколько прозрачных кубиков льда. Всё это выглядело как тёмное сердце напитка, ждущее пробуждения. С лёгким движением руки она подняла бутылку красного шампанского и долила его в бокал, наблюдая, как пузырьки вспыхивают алым светом и поднимаются вверх, смешиваясь с ликёром. Напиток заиграл оттенками рубина и огня, словно в нём заключён тайный грех. — Прошу вас, господин, — она поставила бокал на стойку. Рю взял бокал, слегка покрутил его, наслаждаясь игрой света в гранях хрусталя. Кроваво-красный напиток мерцал, словно в нём застыло пламя. — Про что нынче люди говорят? — спросил он, не глядя на барменшу, и его голос, тихий, ровный, прозвучал в шуме зала как капля, упавшая в тихий омут. Девушка, чуть расслабившись — видимо, поняв, что этот странный посетитель не собирается устраивать скандал, — ответила, стараясь держаться профессионально: — О вчерашнем турнире, господин. О «Багровом Дьяволе». Говорят, он в одиночку одолел больше двухсот человек в первом этапе, а потом — десятки авантюристов второго и третьего уровня. И всё это — без Фалны! Весь Орарио только об этом и говорит. — Неплохо, — кивнул Рю, отпивая коктейль. — Весьма неплохо. — Ещё говорят, — продолжила барменша, и её голос стал тише, почти интимным, словно она делилась секретом, — что участились нападения на людей со стороны семей Афродиты и Иштар. Будто бы они убивают, калечат мужчин, обворовывают их... И что они больны. Очень больны. Якобы у них там какая-то зараза. Рю сделал ещё глоток. Вкус был терпким, сладковатым, с горьковатым послевкусием. — Очень ценная информация, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая, едва уловимая усмешка. — Крайне интересная. Он не повышал голоса, не жестикулировал. Просто сидел, попивал коктейль, и в этом спокойствии было что-то, что заставляло окружающих нервничать. За соседним столиком, где расположилась компания разодетых аристократов и наёмников с золотыми нашивками, разговор стих. Один из них — молодой мужчина с холёным лицом, в костюме от лучшего портного Орарио, с иголочки, — не выдержал. Он отставил бокал, одёрнул свой камзол и, повысив голос, чтобы слышали все, крикнул: — Слышь, ты! В плаще! Рю медленно повернул голову в его сторону. Из-под капюшона блеснул алый глаз. — Ты кто такой и что здесь делаешь? — продолжал аристократ, брезгливо кривя губы. — Такие, как ты, обычно в дешёвых притонах ошиваются. Или решил построить из себя богача? Пришёл посмотреть, как живут люди? По залу прокатился смешок. Кто-то поддержал: — Смотри, не испачкай ковры, оборванец! — А может, он потерялся? Ему нужен выход на помойку — он сзади! — Или он ищет работу? Слышал, в «Бронзовом быке» требуются уборщики. Говорят, там даже бесплатно кормят. Клавдий, сидевший в углу за отдельным столиком, тоже ухмыльнулся, но промолчал, лишь покачал головой с видом «что за публика пошла». Официантки опустили глаза, делая вид, что ничего не слышат. Аристократы за соседними столиками захихикали, разглядывая Рю, как диковинного зверя, забредшего не в тот вольер. Рю допил коктейль до дна. Поставил бокал на стойку с тихим, но отчётливым звоном. — У меня такая работа, — сказал он, и его голос был спокоен. Слишком спокоен. — Работа? — переспросил аристократ, и его бровь поползла вверх. — И что же это за работа, позвольте спросить? Чистить конюшни? Или, может, ты из тех, кто подметает улицы? — Пошли ложные слухи о богинях Афродите и Иштар, — ответил Рю, и в его голосе появились ледяные нотки, от которых даже стоявший у стены бармен поёжился. — Об их семьях. Участились запугивания, драки, нападения на женщин и работников. Я хочу разобраться. Тишина стала гуще. Посетители переглянулись, кто-то напрягся, кто-то, наоборот, откинулся на спинку стула с видом «меня это не касается». Аристократ, задавший вопрос, на мгновение опешил, но быстро взял себя в руки. — И что, нашёл? — усмехнулся он, стараясь сохранить маску высокомерия. — Или просто решил устроить охоту на ведьм в моём любимом баре? — Нашёл, — кивнул Рю, поворачиваясь на стуле к барменше. — Эта прекрасная девушка в таком изысканном заведении рассказала мне, что все слухи — правда. Похоже, семьи Иштар и Афродиты действительно убивают, калечат и грабят. Вы это слышали, господа? Посетители зашумели. Кто-то возмущённо закричал, кто-то, наоборот, поддержал. Аристократ, покраснев, открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Из дальнего угла, от столика, отделанного чёрным деревом, поднялся Клавдий. Он был высок, статен, с чёрными волосами, зачёсанными назад, с ухоженной козлиной бородкой, которая, казалось, была выстрижена с ювелирной точностью. Дорогой костюм — тёмно-синий, с серебряной нитью — сидел на нём безупречно, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. На пальцах блестели перстни с крупными камнями — рубинами, сапфирами, изумрудами. На шее висела золотая цепь с эмблемой монеты, окружённой столпами — гербом семьи Плутоса. Его лицо, с правильными чертами, было бы почти красивым, если бы не холодный, расчётливый взгляд, который он устремил на Рю. — Кто такой? — спросил он, и его голос был ледяным, как сквозняк из склепа. — Я не люблю, когда в моём баре устраивают скандалы. Он говорил медленно, чеканя каждое слово, и в его интонации слышалось привычное превосходство человека, который привык, что ему подчиняются, не задавая вопросов. Рю даже не повернулся. — Барменша, — сказал он, пододвигая пустой бокал к девушке. — Повторите, пожалуйста. Блондинка замерла, её руки дрожали, но она кивнула и принялась делать новый коктейль. — Давно вы здесь работаете? — спросил Рю, не глядя на неё. — Д-давно, — ответила она, и её голос сорвался. — Я очень рада здесь работать. — Хорошо ли вы себя чувствуете? — спросил Рю, и в его голосе появились нотки, которых никто из посетителей не слышал. Теплота. — Что? — переспросила девушка. — Я лекарь, — сказал Рю. — Вам следует больше отдыхать и не использовать так много косметики. Та, что вы используете, портит кожу. Я рекомендую простой рецепт: смешайте оливковое масло с лавандой, ромашкой и арникой. Арника помогает снимать синяки. Девушка замерла. Её лицо, и без того бледное, стало белым как мел. — Что вы... что вы говорите? — прошептала она. — Ваши синяки, — спокойно ответил Рю. — Под макияжем. И покраснения на руках. Я вижу. За соседним столиком, где сидели трое авантюристов в начищенных до блеска доспехах, кто-то громко хохотнул. — Слышали? Этот оборванец — лекарь! — крикнул один, лысый, с золотой серьгой в ухе. — А не пойти бы тебе, милок, в богадельню? Там как раз требуются санитары — горшки выносить! — А может, он и правда лекарь, — усмехнулся второй, тощий, с длинными рыжими усами. — Только для животных. Коновал, одним словом. — Не оскорбляй животных, — добавил третий, коренастый, с бычьей шеей. — Они хоть пользу приносят. А этот... этот, судя по виду, и козе не поможет. Смех прокатился по залу, подхваченный другими посетителями — толстыми купцами в парчовых камзолах, разодетыми дамами с веерами, надменными авантюристами. Клавдий, услышавший разговор, резко подошёл к стойке. Его лицо было красным от гнева, но губы кривились в презрительной усмешке. Он остановился в шаге от Рю, уперев руки в бока, и оглядел его с головы до ног, как какую-то мусорную кучу, случайно занесённую ветром в его святая святых. — Я задал тебе вопрос, — прошипел он, и его голос был полон яда. — Кто ты такой? Как ты посмел явиться в моё заведение в таком виде? Ты хоть представляешь, сколько стоит ковёр, на который ты наступил своими грязными сапогами? Это тебе не сточная канава, где тебе самое место. Его люди — двое третьего уровня, ещё несколько второго — начали медленно окружать Рю, сжимая оружие. Дорогие клинки, украшенные золотой инкрустацией, тускло блестели в свете магических светильников. — Глядите, парни, — продолжил Клавдий, обводя рукой зал, — какая жалость прибилась к нашему берегу. Наверное, отстал от своей стаи попрошаек. Или сбежал из сумасшедшего дома, пока санитары не смотрели. Из угла, где сидела компания молодых аристократов, донёсся женский голос — визгливый, капризный: — Клавдий, дорогой, убери этого бродягу с глаз моих! У меня аппетит пропадает от одного его вида! Чем вы тут кормите своих охранников? Они что, спят на посту? — Не волнуйтесь, леди Амалия, — поклонился Клавдий, не отрывая взгляда от Рю. — Сейчас мы вышвырнем эту грязную тряпку туда, где ему самое место. — Он повернулся к Рю и оскалился в хищной улыбке. — Ну что, червяк, если не ответишь удовлетворительно, отсюда не выйдешь. А если и выйдешь, то только вперёд ногами. Или, может, тебя упаковать в мешок и отправить вниз по реке? Говорят, там сейчас рыба голодная. Рю взял новый коктейль, который успела сделать барменша, и сделал глоток. Не торопясь. Спокойно. — Я отвечу, — сказал он, и его голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. — Но прежде хотел бы узнать имя своего нового собутыльника. Клавдий презрительно улыбнулся. Он выпрямился, расправил плечи, провёл рукой по своим безупречным волосам, демонстрируя дорогие перстни на каждом пальце. — Ты, ничтожество, даже не знаешь, где находишься? — он говорил медленно, смакуя каждое слово, словно обращался к ребёнку, который не понимает очевидных вещей. — Ты стоишь в лучшем заведении Орарио, где обслуживают только элиту. Тех, у кого есть деньги, власть и положение. А ты... — он сделал паузу, оглядывая его с ног до головы с таким видом, будто увидел что-то невероятно мерзкое, — у тебя даже сапоги не начищены. Ты, наверное, и мойщика полов не видел? Или ты сам им работаешь? Он шагнул ещё ближе, почти вплотную, и его голос стал тише, но от этого не менее ядовитым. — Я Клавдий Златопир. Мой отец владеет тремя шахтами и двумя торговыми гильдиями. Мой дед сидел в совете при самом Роймане. А я... я владею этим баром. И всеми, кто здесь находится. Запомни это имя, червяк. Возможно, это последнее, что ты услышишь в своей никчёмной жизни. Он выпрямился и гордо оглянулся на своих приспешников, которые одобрительно закивали. — Очень рад познакомиться, — сказал Рю, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая усмешка. — Я вас искал. — Меня? — Клавдий нахмурился. — И зачем же такой... личности понадобился человек моего уровня? Ты, случайно, не из тех бедолаг, что просят подаяние у входа? Или, может, хочешь наняться ко мне в уборщики? Я, знаешь ли, не беру на работу всяких... — он повёл носом, — сомнительных типов. За спиной Клавдия кто-то из его людей заржал: — Глядите, парни, у него под плащом, наверное, кошелька нет даже! Идёт просить милостыню в самый дорогой бар города! — А может, он пришёл к нам работать? — подхватил другой. — У нас как раз посудомойка нужна. И ночная смена свободна. Будешь полы мыть, оборванец? — Только не разбей ничего, — добавил третий. — Твоей никчёмной жизни не хватит, чтобы оплатить одну хрустальную рюмку. Рю, не обращая внимания на их слова, спокойно спросил: — Зачем вы распускаете ложные слухи? Зачем причиняете вред семьям Афродиты и Иштар? И зачем держите этих девушек в рабстве? Тишина стала абсолютной. А потом Клавдий расхохотался. Это был не просто смех — это был взрыв, сотрясающий его дородное тело. Он схватился за живот, согнулся пополам, и слёзы, настоящие, неподдельные слёзы потекли по его щекам. Его люди заржали следом, как стая гиен, учуявшая падаль. Посетители, кто-то неуверенно, кто-то с удовольствием, подхватили этот смех. — Защитник шлюх! — выкрикнул кто-то из угла, и смех усилился. — Рыцарь продажных девок! — подхватил другой. — Слышь, герой, — оскалился третий, авантюрист с повязкой на глазу, — тебя там не забыли наградить? Может, премию выдали за особые заслуги? Или скидку на следующий сеанс? Клавдий, отсмеявшись, вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. Его лицо, раскрасневшееся от смеха, стало злым. — Слушай ты, жалкое ничтожество, — сказал он, и его голос стал холодным, как сталь. — Ты, наверное, сам из этих... как их... из Пафия? Или из ещё какой помойки? Небось, пришёл вымаливать для своих подружек лучшую долю? Так знай: такие, как ты, гроша ломаного не стоят. Твои девки — дешёвый товар. Их место на дне. Как и твоё. Он шагнул вперёд, почти касаясь лицом капюшона Рю, и прошипел: — Таком как ты, который будет работать в самых глубоких и отвратительных из моих шахт, где не светит солнце и воздух не пригоден для дыхания, знать этого не нужно. А если ты ещё раз откроешь рот, я лично прослежу, чтобы твой язык отрезали и скормили свиньям. А после этого — твои руки. И ноги. И будешь ты, как червь, ползать по грязи и молить о пощаде. Но я не дам тебе пощады. Никогда. Он отступил на шаг, снова оглядывая Рю с ног до головы. — И не рассчитывай, что кто-то придёт за тобой. Никто не ищет пропавших бродяг. А если и ищет — то только для того, чтобы узнать, не должен ли он им денег. Рю допил коктейль до дна. Поставил бокал на стойку. Не спеша. Аккуратно. — Благодарю, — сказал он барменше, и его голос был мягче, чем прежде. — Превосходный коктейль. Вы будете делать его ещё? Девушка, дрожа, кивнула. — Да, господин. — Отлично, — сказал Рю. Он медленно повернулся на своём стуле, оказавшись лицом к Клавдию и его шестёркам. Его алые глаза, горевшие в тени капюшона, смотрели на них без страха, без ненависти. Только спокойствие. Такое спокойствие, которое бывает у хищника перед последним прыжком, когда жертва ещё не знает, что уже мертва. — Клавдий Златопир. Я вежливо прошу вас, — сказал он, и его голос был ровным, как лезвие ножа, — прекратить распространять лживые слухи, запугивать и нападать на невинных женщин. Передайте это своему богу Плутосу. Лично. Скажите ему, что если это не прекратится, будут последствия. И поверьте, они ему не понравятся. Он сделал паузу, и в этой паузе, казалось, сам воздух застыл, превратившись в лёд. — Вы можете считать это угрозой, — продолжил Рю, и его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Можете считать предупреждением. Можете считать и тем, и другим. Но я советую вам отнестись к этому серьёзно. Потому что в следующий раз, когда я услышу о новых жертвах, я прийду. И поверьте, это вам очень не понравиться. Тишина стала абсолютной, мёртвой. А потом — взрыв смеха. Клавдий смеялся так, что из его глаз снова потекли слёзы. Он схватился за живот, согнулся пополам, и его люди заржали следом, хлопая себя по бёдрам и тыча пальцами в сторону Рю. — Ты... ты слышал? — выдавил он сквозь смех, обращаясь к своим приспешникам. — Это насекомое... это ничтожество... просит нас вежливо! — А может, он и вправду верит, что мы его послушаемся? — заржал один из авантюристов, тот, что с повязкой на глазу. — Может, он нас с кем-то перепутал? — подхватил другой. — С богинями справедливости? Или с городской стражей, которая и палец о палец не ударит, чтобы защитить этих шлюх? — Упасть на колени, — продолжил третий, скалясь в ухмылке, — и облизать сапоги нашему господину. И всем нам. И только тогда, может быть, мы отпустим тебя. Может быть. — Нет, — сказал Клавдий, выпрямляясь, и его лицо стало злым, хищным. — Ты упадёшь на колени. И оближешь сапоги мне и моим друзьям. А потом мы с тобой вежливо... поговорим. В подсобке. Где нас никто не услышит. Он оскалился, обнажая золотые зубы, и его рука легла на эфес меча, висевшего на поясе. — И поверь, ЭТОТ разговор тебе не понравится. Ни капли. Рю вздохнул. Тяжело, с какой-то вековой усталостью человека, который сотни раз пытался говорить с теми, кто не способен слышать ничего, кроме собственной жадности. — Я хотел по-хорошему, — сказал он, и в его голосе, тихом и ровном, не было ни капли сожаления. — Но вы, отродья из семьи Плутоса, все одинаковые. Как те, кого я уже избил и покалечил. Клавдий нахмурился. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно сжали оружие. — О чём ты? — спросил он, и в его голосе, несмотря на всё напускное высокомерие, проскользнула тень тревоги. — Я уже «поиграл» с несколькими из ваших, — сказал Рю, и его голос стал задумчивым, почти мечтательным. Он медленно постукивал пальцем по подбородку, словно перебирал в памяти приятные воспоминания. — Особенно весело было с тем... как его там... А, точно. С Бреанейном. Тишина стала ледяной. Такой, что, казалось, даже воздух в зале превратился в стекло, готовое рассыпаться от малейшего прикосновения. Бреанейн Золотой. Один из столпов. Четвёртый уровень. Любимец самого Плутоса. Три дня назад его лицо превратили в фарш, сломали ногу, а кисти рук отрезали. Весь Орарио только об этом и говорил. В тавернах, на рынках, в подземельях — везде шептались о том, кто посмел поднять руку на «золотого» столпа. И теперь этот кто-то стоял перед ними. — Ты... — начал Клавдий, и его голос дрогнул. Впервые за весь вечер он выглядел не как надменный аристократ, а как загнанный зверь. — Если вы вежливо не выполните мои требования, — перебил Рю, и его голос стал тише, почти шёпотом, который, однако, был слышен в каждом углу зала, — то ваша судьба будет хуже, чем у Бреанейна. Намного хуже. В руках авантюристов засверкали клинки. Рю смотрел на это со скукой и усталостью. — Ах да, — произнёс он, и в его тоне появилась лёгкая, едва уловимая задумчивость. — Я ведь ещё не представился как следует. Прошу прощения за эту маленькую, но досадную оплошность. Он сделал шаг назад. Один. Второй. Его движения были плавными, почти танцевальными. А затем он поклонился. Это был не короткий кивок, которым он приветствовал богов в Колизее. Не уважительный поклон перед старшими. Это было нечто иное. Грациозное, почти театральное движение — рука на грудь, другая — в сторону, корпус чуть наклонён. В этом поклоне не было ни уважения, ни почтения. Только насмешка. Холодная, ледяная, как сквозняк из склепа. Он кланялся перед ними, как актёр перед зрителями, — и в этом жесте было столько презрения, что у тех, кто видел его, перехватило дыхание. — Я обычный наёмник, — сказал он, и его голос был спокоен, как поверхность мёртвого озера. — Выполняю заказ. Моё имя — Рю. Рю’Санг. Он замолчал. На мгновение в его голове что-то щёлкнуло. Он чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к внутреннему голосу. Тишина стала абсолютной. Никто не дышал. Никто не шевелился. Даже магические светильники, казалось, потускнели, боясь нарушить это молчание. А потом — шёпот. Сначала едва слышный, похожий на шорох сухих листьев. Потом громче, настойчивее, тревожнее. — Рю’Санг... — прошептал кто-то за соседним столиком. — Это имя... я его где-то слышал... — ответил другой. — На турнире... вчера... чемпион... — третий, и его голос сорвался. — Тот самый? Который... — четвёртый не договорил, но все и так поняли. — Багровый Дьявол, — закончил за него пятый, и это имя, произнесённое вслух, повисло в воздухе, как приговор. Рю выпрямился. Его алые глаза, горевшие в тени капюшона, скользнули по залу, и в них не было ни страха, ни злобы. Только спокойствие. И насмешка. — Ах да, — сказал он, словно вспомнил что-то незначительное, и в его голосе появилась лёгкая, едва уловимая усмешка. — Я ещё более известен как Багровый Дьявол. Он чуть развёл руками, словно представлялся перед публикой. — Прошу любить и жаловать. Хотя последнего, — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, — вы, скорее всего, не захотите. Тишина стала кричащей. Посетители, которые ещё минуту назад вели себя высокомерно, замерли. Авантюристы, сжимавшие оружие, побледнели. Кто-то выронил кинжал, и тот с глухим звоном покатился по мраморному полу, но никто не обратил на это внимания. — Этого не может быть... — прошептал кто-то. — Он врёт! — крикнул Клавдий, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас дрожал. Он попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались. Ногти Рю удлинились, превращаясь в когти. Металлический блеск, холодный, смертоносный, блеснул в свете магических светильников. — Атакуйте! — заорал Клавдий, пятясь назад, его лицо исказилось гримасой страха и ненависти. — Убейте его! УБЕЙТЕ! Его голос сорвался на визг, и в этом визге не было ничего от надменного аристократа. Только животный, первобытный ужас. Двое третьего уровня, те самые, что ещё минуту назад насмехались над «нищебродом», бросились на него с боков. Их мечи, дорогие, украшенные гравировкой, сверкнули в свете магических ламп. Рю сделал одно движение — рубящий удар руками по горизонтали. Когти, ставшие бритвенно-острыми, рассекли воздух с тихим, певучим свистом. Две головы, отделившись от тел, взлетели вверх. На секунду, на одно короткое, бесконечное мгновение, они застыли в воздухе — искажённые лица, широко раскрытые рты, глаза, полные неверия. А потом из шеи каждого хлынул кровавый фонтан. Густая, алая кровь ударила в потолок, заливая люстру, стены, лица стоявших рядом посетителей. Кто-то закричал, кто-то, не выдержав, рухнул в обморок. Тела, ещё секунду назад полные жизни, рухнули на мраморный пол с глухим, влажным стуком. Головы покатились в разные стороны, оставляя за собой кровавые дорожки. Одна из них остановилась у ног дородной дамы в парчовом платье, и та, взвизгнув, отскочила, поскользнулась в луже крови и упала на спину, зажимая рот руками. — Кровь! — закричал кто-то. — КРОВЬ! — Он убил их! — заорал другой. — ОДНИМ УДАРОМ! — МОНСТР! Тишина стала кричащей. Но Рю не остановился. Он сжал левую ладонь в кулак, и его правая, покрытая когтями рука, словно молния, полоснула по запястью и ладони левой. Раздался тихий хруст разрываемой плоти — когти вошли глубоко, рассекая кожу, мышцы. Густая, почти чёрная багровая кровь фонтаном хлынула наружу, заливая его руку, капая на мраморный пол. Но вместо того, чтобы окропить пол бара, она, повинуясь безмолвному приказу, замерла в воздухе. Вокруг его руки образовался пульсирующий вихрь из его собственной крови. Она закрутилась в бешеном темпе, сгущаясь и уплотняясь. Было слышно, как жидкость с тихим хищным свистом рассекает воздух, словно живая, хищная змея. В этот момент багровая эссенция начала кристаллизоваться, меняя структуру с жидкой на твёрдую, становясь похожей на обсидиан, напитанный яростью. Кровавые искры летели в стороны, оставляя на стенах чёрные, дымящиеся ожоги. Рю резко вскинул левую руку вперёд, указывая ладонью на застывших в ужасе людей. Кровавый вихрь разорвался, и из него, с дозвуковым хлопком, который заложил уши всем присутствующим, вылетели три идеально сформированных копья. Они не были похожи на обычное деревянное оружие. Это были зазубренные, неровные, багрово-красные пики, тускло светящиеся внутренним, зловещим светом. Казалось, сама тьма Бездны застыла внутри этой крови. На их поверхности пульсировали тёмные вены, и от них исходил жар, от которого воздух вокруг начинал дрожать. Копья пролетели расстояние до целей мгновенно. Не было слышно ни криков, ни звуков удара металла о плоть — лишь сочный, влажный хлопок, когда три багровые пики одновременно пронзили грудные клетки троих авантюристов, что бросились на него. Кости хрустнули, как сухие ветки. Кровь брызнула из ран, заливая всё вокруг. Но копья не остановились. Они прошли дальше, пронзая тела тех, кто стоял сзади, — ещё двоих авантюристов, пытавшихся подобраться. Пять человек, нанизанные на копья, как кузнечики на иглу, замерли на мгновение, а потом их всех отбросило назад, пригвоздив к стене бара. Гвозди, массивные, кованые, которыми была укреплена стена, согнулись под тяжестью тел, но выдержали. Люди, пришпиленные к стене, дёргались в агонии, их руки и ноги бессильно болтались в воздухе. Кровь текла по стене, заливая дорогие обои, картины, магические светильники. Кто-то ещё стонал, кто-то уже захлебнулся собственной кровью, кто-то просто смотрел пустыми глазами в потолок. Кровавые копья, выполнив свою задачу, тут же начали таять и исчезать, оставляя после себя лишь дымящиеся дыры в телах и ужас в глазах ещё живых людей. Началась паника. Настоящая, животная, беспощадная. Посетители — те самые надменные аристократы, которые ещё минуту назад с презрением смотрели на «нищеброда», — теперь кричали, метались, топтали друг друга в попытках выбраться. Кто-то бросился к двери, но та была заперта снаружи. Кто-то попытался выбить окно, но стёкла были магически укреплены. — Пустите! — заорал толстяк в парчовом камзоле, сдирая ногти о дерево. — ПУСТИТЕ МЕНЯ! — Назад! — закричала дородная дама, расталкивая локтями мужчин. — Я первая! Я жена советника! — Плевать я хотел на твоего советника! — заорал какой-то купец, пихая её в спину. — ПРОПУСТИТЕ! Кто-то, потеряв сознание, рухнул на пол и был тут же затоптан. Кто-то молился, стоя на коленях в луже крови. Кто-то просто стоял, глядя на Рю широко раскрытыми глазами, и не мог пошевелиться. — Девушки, — сказал Рю, и его голос был спокоен, как будто он не только что убил семерых человек, а просто попросил передать соль. — Спрячьтесь за стойку. Официантки, дрожа, бросились выполнять приказ. Одна из них, самая молодая, споткнулась и упала, но подруга, схватив её за руку, втащила за стойку. Они сжались в комок, прикрывая головы руками, и тихо, безнадёжно завыли. Клавдий, наконец, пришёл в себя. Его лицо, и без того бледное, стало серым, как пепел. Но он, собрав остатки мужества, выхватил меч — дорогой, зачарованный, с рубином в рукояти — и бросился на Рю, вкладывая в удар всю свою силу и ярость четвёртого уровня. Рю даже не уклонился. Он мгновенно сократил расстояние — так быстро, что Клавдий не успел даже моргнуть — и сделал удар с разворота ногой. Сапог влетел прямо в живот Клавдия. Звук был страшным — глухой, влажный хруст, словно кто-то раздавил арбуз. Рёбра сломались, как спички, и осколки, вонзившись во внутренние органы, разорвали их изнутри. Изо рта Клавдия брызнула кровь — густая, тёмная, с кусками плоти. Тело отбросило назад, в стол, за которым сидели его люди. Стекло, дерево, фарфор — всё разлетелось в щепки. Клавдий врезался в стену с такой силой, что штукатурка треснула, и, сползя по ней, рухнул в груду обломков. Он лежал, пытаясь вдохнуть, но не мог — внутренности были раздавлены, лёгкие отказывали. Из его рта текла кровь, смешанная с осколками зубов и желчью. Его глаза, расширенные, полные ужаса и неверия, смотрели на Рю, и в них читалась одна мысль: «Как? Как это возможно?» Рю не обратил на него внимания. Он развернулся к остальным. Один из авантюристов, оставшихся в живых, замахнулся мечом, целясь в голову. Рю рубанул рукой по его горлу — когти, острые, как бритва, прошли сквозь кожу, мышцы, хрящи. Голова, опрокинувшись назад, повисла на остатках кожи и позвонков, неестественно запрокинувшись. Кровь хлестала из разорванной артерии, заливая его камзол, лицо, пол. Тело ещё секунду стояло, словно не веря в свою смерть, а потом рухнуло на стол, дёргаясь в агонии. Другой попытался ударить со спины, целя кинжалом между пластин доспеха. Рю, не оборачиваясь, пронзил его рукой насквозь — когтистая ладонь вошла в грудь и вышла из спины, сжимая ещё бьющееся сердце. Авантюрист замер, глядя на торчащую из груди окровавленную руку, и успел только прошептать: «Мама...» Рю вырвал сердце и, сжав, раздавил его. Ошмётки плоти упали на пол, и авантюрист, даже не успев вскрикнуть, рухнул замертво. Оставшиеся трое — те, что ещё минуту назад были полны решимости, — теперь дрожали, их лица были бледны, глаза расширены. Но они всё равно бросились на него, застигнутые паникой и страхом, не в силах остановиться. Рю превратился в красный туман — его тело растворилось, и три клинка, просвистев в воздухе, прошли сквозь пустоту, лишь разрезав несколько кровавых прядей. Авантюристы, потеряв цель, на секунду замерли в недоумении. А когда Рю материализовался сбоку, его когтистая рука снесла половину головы первому — череп треснул, мозг брызнул на стену, и тело рухнуло, как подкошенное. Второй удар разрубил второго по диагонали — от плеча до бедра. Тело развалилось на две части, и внутренности, хлынув наружу, залили пол. Третий, последний, попытался отползти, но Рю, наступив ему на ногу, пригвоздил его к полу. Кость хрустнула, и авантюрист заорал, но крик оборвался, когда когтистая рука сомкнулась на его горле и сжала. Тела падали, кровь заливала ковры, мрамор, стены. Запах железа и смерти стоял такой густой, что, казалось, его можно было пить. В воздухе висели крики, молитвы, стоны раненых. Рю отозвал кровавые наручи — они растаяли, впитавшись обратно в кожу. Его руки, до предплечий алые, медленно приобретали нормальный цвет. Он стоял посреди этого ада, и его алые глаза, горевшие в тени капюшона, смотрели на тех, кто ещё остался в живых — тех, кто был связан с Плутосом, кто просто пришёл выпить и развлечься. Они стояли, прижавшись к стенам, бледные, дрожащие, с расширенными от ужаса глазами. Рю стоял посреди кровавого месива, которое ещё минуту назад было роскошным залом «Золотого Гоблета». Его сапоги хлюпали в лужах крови, плащ, изорванный в нескольких местах, тяжело свисал с плеч, пропитанный влагой, которая ещё не успела остыть. Запах железа, смерти и страха стоял такой густой, что, казалось, его можно было пить. Он сделал шаг к тем, кто ещё остался в живых — кучка аристократов, торговцев, высокопоставленных чиновников, которые ещё недавно с презрением смотрели на «нищеброда», а теперь жались к стенам, бледные, дрожащие, с расширенными от ужаса глазами. Некоторые плакали, некоторые молились, некоторые просто стояли, не в силах пошевелиться. Рю поднял голову, и его капюшон, пропитанный кровью, чуть сполз, открывая лицо. Белые волосы, бледная кожа, алые глаза. И эти глаза вспыхнули. Ярко. Нестерпимо. Так, что даже те, кто стоял в дальнем углу, почувствовали, как их сознание на мгновение померкло. — Смотрите на меня, — сказал Рю, и его голос был тихим, но каждое слово вплавлялось в их разум, как раскалённое железо в плоть. Они смотрели. Не могли не смотреть. Их глаза, расширенные, полные ужаса, встретились с его алыми огнями. И постепенно ужас уходил. Сменяясь пустотой. Красный цвет залил их радужки. Сначала едва заметно, потом всё ярче, насыщеннее, пока их глаза не стали такими же алыми, как у самого Дьявола. На их лицах появились улыбки. Не те, которыми улыбаются живые люди — тёплые, искренние, полные эмоций. Нет. Другие. Жуткие, блаженные, застывшие, словно их лица были вырезаны из воска. Глаза смотрели в одну точку, не мигая, не моргая, и в этом взгляде не было ничего — ни страха, ни радости, ни боли. Только пустота. — Когда придут семьи Астреи и Мио, — сказал Рю, и его голос был ровным, как камень, — вы расскажете им всё. О своих грехах. О связях с Плутосом. Он замолчал. Тишина в зале стала абсолютной. Даже капли крови, падавшие с потолка, замерли, не смея нарушить это безмолвие. А потом они заговорили. Все сразу. Хором. Их голоса слились в один — ровный, монотонный, лишённый каких-либо интонаций. Ни страха, ни радости, ни сожаления. Только слова, произносимые с пугающей, механической чёткостью. — Да, господин, — сказали они, и их голоса прозвучали, как эхо в пустом храме. — Мы расскажем всё. О своих грехах. О связях с Плутосом. Их улыбки стали шире. Одинаковые. Безумные. Жуткие. Клавдий, лежавший в груде обломков, смотрел на это и не верил своим глазам. Его люди, его союзники, его посетители — все они стояли, как марионетки, и их лица сияли той самой блаженной, пустой улыбкой. — Что... что ты с ними сделал? — прохрипел он, пытаясь отползти. Кровь текла из его рта, из носа, из ушей — внутренности были раздавлены, и каждое движение отдавалось адской болью. — Ты... ты монстр... Рю не ответил. Он подошёл к нему, перешагивая через трупы, через лужи крови, через осколки разбитой посуды. Его сапоги оставляли за собой кровавые следы. Клавдий, пятясь, упёрся спиной в стену. Дальше было некуда. — Ты... ты... — прохрипел он, и из его рта хлынула новая струя крови. Рю схватил его за горло. Пальцы, всё ещё покрытые засохшей кровью, сомкнулись вокруг шеи, и Клавдий, даже не пытаясь сопротивляться, замер. Его глаза, полные ужаса, смотрели в алые огни, и в них, постепенно, ужас угасал. — Зачем? — спросил Рю, и его голос был спокоен. — Зачем вы всё это делаете? — П-приказ... — голос Клавдия стал ровным, безжизненным. Его глаза, ещё секунду назад полные страха, стали пустыми. Красный цвет залил радужки, и на его лице, залитом кровью, появилась та же жуткая, блаженная улыбка. — Приказ бога Плутоса. Он сказал... оскорбили его честь... нужно расширить влияние... контроль над кварталами... — Кто ещё распространяет слухи? — спросил Рю. — Я... и другие... в барах... — голос Клавдия стал механическим, каждое слово падало, как камень, с одинаковой громкостью и интонацией. — «Сияние Рубина», «Кристальный Зал», «Чёрный Оникс», «Золотой Ключ». Мы получаем приказы от столпов. Мы выполняем. Мы распространяем слухи. Мы запугиваем. Мы подкупаем. — А девушки? — Рю кивнул в сторону стойки, за которой сжались официантки. — Кто они? — Рабыни... — голос Клавдия стал тише, но не потерял своей механической чёткости. — Купленные у работорговцев. Или дочери тех, кто проиграл в азартные игры. В наших барах. Ожерелья... это ошейники. Магические. Они отслеживают местонахождение. И наказывают. Током. Болью. Если девушка пытается сбежать или не подчиняется. — Как их снять? — спросил Рю. — Ключ у меня, — ответил Клавдий. — В сейфе. За барной стойкой. Код — два оборота влево, один вправо, три влево. Рю кивнул. Он опустил Клавдия на пол, но не отпустил. Его пальцы всё ещё сжимали шею. — Ты расскажешь всё семьям Астреи, Мио и Ганеши, — сказал он. — Всё, что знаешь. О слухах. О рабстве. О приказах Плутоса. О других барах. О других столпах. Ты расскажешь им имена, даты, места. Всё. — Да... господин... — прошептал Клавдий, и его улыбка стала ещё шире, ещё более жуткой. — Я расскажу всё. — После этого всего ты попросишь щелкнуть пальцами, и когда они щёлкнут пальцами, — добавил Рю, — ты очнёшься. И не вспомнишь ничего, что говорил, кто это сделал. И что ты решил сам во всём признаться. — Да... господин... — повторил Клавдий, и его глаза, красные, пустые, смотрели в потолок. Рю отпустил его. Клавдий рухнул на колени, но не потерял сознания. Он стоял на четвереньках, и его голова висела, как у сломанной куклы, а на лице всё ещё сияла та самая жуткая, блаженная улыбка. Рю повернулся к остальным. Посетители, застывшие у стен, смотрели на него. Их глаза были красными, на лицах — одинаковые, восковые улыбки. — Вы все будете ждать здесь, — сказал Рю. — Когда придут семьи Астреи и Мио, вы откроете дверь и впустите их. Вы расскажете им всё. Вы будете сотрудничать. Вы будете говорить правду. — Да, господин, — ответили они хором, и их голоса, ровные, механические, слились в один. — Мы будем ждать. Мы откроем дверь. Мы расскажем всё. Мы будем сотрудничать. Мы будем говорить правду. Рю повернулся к стойке. Кровь хлюпала под его сапогами, и каждый шаг отдавался в тишине, которая воцарилась в зале после того, как стихли крики. Девушки, забившиеся в угол за барной стойкой, смотрели на него. Их глаза были широко раскрыты, зрачки расширены, а лица — бледны, как полотно. Блондинка, барменша, дрожала так сильно, что её зубы стучали, издавая сухой, нервный перестук, похожий на звук падающих костяшек домино. Её руки, ещё недавно такие уверенные, сейчас судорожно сжимали край стойки, и пальцы её побелели до синевы. Рядом с ней, прижавшись плечом к плечу, сидели другие девушки — рыжеволосая с веснушками на носу, брюнетка с длинной косой, ещё две, чьи лица скрывали тени. Они вжались друг в друга, словно пытаясь стать единым целым, маленьким, незаметным, несуществующим. Их дыхание было прерывистым, и кое-кто из них тихо всхлипывал, уткнувшись в плечо соседки. Рю подошёл ближе. Его фигура, высокая, залитая чужой кровью, нависала над ними, и девушки ещё сильнее сжались, ожидая... чего? Удара? Смерти? Ещё одного кошмара? Он медленно, очень медленно опустился на одно колено, стараясь не делать резких движений. Кровь на его одежде уже начала подсыхать, стягивая кожу, но он не обращал на это внимания. Теперь он был на их уровне — не выше, не опаснее. Просто человек. Просто тот, кто пришёл помочь. — Всё хорошо, — сказал Рю, и его голос, обычно такой холодный и ровный, сейчас стал мягче, почти нежным. — Я не причиню вам вреда. Девушки не ответили. Они смотрели на него, и в их глазах, расширенных, влажных, застыли слёзы — не благодарности, нет, ещё не благодарности. Страха. Неверия. Надежды, которая боялась родиться. — Вы будете в безопасности, — продолжил Рю, и его слова падали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами. — Скоро сюда придут семьи Астреи и Мио. Вы слышали о них? О богинях справедливости? Блондинка кивнула, едва заметно. Её губы дрожали. — Они помогут вам, — сказал Рю. — Вернут домой. К семьям. К тем, кто вас ждёт. — Д-домой? — прошептала рыжеволосая, и её голос сорвался. — Мы... мы можем вернуться домой? — Да, — ответил Рю. — Обещаю. Слёзы, которые девушки сдерживали, хлынули рекой. Блондинка разрыдалась первой, закрыв лицо руками. Её плечи сотрясались, и из груди вырывались глухие, сдавленные рыдания. За ней — остальные. Кто-то плакал тихо, уткнувшись в колени, кто-то, наоборот, громко, взахлёб, словно выплакивая все те месяцы, а может, и годы, что они провели в этом аду. — Тише, тише, — сказал Рю, и его голос был таким же мягким, как тогда, когда он успокаивал Харухиме. — Всё позади. Он ждал. Не торопил. Не говорил лишних слов. Просто стоял на колене и смотрел на них, давая выплакаться, давая выпустить ту боль, что копилась внутри. Минута. Две. Три. Наконец, когда рыдания стихли, а всхлипы стали реже, блондинка подняла на него глаза. Красные, опухшие, но в них уже не было того животного ужаса, что был минуту назад. — Спасибо... — прошептала она, и её голос был едва слышен. — Спасибо вам... — Не за что, — ответил Рю. — Я делаю свою работу. Он помолчал, давая им время успокоиться окончательно. Потом сказал: — Я должен стереть вам память. О том, кто вас спас. Девушки замерли. Их лица снова побледнели. — Это не больно, — поспешил добавить Рю. — Вы забудете только меня. Только этот момент. Ничего больше. Ваши семьи, ваши дома, ваши имена — всё останется. — А... а вы? — спросила брюнетка, и её голос дрожал. — Мы забудем вас? — Да, — кивнул Рю. — Вы не вспомните, кто это сделал. Но вы вспомните, что кто-то пришёл. Что кто-то помог. Этого достаточно. Девушки переглянулись. В их глазах читалась борьба — страх перед неизвестным и желание забыть этот кошмар. — А если мы не хотим забывать? — вдруг спросила рыжеволосая, и её голос был твёрже, чем у остальных. — Если мы хотим помнить? О том, что есть такие люди? Что мы не одни? Рю посмотрел на неё. В его алых глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Это опасно, — сказал он. — Для вас. Для ваших семей. Те, кто делает такие вещи, не любят, когда о них помнят. — Но вы... вы же их не боитесь? — спросила блондинка, и в её голосе появились нотки, которых Рю не слышал раньше. Надежда. — Нет, — ответил Рю. — Я наёмник. Мне платят за то, чтобы я не боялся. Девушки снова переглянулись. Блондинка первой кивнула. — Я согласна, — сказала она. — Стирайте. Остальные, помедлив, тоже кивнули. — Я согласна. — И я. — Да... Рю слегка склонил голову — коротко, почти незаметно, но этот жест был полон признательности. Благодарности за доверие. За понимание. За то, что они не стали спорить. — Спасибо, — сказал он. — За понимание. За сотрудничество. Он протянул руку. Его пальцы, всё ещё покрытые засохшей кровью, замерли в воздухе. — Смотрите на меня, — сказал он, и его голос стал тише, почти шёпотом. Девушки посмотрели. Их глаза, ещё секунду назад полные слёз и надежды, стали красными — ровно на мгновение. А потом веки их отяжелели, и они, мягко, без боли, просто уснули, привалившись друг к другу. Блондинка уткнулась в плечо рыжеволосой, та — в плечо брюнетки. Их дыхание стало ровным, спокойным, и на лицах, наконец, появилось выражение, которое трудно было назвать иначе, чем «покой». Рю поднялся. — Простите, — тихо сказал он. — Если бы был другой способ... Он не договорил. Развернулся и направился к выходу. Кровь хлюпала под его сапогами, но он не обращал внимания. Он шёл, и его алые глаза, горевшие в тени капюшона, смотрели вперёд. На дверь. На свободу. На новый день. Он открыл дверь и вышел на улицу, где его уже ждали двое охранников. Они стояли неподвижно, с блаженными улыбками на лицах, и их красные глаза светились в сумерках, как два уголька. — Вы отправитесь в резиденцию Астреи и Мио, — приказал Рю. — Расскажете им всё. О слухах, о рабстве, о Клавдии. Скажете, чтобы они позаботились о девушках. И когда они щёлкнут пальцами — вы очнётесь. — Да, господин, — ответили они хором, и их голоса звучали механически, как у заводных кукол. Они развернулись и зашагали в сторону юго-запада, туда, где находился «Сад Звёздной Пыли» — резиденция Астреи. Их шаги были ровными, спокойными, и в их походке не было ничего, что выдавало бы в них марионеток. Только глаза — красные, горящие, — говорили о том, что они больше не принадлежат себе. Рю проводил их взглядом, потом посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в багровые тона — те самые, что были под цвет его доспехов. Город жил своей привычной жизнью: где-то вдалеке слышались крики торговцев, звон монет, смех детей. Никто не знал, что только что произошло в «Золотом Гоблете». Никто не знал, что сегодняшняя ночь изменит всё. В Эросион, — подумал Рю. — Нужно купить сладости для детей. И ингредиенты для обещания. Он двинулся в сторону рынка, и его алые глаза, горевшие в тени капюшона, смотрели вперёд. На новые проблемы. На новые решения. На новую надежду. А за его спиной, в «Золотом Гоблете», лежали мёртвые, застыли живые, и в воздухе всё ещё витал запах крови, который не выветрится ещё очень долго. И, возможно, никогда. Часть 4. Семья правосудия В это время на юго-западной части Орарио, где располагалось величественное поместье под названием «Сад Звёздной Пыли», царила атмосфера спокойствия и уюта, которая, впрочем, не могла скрыть того факта, что здесь обитали две богини справедливости и их дети — те, кто вершил правосудие в городе, где правосудие часто продавалось за золото. Поместье имело строгую неоклассическую архитектуру из светлого камня и золотистых панелей, гармонично переплетающуюся с буйством природы. Массивные колонны и прямоугольные окна придавали фасаду монументальность, а стеклянный купол оранжереи наполнял внутренние залы естественным светом. На центральной стене сиял золотой герб с весами и стилизованным мечом в лавровом венке, подчёркивая высокий статус владельцев. С крыши и карнизов каскадами спускался густой зелёный мох и вьющаяся растительность, словно природа постепенно поглощала строгие линии здания. На переднем плане пышные кусты с розовыми и фиолетовыми цветами контрастировали с насыщенной зеленью и небом. Внутри, в парадном зале, где строгая аристократическая атмосфера сочеталась с уютом и культурным блеском, собрались все члены семьи, празднуя вчерашний день и отдыхая после патрулирования. Стены в глубоких тёмных тонах были украшены лепниной и панелями с растительным орнаментом, а пол покрывал бордовый ковёр с золотыми узорами, создававший эффект парадной дорожки. Справа возвышался массивный камин серого цвета, служивший центром композиции. В глубине залы стоял рояль из полированного дерева с открытой крышкой, намёк на музыкальные вечера и высокий статус хозяев. Вдоль панорамных окон расположились изящные диваны с золочёными ножками и винные кофейные столики, а мягкий дневной свет, проникающий сквозь огромные окна, контрастировал с мрачными стенами. Живые растения в массивных вазах и свежие цветы на тумбах оживляли строгий интерьер, а узкие коридоры и арочные проёмы вдали создавали ощущение глубины и сложной планировки. За белым столом у окна сидели две богини, спокойно попивая чай и наслаждаясь редким днём без происшествий. Астрея, в белом платье с золотым поясом, её каштановые волосы были собраны в простую, но элегантную причёску. Глаза цвета индиго, обычно внимательные и серьёзные, сейчас были полуприкрыты в лёгкой задумчивости. Мио, в нежно-лавандовом платье, с длинными волосами, струящимися по плечам, теребила край рукава — привычка, которая выдавала её волнение, даже когда она пыталась казаться спокойной. — Ты слышала? — спросила Астрея, отставляя чашку. — Чемпион отказался вступать в семьи Геры и Зевса. — Слышала, — кивнула Мио, и её голубые глаза, обычно такие мягкие, расширились. — Я до сих пор не могу поверить. Отказать Гере? Лично? Это... это безумие. — Или мудрость, — заметила Астрея, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Он показал, что его не купить. И не запугать. — Говорят, он отказал не только им, — добавила Мио, понижая голос. — Фрея приглашала его к себе домой, а не в свою семью. Представляешь? Она не хотела, чтобы он просто был членом её семьи. Она хотела... большего. — А Лилит и Инари? — спросила Астрея, и её бровь поползла вверх. — Предлагали ему самые выгодные сделки, — ответила Мио. — Деньги, власть, связи. Даже место капитана в семье Лилит. Он отказался. — Афродита и Иштар, — продолжила Астрея, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «любопытство», — говорят, использовали своё очарование. Вдвоём. И он тоже отказал им. — Отказал, — кивнула Мио, и её щёки слегка порозовели. — Но при этом принял дружбу Кагуи Ооцуцуки, Афуреи и Мии Асамы. Представляешь? Он не хочет быть частью семьи, но готов быть другом. — Это многое говорит о нём, — тихо сказала Астрея, и её глаза цвета индиго задумчиво блеснули. — Он не ищет выгоды. Он ищет... равных. — Или просто не хочет связывать себя обязательствами, — заметила Мио, но в её голосе не было осуждения. — В любом случае, он поступил мудро. И храбро. — Храбро, — согласилась Астрея. — Очень храбро. За соседним столиком, где сидели их руководители и капитаны, разговор был куда более оживлённым. Куруми Токисаки, в облегающем чёрном корсете с золотой шнуровкой и пышной красно-чёрной юбке — сидела, откинувшись на спинку кресла, и её гетерохромные глаза — правый ярко-красный, левый — золотой циферблат часов — горели интересом. — Представляешь, Кагуя, — говорила она, обращаясь к Кагуе Годзёно, которая сидела напротив в малиновом кимоно. — Он ещё и алхимик! И лекарь! И массаж умеет делать! — И кузнец, — добавила Кагуя, и её длинные чёрные волос колыхнулись. Её голос, обычно такой спокойный, сейчас стал игривым, почти кокетливым. — Доспехи себе сам ковал. Говорят, с помощью какого-то старого дворфа, который в отставке. — А ещё у него не было учителей, — мечтательно вздохнула Куруми, закатывая глаза. — Он всему научился сам. В бою. По книгам. Это... это же просто невероятно! — Невероятно, — согласилась Кагуя, и её ярко-розовые глаза, яркие, как спелая малина, засияли. — Я жалею, что не пошла на собрание после турнира. Говорят, он там был... и все богини на него смотрели. — И не только смотрели, — хихикнула Куруми, понижая голос. — Афродита и Иштар, говорят, сами ему предлагали лучших женщин и себя. Кагуя подалась вперёд, и её голос стал тише, почти интимным. — А я бы с ним просто поговорила, — сказала она, и в её глазах зажёгся озорной огонёк. — Наедине. Без богинь. Без свидетелей. Представляешь, как интересно было бы узнать его секреты? Куруми захихикала, прикрывая рот ладошкой. — Осторожнее, Кагуя, — сказала она, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «предупреждение». — А то тоже долгое время не сможешь нормально ходить. Как те восемь женщин. Астрея, сидевшая за столом, поперхнулась чаем. Мио, сидевшая рядом, тоже закашлялась, и её лицо стало пунцовым. — Куруми! — воскликнула Мио, вытирая губы салфеткой. — Что за выражения?! — А что? — невинно захлопала глазами Куруми. — Я просто предупредила подругу. А то мало ли. Кагуя, ничуть не смутившись, рассмеялась. Её смех, звонкий, мелодичный, разнёсся по залу. А потом, наклонившись к Куруми, она прошептала ей на ухо, но достаточно громко, чтобы слышали обе богини: — Тебе тоже стоит быть осторожнее, Куруми. А то, глядишь, и ты пополнишь список тех восьми женщин. И тогда мы обе не сможем ходить — ты от него, а я от смеха. Куруми поперхнулась своим чаем. Её лицо, обычно такое уверенное, стало красным, как помидор. — Кагуя! — возмутилась она, но в её голосе не было силы. Только смущение. Астрея и Мио, которые только начали успокаиваться, снова поперхнулись. Мио закашлялась так сильно, что чуть не уронила чашку. Астрея прижала салфетку к губам, и её щёки, обычно такие бледные, стали пунцовыми. — Вы... вы обе... — начала Астрея, но не смогла закончить. — Невыносимы, — закончила за неё Мио, вытирая пролитый чай. Кагуя и Куруми переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись. Их смех, звонкий, заразительный, разнёсся по залу, и даже самые серьёзные лица вокруг невольно смягчились. — Ладно, — сказала наконец Астрея, отставляя чашку. — Хватит. У нас ещё есть дела поважнее, чем обсуждать... его выносливость. — Конечно, богиня, — улыбнулась Кагуя, но в её глазах всё ещё плясали озорные искорки. Куруми тоже кивнула, но её улыбка была не менее загадочной. А Мио, вздохнув, прошептала: — Кто ни будь, дайте мне сил... Рядом с Куруми, на отдельном стуле, сидела Тобиичи Оригами, её вице-капитан. Стройная девушка с короткой серебристо-белой причёской-каре, идеально обрамляющей её лицо. Несколько тонких прядей спадали на лоб, а сбоку виднелась характерная голубая заколка в форме параллельных линий. Её большие, выразительные глаза ярко-голубого цвета смотрели спокойно и немного отстранённо. На ней была белая блузка с длинными рукавами и чёрным воротником, украшенным двумя синими кристалловидными значками, поверх — приталенный серый жилет с чёрной вертикальной вставкой. Короткая синяя плиссированная юбка подчёркивала стройные ноги. — О нём почти ничего не известно, — сказала Оригами своим ровным, бесцветным голосом. — Без Фалны. Без семьи. Без прошлого. Такие люди опасны. Потому что их нельзя контролировать. — Оригами, ты всегда такая серьёзная, — усмехнулась Куруми, подмигивая. — Расслабься. Может, он и правда опасный. Но интересный же! — Интересный, — эхом отозвалась Оригами, и её губы дрогнули в улыбке. За другим столом, где шла азартная игра, царило куда более оживлённое веселье. Рю Лайон, эльфийка-воительница в длинном зелёном плаще и белой приталенной безрукавке, сидела, скрестив ноги, и с видом бывалого игрока раздавала карты. Её бирюзовые глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели азартом, а светлые золотистые волосы, выбившиеся из-под капюшона, то и дело падали на лицо, но она отмахивалась от них с видом заправского картёжника. — Так, — говорила она, тасуя колоду с такой ловкостью, что карты мелькали в воздухе, как живые. — Сейчас я покажу вам, как делаются комбинации в покере. Смотрите и учитесь. Раз, два, три — и вуаля! Она разложила карты веером на столе. На них была пара двоек и три совершенно не связанные между собой карты. Лира, миниатюрная девушка-паллум с короткими розовыми волосами и задорной улыбкой, сидела напротив, уперев руки в бока. На ней был белый укороченный топ с шейным платком и бордовая юбка-пояс поверх тёмных шорт. Её голос был грубоватым, прямолинейным и откровенным — такой голос бывает у тех, кто привык командовать, но не ради власти, а потому что просто не умеет иначе. — Слушай, Рю, — сказала она, тыкая пальцем в разложенные карты. — Это не «комбинация», это просто набор карт. Вот если у тебя есть каре, или стрит-флеш — это комбинация. А у тебя — пара и мусор. Причём мусор настолько мусорный, что его даже на удобрения пускать жалко. — Пара — это тоже комбинация! — возразила Рю Лайон, но в её голосе слышалось сомнение. — И вообще, это стратегический ход! Я проверяю, насколько вы внимательны! — Пара — это комбинация для новичков, — усмехнулась Незе Ранкетт, девушка-оборотень со светлыми волосами, одетая легко, почти небрежно. Она сидела, положив ногу на ногу, и в её позе чувствовалась такая расслабленность, будто она играла в покер с рождения и ни разу не проигрывала. — Ты, Рю, сможешь нас обыграть лет через десять. Если мы все эти десять лет будем играть одной левой. — А я и сейчас могу! — упрямо сказала Рю Лайон, сдавая карты, но её пальцы слегка дрожали. Искра Бра, амазонка с красивой, гладкой тёмной кожей и точёными, но мягкими чертами лица, поддержала Незе, улыбнувшись своей знающей, спокойной улыбкой. Её проницательные тёмно-синие глаза блестели лёгким сиянием, а в уголках губ затаилась хитринка. — Рю, не позорься, — сказала она, поправляя красный тканевый чокер на шее. — Признай поражение. Это благородно. Даже великие воины иногда проигрывают. Но не в карты, а в битвах. В карты они проигрывают постоянно. — Ни за что! — воскликнула Рю Лайон, и все засмеялись. Смех был заразительным, тёплым, почти домашним. Даже те, кто не играл, обернулись и улыбнулись. Искра, отсмеявшись, перевела взгляд на Лиру и подмигнула. — Слушай, Лира, — сказала она, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «дружеская насмешка». — Ты у нас прямо «прекрасная мама». За всеми присматриваешь, всех воспитываешь. Финну с тобой очень повезло. Если он, конечно, когда-нибудь сделает тебе предложение. Лира ухмыльнулась. Её лицо, обычно такое веселое и хитрое, стало ещё веселее и хитрее. — Он сделает, — уверенно сказала она. — Скоро. Очень скоро. Я чувствую. — Ты так говоришь уже пару лет, — заметила Незе, сдавая карты. — А он всё бегает. — Бегает, — согласилась Лира, и её улыбка стала загадочной. — Но куда он денется? Я настойчивая. Я ему уже девять раз предложение делала. И один раз даже пожаловалась ему лично на его постоянные отказы. — И что он? — спросила Рю Лайон, забыв о своих картах. — Он покраснел, — ответила Лира, и в её голосе слышалось торжество. — Потом сказал, что ему нужно подумать. И убежал. С тех пор он всячески избегает меня. Но я его не виню. Знаете, каково это — осознавать, что такая красавица, как я, выбрала именно тебя? Все засмеялись. Даже те, кто не играл, покатывались со смеху. Мио, сидевшая за столом, прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться слишком громко. Астрея улыбнулась, покачивая головой. — Лира, ты неисправима, — сказала Искра, вытирая выступившие слёзы. — Но Финну действительно повезло. Если он, конечно, когда-нибудь перестанет от тебя убегать. — Он перестанет, — твёрдо сказала Лира. — Когда поймёт, что от судьбы не убежишь. А я — его судьба. — Или его самый страшный кошмар, — хихикнула Незе. — Одно и то же, — парировала Лира, и все снова засмеялись. А Рю Лайон, воспользовавшись моментом, тихонько поменяла две карты в своей колоде. Но Лира, заметив это краем глаза, легонько стукнула её по руке. — Ай! — вскрикнула эльфийка. — Не жульничай, — строго сказала Лира. — Иначе я расскажу Финну, как ты на прошлой неделе пыталась подглядеть за амазонками в бане. — Я не подглядывала! — возмутилась Рю Лайон, но её щёки стали пунцовыми. — Я просто... проходила мимо! — Конечно, проходила, — усмехнулась Искра. — Пять раз туда и пять раз обратно. Смех стал ещё громче. Даже одна девушка, с тёмными как ночь волосами, которая обычно держалась в стороне, чуть заметно улыбнулась. Кагуя Ямай, сидевшая чуть поодаль, жестикулировала слишком театрально, произнося пафосные фразы с таким пафосом, что, казалось, вот-вот взлетит. На ней была белая блузка с длинными рукавами и пышными оборками вдоль пуговиц, дополненная красным галстуком-бабочкой в клетку. Поверх — тёмно-синяя жилетка в стиле корсета с вертикальной шнуровкой по бокам и декоративными рюшами. Короткие тёмные шорты с ажурной каймой по краю и красный кожаный ремень с заклёпками и серебристыми цепями придавали её образу дерзкий акцент. — Achtung! — воскликнула Кагуя, вскидывая руку. — Сегодня, в этой священной битве умов, я, Кагуя Ямай, носительница Schwarzer Sturm, одержу победу над самой судьбой! Vollkommen! Она эффектно выложила карты на стол — и тут же её лицо вытянулось. Комбинация оказалась даже хуже, чем в прошлый раз. — Was ist das?! — закричала она, хватаясь за голову. — Этого не может быть! Моя стратегия безупречна! Unmöglich! — Сестра, — раздался монотонный голос Юдзуру Ямай, которая сидела рядом, поджав ноги. На ней была чёрная облегающая водолазка с тонкой вертикальной полоской, украшенная жемчужным ожерельем на воротнике, и высокая длинная юбка насыщенного горчично-жёлтого цвета. — Констатация факта: ты проиграла уже семь игр подряд. Прогноз на восьмую — аналогичный. Niederlage неизбежна. — Это была стратегическая жертва! — воскликнула Кагуя, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Verzeihung! Я просто проверяла вашу бдительность! Abfindung! — Кагуя, — вздохнула Юдзуру, — твои непонятные слова становятся хуже с каждым проигрышем. Schade. — Nein! — Кагуя вскочила, опрокинув стул. — Feuer! Я ещё покажу вам, на что способна настоящая Überlegenheit! Казамачи Ямай, старшая из сестёр, сидела, откинувшись на спинку кресла, и наблюдала за младшей с лёгкой, снисходительной улыбкой. Она была копией младших сестёр — с длинными густыми волосами насыщенного персиково-оранжевого цвета и большими ярко-голубыми глазами — но её фигура была... более впечатляющей. На ней был классический блейзер тёмно-синего цвета с белой окантовкой по краям, под которым виднелась белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, и короткая синяя плиссированная юбка. Многие в комнате то и дело косились на неё, и не потому, что она была красивой (хотя и это тоже), а потому, что её грудь, которую в шутку называли «Королевой Арбузов», с трудом удерживалась бедной рубашкой. Пуговицы, казалось, молили о пощаде, ткань натягивалась до предела, и каждый вдох Казамачи был маленьким спектаклем на грани катастрофы. — Казамачи, — не выдержала Искра, откладывая карты, — как тебе удаётся... ну, это... вымахать такое? Это вообще законно? — Природа, — меланхолично ответила Казамачи, поправляя воротник. — И хорошая генетика. Юдзуру и Кагуя просто не повезло, но они тоже скоро будут такими. — Констатация факта: нам не повезло, — кивнула Юдзуру, даже не поднимая глаз, и тихонько вздохнула. — Verflucht! — выкрикнула Кагуя. — Не напоминайте! Казамачи рассмеялась, и её смех, грудной, заразительный, заставил даже самых угрюмых членов семьи улыбнуться. — Сёстры, — сказала она, складывая карты веером, — смотрите и учитесь. Это, — она выложила на стол пять карт, — называется «флеш-рояль». Самая мощная комбинация в покере. Она сделала победную позу, и её длинные волосы взметнулись. В этот момент одна из пуговиц на её рубашке жалобно скрипнула, и все, кто был в комнате, замерли. Но пуговица, к счастью, выдержала. — Gott sei dank! — выдохнула Кагуя. — Жаль вас, — добавила Казамачи, оглядывая проигравших. — Но я очень хочу встретиться с самим «Дьяволом»! С чемпионом! Как жаль, что я не пошла на турнир! Я всегда участвую во всех событиях! А тут — патрулирование! Она вздохнула с такой драматичностью, что даже Астрея, сидевшая за столом, покачала головой. — Я хочу бросить ему вызов! — продолжила Казамачи, и её глаза загорелись азартом. — В битве! В скорости! В разных играх! Особенно в настольном теннисе, танцах и даже в армрестлинге! Говорят, он ловкий и сильный, а я... — А ты — «Королева Тайфуна», — усмехнулась Незе. — Мы помним. — Именно! — гордо кивнула Казамачи. — Мои навыки ветра делают меня одной из самых быстрых во всём Орарио. И в танцах мне нет равных. А в армрестлинге... ну, там уже чистая сила, но я надеюсь на удачу! Все присутствующие обменялись натянутыми улыбками. Знали они эту «Королеву Тайфуна». Знали, что её скорость действительно пугающая, и если она решит бросить вызов, то даже Багровому Дьяволу придётся попотеть. Особенно в танцах — Казамачи могла кружиться так, что у зрителей закладывало уши. — Ты в теннисе бог, — заметила Лира, — потому что ты играешь только с нами, а мы тебе поддаёмся. — Не поддаётесь, а проигрываете закономерно! — парировала Казамачи. — Но с ним... с ним было бы интересно. Представляете: «Багровый Дьявол» против «Королевы Тайфуна»! Зрители были бы в восторге! — А если он откажется? — спросила Мио. — Не откажется, — уверенно ответила Казамачи. — Я его уговорю. Selbstvertrauen — это моё второе имя. — Твоё второе имя — «Королева Арбузов», — фыркнула Кагуя. — Или «Ураганная Грудь». — Halt die Klappe, сестрёнка, — улыбнулась Казамачи, и её улыбка стала лукавой. — А то расскажу всем, как ты в прошлом году в погоне за ворами ворвалась в мужскую раздевалку. Кагуя побледнела. — Не смей! — прошипела она. — И как ты оттуда вылетела, — продолжила Казамачи, не обращая внимания на её протесты, — намного быстрее, чем любой авантюрист третьего уровня. Я такого ускорения даже у себя не видела. Wunderbar! Все засмеялись. Даже самые серьёзные лица в комнате не удержались от улыбок. А Кагуя, закрыв лицо руками, сползла под стол. — Verzeihung, — прошептала она. — Verzeihung... — Ничего, сестрёнка, — Казамачи погладила её по голове, и её голос стал мягче. — В следующий раз думай, прежде чем врываться. А с «Дьяволом» я разберусь сама. — Только не проиграй, — донёсся из-под стола приглушённый голос Кагуи. — Не проиграю, — уверенно сказала Казамачи. — Или проиграю. Но будет весело. Она подмигнула, и все снова засмеялись. — Мне тоже жаль, — вздохнула Лира, отодвигая свои карты. — Но патрулировать нужно было. А он, говорят, там такое устроил... — Устроил, — кивнула Незе. — Весь город только об этом и говорит. На красном диване, у окна, сидела пара девушек, пивших чай и обсуждавших последние новости. Аста Нок, с длинными каштановыми волосами, собранными так, что они мягко спадали на спину, сидела, задумчиво глядя в окно. На ней был наряд глубокого бирюзового цвета с высоким воротником. Рядом с ней, в элегантном платье цвета слоновой кости и оранжевом жилете-болеро, сидела Марью Ридж, чьи длинные густые волосы приглушённого сине-серого оттенка были уложены мягкими волнами. Её бирюзовые глаза излучали доброту и спокойствие. — Слышала, он ещё и алхимик, — тихо сказала Марью, отпивая чай. — Говорят, зелья у него получаются лучше, чем у многих профессионалов. — Неудивительно, — ответила Аста. — Если он столько всего умеет, почему бы и нет? На кресле у камина сидела Селти Срова, читая толстую книгу в кожаном переплёте. Её лицо было сосредоточенным, и она, не поднимая головы, сказала: — Я перечитала сотни книг. Нигде нет упоминаний о «красном тумане». Ни в древних свитках, ни в летописях, ни в бестиариях. Этого просто не существует. Но богини говорят, что видели это своими глазами. Это... не укладывается в голове. Рядом с Селти, развалившись в кресле, пила спиртное Ниа Хонджо, советник семьи Мио. Короткие пепельно-серые волосы и бирюзовые глаза, полные энергии, выдавали в ней человека, который не привык скучать. — Сел-тян, расслабься! — воскликнула Ниа, отставляя бокал. — Когда встретишь этого Рю-чана, сама у него спросишь! Другого Рю-чана, не нашу. Он тебе всё расскажет! — Ния, ты пьёшь в середине дня, — заметила Мио, сидевшая за столом, и в её голосе слышался лёгкий упрёк. — Всё хорошо, Мио-чан! — отмахнулась Ниа, и её голос стал игривым. — Я трезвая! Я просто оплакиваю свою лучшую подругу и неимение лучшую собутыльницу Локи-чан! Представляешь, она поставила против «Багрового Дьявола» тридцать миллионов валис! И проиграла! А теперь три месяца не будет пить! Три месяца! По залу прокатился лёгкий смех. Даже Астрея, обычно такая серьёзная, не удержалась от улыбки. — Локи всегда была азартной, — сказала она. — Но чтобы так... — Она теперь сок пьёт, — добавила Мио, и в её голосе слышалось искреннее сочувствие. — Яблочный. С мятой. — Ужас, — выдохнула Ниа и, подняв бокал, провозгласила: — За Локи! Пусть её муки будут не напрасны! — За Локи! — подхватили несколько голосов. На противоположном диванчике, в тени высокой пальмы, сидела девушка, которая пила чай с такой грацией, что, казалось, сама королева позавидовала бы её манерам. Она сидела, подозрительно близко почти прижимаясь к другой девушке с зелёными волосами. Идзуми Мику, или же «Дива», как её называли за мягкий, завораживающий голос, сидела, выпрямив спину. Её длинные лавандовые волосы спускались ниже талии, гладкие, с лёгкими естественными волнами на концах. Чёлка была прямой, с несколькими прядями, обрамлявшими лицо. С правой стороны головы — маленький декоративный цветок-заколка жёлто-голубого цвета. Её большие, выразительные глаза серо-голубого оттенка с заметным блеском смотрели на мир с мягкой, немного игривой улыбкой. На ней было милое и слегка откровенное платье в стиле лоли-девочки: розовый приталенный жакет с короткими рукавами поверх тёмно-синего корсета с белой кружевной отделкой и золотой каймой, пышная многослойная фиолетовая юбка с белыми кружевными оборками. — Я не понимаю, — сказала Мику, и в её голосе, мягком и мелодичном, послышались нотки отвращения, — почему все так восхищаются этим мужчиной? Этим «Багровым Дьяволом»? Он как и все одинаковые. Грубые. Жестокие. Самовлюблённые. Все, кто слышал эти слова, знали её историю. Травма, полученная в детстве, оставила глубокий след, и Мику с трудом доверяла мужчинам. Даже тем, кто был достоин доверия. Алиса, капитан семьи Астреи, сидевшая в кресле у камина, отложила книгу и посмотрела на Мику. Её голос был мягким, но прямолинейным и откровенным. — Мику, — сказала она, — ты не можешь судить о человеке, не зная его. Сэр Санг, по слухам, очень хороший человек. И после вчерашнего турнира все истории о нём подтвердились. Он никого не убил. Только вывел из строя. Он не монстр. Мику отвернулась, но её щёки слегка покраснели. — Ладно, — пробормотала она. — Возможно... возможно, я поторопилась с выводами. Но тут же её лицо снова озарилось счастливой улыбкой, и она, прижавшись к девушке, сидевшей рядом, воскликнула: — Но это не значит, что я должна любить всех мужчин подряд! Нацуми, ты же понимаешь меня? Нацуми, девушка с длинными, пышными волосами ярко-мятного зелёного цвета, которые разметались вокруг головы роскошным водопадом, смотрела на Мику с выражением, в котором смешались страх, обожание и надежда на спасение. Её большие выразительные зелёные глаза были полуприкрыты, на щеках — лёгкий румянец. Из-под волос виднелся маленький белый меховой воротничок. На ней была тёмно-синяя куртка с золотыми пуговицами и белым меховым воротником, слегка расстёгнутая, под ней — чёрная майка с маленькими золотыми звёздочками, короткие бежевые шорты и длинные полосатые гольфы. Она пыталась вырваться из мёртвой хватки Мику, но ничего не выходило. — Мику... — прошептала Нацуми, — ты меня душишь... — Ой, прости! — Мику ослабила хватку, но не отпустила. — Просто ты такая тёплая и уютная! Рядом с ними сидели ещё две девочки того же возраста — Котори и Йошино. Котори, с длинными ярко-розовыми волосами, завязанными в два высоких хвостика с большими белыми бантами, и большими рубиново-красными глазами, смотрела на эту сцену с лёгкой укоризной. На ней был бежевый свитер с открытыми плечами, поверх — короткое тёмно-коричневое сарафанное платье с белой окантовкой и подтяжками, короткая плиссированная юбка и высокие полосатые гольфы. — Мику, — сказала Котори, и её голос был спокоен, но твёрд, — неподобающее поведение. Отпусти Нацуми. Она стукнула Мику по голове ладонью. Не больно, но ощутимо. — Ай! — Мику отпустила Нацуми и схватилась за голову. — Котори, ты злая! Но тут же её глаза блеснули, и она, схватив Котори за руку, притянула её к себе. — Ты тоже хочешь внимания? — промурлыкала она. — Я дам тебе внимания! — Пусти! — возмутилась Котори, но вырваться не смогла. Йошино, сидевшая рядом, смотрела на всё это с милой, застенчивой улыбкой. Её длинные волнистые голубые волосы, большие голубые глаза и кремовая широкополая шляпа с розовой лентой и большим бантом делали её похожей на фарфоровую куклу. На ней было лёгкое белое платье с розовыми рюшами и оборками по подолу. В руках она держала большую плюшевую игрушку-зайчика с розовыми ушами — Йошинона — который выглядел немного зловеще из-за большого красного глаза и улыбки. — Йошинон говорит, — произнесла Йошино своим тихим, нежным голосом, — что теперь Котори в лапах Мику. И что Нацуми выглядит измученной. Она приблизилась к Нацуми и, глядя на неё с сочувствием, спросила: — Нацуми, всё хорошо? Нацуми, смотревшая на Йошино, как на богиню милосердия и чистоты, открыла рот, чтобы ответить, но не успела. К ней протянули стакан воды. Нацуми подняла глаза. Девушка, протянувшая стакан, была невероятно красивой. Её длинные, очень объёмные золотисто-блондовые волосы ниспадали ниже тела, собраны в стильную причёску «оданго» — два пучка-булочки — с тёмно-синими лентами и украшениями в форме заячьих ушек. Её большие выразительные глаза имели тёплый золотисто-янтарный оттенок, а лицо выглядело милым, немного удивлённым и нежным. На ней было лёгкое голубое платье в стиле горничной с белыми рюшами, глубоким декольте и короткой пышной юбкой. — Мукуро, — прошептала Нацуми, принимая стакан. Котори, которая как-то умудрилась вырваться из медвежьей хватки Мику, смотрела на Мукуро с чувством зависти и полного сокрушительного поражения. Она перевела взгляд на свою собственную грудь, потом на грудь Мукуро, и её лицо стало кислым. — Природа, — прошептала она, — ты жестока. — Муку считает, — произнесла Мукуро, и её голос был сдержанным, но добрым, — что нужно пить больше воды. Это полезно. Она говорила о себе в третьем лице, называя себя «Муку». Нацуми взяла стакан, сделала глоток, и почувствовала, как холодная вода приносит облегчение. Котори и Нацуми снова положили руки на свою грудь, потом посмотрели на «дыни» Мукуро, и волна ледяной несправедливости захлестнула их. Мукуро была их ровесницей, так почему же у неё были эти ужасающие формы?! Глаза Мику блеснули. Она подскочила к Мукуро и, обняв её, прижалась щекой к её щеке. Их груди прижались друг к другу, и Мику, мурлыча, сказала: — Чтобы день был хорошим, нужно обниматься. Вот так. Мукуро, не поняв скрытого подтекста, кивнула и обняла Мику в ответ. — Муку согласна. Объятия — это приятно, — произнесла она своим сдержанным, но добрым голосом. — Но Муку никогда не слышала, что для хорошего дня нужно обниматься именно так. Это какой-то особый ритуал? Мику загадочно улыбнулась и, чуть отстранившись, заглянула ей в глаза. — Это древнее знание, — прошептала она. — Я прочитала в одной книге. Там говорилось, что если две девушки с большой грудью обнимутся, то их удача удваивается. А если у них обеих грудь большая — утраивается! Мукуро нахмурилась, пытаясь осмыслить услышанное. — Муку не знает такой книги. Это учебник по магии? Или по этикету? — Это книга... — Мику сделала паузу, и её улыбка стала ещё загадочнее, — о женской дружбе. Очень глубокая литература. Котори и Нацуми, наблюдавшие за этой сценой, переглянулись с выражением, в котором смешались сожаление, зависть и лёгкое отчаяние. — Она не понимает, — прошептала Нацуми. — Не понимает, — согласилась Котори. — И это, наверное, к лучшему. — Но почему я не могу так же просто обниматься? — добавила Нацуми, косясь на свою собственную грудь, а потом на «Королеву Тайфуна» и Мику. — Потому что для этого ритуала нужно иметь... соответствующие параметры, — вздохнула Котори. Мукуро, услышав их шёпот, повернулась и с искренним недоумением спросила: — Муку не понимает. Разве объятия зависят от параметров? Муку думала, что это просто жест привязанности. Мику рассмеялась и, снова прижавшись к Мукуро, промурлыкала: — О, это не просто объятия. Это магия. Магия женской солидарности. — Муку не знает такой магии, — честно призналась Мукуро. — Поэтому я тебя и учу, — улыбнулась Мику. — Когда-нибудь ты поймёшь всю глубину этой древней мудрости. Котори и Нацуми синхронно вздохнули. — Я бы тоже хотела понять, — прошептала Нацуми. — Не дождёшься, — буркнула Котори. В другой стороне, за большим накрытым столом, сидели две девушки. Вернее, одна из них сидела, а вторая — поглощала еду с такой скоростью, что у наблюдателей закружилась бы голова. Тока Ятогами, очаровательная девушка с очень длинными, роскошными волосами глубокого фиолетового оттенка, которые развевались на ветру, словно живые, жевала с такой скоростью, что её щёки раздувались, как у хомяка, готовящегося к зиме. Большие выразительные глаза ярко-фиолетового цвета были широко распахнуты от удовольствия, а на щеках играл лёгкий румянец. На ней было нежное и женственное платье: белая блузка с кружевным воротником и манжетами, поверх — светло-розовый плащ с длинными рукавами и большими пуговицами, и лёгкая пышная юбка голубовато-лавандового цвета. Перед ней стояла уже восьмая по счёту тарелка. Пустая. Абсолютно. Даже соус был вытерт кусочком хлеба. Рядом, на десертной стойке, аппетитно поблёскивал шоколадный торт с кремовыми розами, и Тока то и дело поглядывала на него с таким выражением, будто он был её главной целью в жизни. — Тока, — мягко упрекнула её Тенка, сидевшая рядом, — не спеши. Еда никуда не уйдёт. И торт тоже. Он не магический. — Но это очень вкусно, — ответила Тока, не переставая жевать. Её голос звучал немного невнятно из-за набитого рта, но Тенка, привыкшая к этому за многие годы, понимала каждое слово. — Очень-очень. Если бы еда могла убегать, я бы всё равно её догнала. Тенка легонько, почти незаметно улыбнулась — так, что заметили бы только те, кто знал её очень долго. Её короткие тёмные волосы и пронзительные глаза, казалось, видели всех насквозь, но сейчас в них мелькнула тень чего-то тёплого. Со стороны то и дело доносились приглушённые голоса: — Восьмая... она съела восьмую... куда это всё идёт? — У неё, наверное, второй желудок. Как у коровы. — Или портал в другое измерение. — Может, она просто голодная? — Она всегда голодная. — Тихо вы, — шикнула на всех Лира, но сама смотрела на Току с искренним восхищением. Тока, не обращая внимания на перешёптывания, потянулась к девятому блюду — большому пирогу с мясом. Но Тенка мягко, но твёрдо отодвинула его в сторону. — Сначала торт, — сказала она. — Ты его уже час караулишь. — Правда? — Тока посмотрела на торт, потом на сестру, и в её глазах загорелась благодарность. — Ты лучшая. — Знаю, — сухо ответила Тенка, но уголки её губ дрогнули. Она внимательно слушала, о чём говорят её товарищи, и её раздражало постоянное упоминание «Багрового Дьявола». Казалось, куда ни повернись — везде только о нём. — О нём говорят везде, — тихо сказала она, обращаясь скорее к себе. — В тавернах, на рынках, даже здесь. Неужели нет других тем? Например, о том, почему кошки всегда приземляются на лапы? Или о том, куда пропадают носки после стирки? — Есть, — ответила Тока, проглатывая очередной кусок торта. — Но они не такие интересные. И вообще, ты просто злишься, потому что он сильный. — Я не злюсь, — холодно ответила Тенка. — Меня раздражает ажиотаж. — Ага, — Тока отправила в рот ещё один кусок. — Поэтому ты уже полдня слушаешь о нём и даже не ушла. И если честно, у тебя кулаки сжимаются каждый раз, когда его имя произносят. Тенка посмотрела на свои руки. Кулаки действительно были сжаты. — Это просто привычка, — сказала она, разжимая пальцы. — И вообще, если я когда-нибудь встречу этого «Багрового», я устрою с ним драку. — Драку? — переспросила Тока, и её глаза расширились от удивления. — Ты? С чемпионом турнира? Ты же всегда говорила, что насилие — иногда не выход. — Это не насилие, — поправила Тенка, и её голос стал ещё холоднее. — Это воспитательная беседа с элементами рукопашного боя. — Тенка, ты невыносима, — вздохнула Тока, но в её голосе не было осуждения. — Я знаю, — ответила Тенка, и на этот раз её улыбка стала чуть заметнее. — Только не проиграй, — добавила Тока, доедая торт. — Не проиграю, — твёрдо сказала Тенка. — Или проиграю. Но он запомнит эту драку на всю жизнь. Тока хотела ответить, но в этот момент на столе появился новый пирог — с вишней и заварным кремом. И все её мысли тут же переключились на него. Тенка вздохнула, покачала головой и вернулась к наблюдению за залом. А в углу, за соседним столом, кто-то снова прошептал: — Девятая... она съела девятую... куда это всё идёт? — В никуда, — философски ответил другой голос. — В абсолютную пустоту. Как и наши надежды когда-либо понять этот мир. — Вы слишком драматичны, — заметила третья. — Она просто любит поесть. — Она любит поесть, — согласился первый. — Но это не объясняет, почему она всё ещё выглядит как модель с обложки журнала. — Генетика, — коротко ответила Тенка, даже не оборачиваясь. — И хороший метаболизм. — И отсутствие совести, — добавила Тока, доедая пирог. Все засмеялись, и даже самые серьёзные лица в комнате не удержались от улыбок. В этот момент в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Три удара — коротких, сухих, словно кто-то отбивал ритм похоронного марша. Все разговоры стихли мгновенно. Даже Тока, только что тянувшаяся за десятым пирожным, замерла с вилкой на полпути ко рту. Тишина стала плотной, почти осязаемой — такой, какая бывает перед грозой, когда небо уже почернело, а воздух застыл в предчувствии удара. — Войдите, — сказала Астрея, и её голос, спокойный, ровный, прозвучал в тишине, как удар колокола на пожаре. Дверь открылась. На пороге появилась одна из девушек, стоявших на страже. Её лицо было бледным, как полотно, глаза расширены, зрачки прыгали, словно она увидела призрака. Она дышала тяжело, прерывисто, и её руки, сжимавшие древко копья, дрожали. — Богини... — выдохнула она, и её голос сорвался. — Там... у ворот... двое... из семьи Плутоса. Астрея и Мио вскочили одновременно. Их лица, ещё минуту назад такие спокойные, стали жёсткими, как камень. Все девушки в зале замерли, и воздух, казалось, наполнился электричеством. — Что им нужно? — спросила Астрея, и её голос был холоден, как лезвие. — Они... они говорят, что пришли рассказать о своих грехах, — ответила девушка, и её голос дрожал. — И передать информацию о преступлениях. Они сказали, что их... господин... просил передать, чтобы мы позаботились о рабах. — О рабах? — переспросила Мио, и её голубые глаза, обычно такие мягкие, сузились. — Каких рабах? — Не знаю, богиня, — девушка покачала головой. — Они не сказали. Они... они странные. Жуткие. Куруми, сидевшая за столом, поднялась. Её гетерохромные глаза — правый ярко-красный, левый — золотой циферблат часов — смотрели на дверь с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «хищное любопытство». — Что значит «жуткие»? — спросила она, и её голос был низким, почти мурлыкающим. — У них... у них красные глаза, — ответила девушка, и её голос стал ещё тише. — И улыбки... одинаковые... как у кукол. И говорят... они говорят не как люди. Вместе. Словно у них один голос на двоих. По залу прокатился холодок. Кто-то поёжился, кто-то невольно оглянулся на окна, будто ожидая увидеть за ними ещё кого-то. Нацуми прижалась к Мику, и та, забыв о своей травме, обняла её в ответ. Котори сжала леденец так, что палочка хрустнула. Йошино прижала к груди Йошинона, и кукла, казалось, улыбнулась своей зловещей улыбкой. Мукуро встала, расправив плечи, и её голос, сдержанный, но твёрдый, прозвучал в тишине: — Муку считает, что это ловушка. Но Муку также считает, что мы должны быть готовы ко всему. — Согласна, — кивнула Астрея. Она повернулась к девушке. — Впусти их. В главный входной зал. Мы спустимся. — Но, богиня... — начала девушка. — Впусти, — повторила Астрея, и в её голосе не было сомнения. — И объяви тревогу. Пусть все будут готовы. Девушка кивнула и, развернувшись, побежала прочь. Её шаги, громкие, торопливые, затихли в глубине коридора. Астрея обвела взглядом зал. — Вы слышали, — сказала она, и её голос стал громче, торжественнее. — Все — к оружию. Мы спускаемся в главный зал. Будьте наготове. Что бы ни случилось, мы должны быть готовы к любому повороту. — Да, богиня! — ответили все хором. Астрея и Мио переглянулись. В их глазах читалось одно и то же: такого в их практике ещё не было. — Приготовьтесь, — сказала Астрея, и её голос стал громче, твёрже. — Объявляю тревогу. Всем быть наготове. Девушки, не сговариваясь, начали расходиться по своим местам. Кто-то потянулся к оружию, кто-то проверил заклинания, кто-то просто встал так, чтобы заслонить собой богинь. — Все за мной, — сказала Астрея и, не дожидаясь ответа, направилась к лестнице. Главный входной зал был просторным, с высокими потолками и массивными колоннами. Свет магических светильников, ровный, золотистый, падал на мраморный пол, создавая иллюзию спокойствия. Но спокойствия не было. Астрея и Мио стояли в центре, за ними — их капитаны и советники. Алиса — с мечом наголо, её лицо спокойно, но в глазах — напряжение. Куруми — с лёгкой, почти небрежной улыбкой, но её пальцы сжимали ружье и пистолет с такой силой, что побелели костяшки. Кагуя Годзёно — с малиновом кимоно и мантией развевающимся за спиной, и с катаной в руке. Оригами — с копьем, её лицо непроницаемо. Искра — с топором, её тёмная кожа блестела в свете ламп. Аста — со щитом, её каштановые волосы были собраны теперь в тугой пучок. Марью — с булавой в руке и готовая исцелять своих друзей. Селти — с книгой заклинаний в руках, её глаза, обычно такие спокойные, сейчас горели магическим огнём. Ния — с книгой как и Селти, её пепельно-серые волосы были растрёпаны, но в её позе чувствовалась уверенность. Тока и Тенка — с мечами, их лица были серьёзны, даже Тока перестала думать о еде. Котори и Йошино — с заклинаниями наготове, их глаза, обычно такие милые, сейчас были холодны. Нацуми — с посохом, её зелёные волосы развевались, словно от невидимого ветра. Мику — с кинжалами, её лавандовые волосы струились по плечам, а позади неё, едва заметно, мерцал призрачный орган. Мукуро — с алебардной, её золотистые волосы были собраны в хвост. И, конечно, сёстры Ямай — Кагуя с большим копьем, Юдзуру с маятников на цепи, Казамачи длинным мечом, который она держала с лёгкостью, пугающей для тех, кто знал, сколько весит эта сталь. Все они ждали. Шаги. Медленные, тяжёлые, словно кто-то волочил ноги по мраморному полу. Они приближались, и с каждым шагом воздух в зале становился плотнее, холоднее. Двери распахнулись. На пороге стояли двое. Молодые парни, симпатичные, даже красивые — с правильными чертами лица, дорогой одеждой, холёными руками. Но их глаза... их глаза были красными. Не просто красными — алыми, горящими, как угли в ночи. И улыбки. Одинаковые, застывшие, будто их лица были вырезаны из воска. Они шли в ногу, синхронно, словно марионетки, которых дёргали за одни и те же нити. По залу прокатился вздох. Кто-то отступил на шаг, кто-то, наоборот, сжал оружие крепче. Лица девушек, привыкших к битвам и опасностям, побледнели. Даже Астрея, обычно такая спокойная, на мгновение замерла. — Добрый день, — сказали они одновременно. Их голоса слились в один — ровный, безжизненный, лишённый каких-либо интонаций. — Богиня Астрея. Богиня Мио. Мы пришли, чтобы рассказать о своих грехах. Жуть, холодная, липкая, пробежала по спинам всех, кто был в зале, особенно у двоих богинь. — Кто вы? — спросила Астрея, и её голос, несмотря на всё, был твёрд. — Мы — слуги семьи Плутоса, — ответили они. — Нас послали, чтобы мы передали вам информацию. — Кто вас послал? — спросила Мио, и её голос дрогнул. — Наш господин, — ответили они, и их улыбки стали шире. — Он просил передать, что вы должны позаботиться о рабах. В зале повисла тишина. «Господин». Это слово, произнесённое этими безжизненными голосами, звучало как приговор. — Господин? — переспросила Мио, и её голос дрогнул. — Кто ваш господин? Они проигнорировали вопрос. Их красные глаза, горящие, пустые, смотрели только на Астрею и Мио, словно остальных не существовало. — Они не ответят, — тихо сказала Куруми. — Они... они не здесь. Их разум где-то далеко. — Что вы хотите рассказать? — спросила Астрея, делая шаг вперёд. — Мы хотим рассказать о своих злодеяниях, — ответили они. — О том, что мы делали на службе у семьи Плутоса. О том, что случилось в баре «Золотой Гоблет». — Что случилось в «Золотом Гоблете»? — спросила Мио. — Мы, и все кто находиться под командованием Клавдия Златопира, распространяли ложные слухи, — заговорили они, и каждое слово падало в тишину, как камень. — О многих людях. О многих богах. В том числе недавних — о семьях Иштар и Афродиты. Все нахмурились. Знали. Слышали. Но не могли помочь — каждый раз, когда пытались, ублюдки либо подкупали всех, либо нанимали левых наёмников, которые брали вину на себя. — В баре «Золотой Гоблет», — продолжили они, — держат рабов. Девушек. Их заставляют работать, их бьют, их насилуют. Их ошейники — магические. Если они пытаются сбежать, ошейник бьёт током. Наш господин просил передать, — сказали они, и их голоса стали тише, — чтобы вы позаботились о рабах. И чтобы вы знали: их хозяева ждут. Они тоже хотят рассказать о своих грехах. — Ваш господин, — снова спросила Астрея, и её голос был твёрд, — кто он? Они снова проигнорировали вопрос. Их улыбки застыли, глаза горели. — Это всё, что просил передать наш господин, — сказали они. — Теперь, богини... щёлкните пальцами. Куруми и Алиса, стоявшие перед своими богинями, напряглись. — Отойдите, — тихо сказала Алиса. — Мы проверим. — Мы готовы, — добавила Куруми, и в её руке блеснуло её оружие. Мио, стоявшая чуть позади, повернулась к Мику. — Мику, — сказала она, — используй свою магию. Подчини их. На всякий случай. Мику кивнула. Её лицо, обычно такое мягкое, стало серьёзным. Она вышла вперёд, и за её спиной, сотканный из серебристого света, появился огромный призрачный орган. Его трубы, изогнутые, хищные, смотрели на двоих парней, как жерла пушек. — «Мой сладкий голос, обволакивай разум, раствори волю в мелодии вечной преданности!» — пропела Мику, и её голос, чистый, высокий, разнёсся по залу. — Cantus Hypnoticus! Волна магии, нежная, но мощная, окутала двоих людей. Серебристый свет заструился вокруг них, проникая в глаза, в уши, в самую душу. Но они даже не пошевелились. Их улыбки остались на месте. Их глаза продолжали гореть красным. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Мику побледнела. Её руки, лежавшие на клавишах призрачного органа, задрожали. — Не действует, — прошептала она. — Моя магия... её как будто нет. Они уже под чьим-то контролем. И этот кто-то... сильнее меня. — Как? — спросила Котори, и её рубиново-красные глаза расширились. — Твоя магия может подчинить нескольких третьего уровня и даже одного четвёртого. А они... — Они не люди, — тихо сказала Юдзуру своим монотонным голосом. — Вернее, они люди. Но их разум сейчас не принадлежит им. Он принадлежит кому-то другому. И этот кто-то сильнее, чем твоя магия. — Кто? — спросила Кагуя, и её голос дрогнул. Юдзуру не ответила. Астрея и Мио переглянулись. Их лица были бледны, но решимость не угасла. — Мы сделаем это вместе, — сказала Астрея. — Да, — кивнула Мио. Они подняли руки. Их пальцы, тонкие, изящные, сложились в щелчок. Щёлк. Звук был тихим, почти незаметным. Но он прокатился по залу, как удар грома в ясном небе. Двое людей вздрогнули. Их улыбки, до этого застывшие, спали. Глаза, горевшие красным, потускнели, вернув свой нормальный цвет. Они пошатнулись, и один из них, не удержав равновесия, упал на колено. Второй схватился за голову, словно у него кружилось всё внутри. — Что... что произошло? — прошептал один, озираясь по сторонам. Его глаза, ещё не привыкшие к свету, щурились. — Где мы? — Вы в «Саду Звёздной Пыли», — ответила Астрея, и её голос был холоден. — Перед богинями справедливости. Парни побледнели. Их лица, ещё минуту назад такие спокойные, исказились гримасой ужаса. — Нет... нет! — закричал второй, пятясь назад. — Мы же... мы только что были в «Золотом Гоблете»! Мы... мы... — Что вы там делали? — спросила Мио, и её голос был тих, но в нём слышалась сталь. — Мы... мы не помним, — прошептал первый, и его голос сорвался. — Мы охраняли... потом... потом пришёл кто-то... и... и... — И вы пришли сюда, — закончила Алиса, — чтобы признаться в своих грехах. И передать то, что велел ваш «господин». — Господин? — переспросил второй, и его лицо стало белым как мел. — У нас нет никакого господина! — Теперь есть, — усмехнулась Куруми, и в её усмешке не было веселья. Астрея подняла руку, призывая к тишине. — Оригами, — сказала она, — Искра, Аста. Возьмите их под стражу. Допросите. Всё, что скажут — запишите. — Да, богиня, — ответили три девушки, и их голоса были твёрды. Оригами кивнула. Её лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было серьёзным. Она шагнула вперёд, и её копье, оказался у горла первого. — Не двигаться, — сказала она, и её голос был холоден, как лёд. Искра и Аста подошли ко второму. Искра, амазонка с тёмной кожей, схватила его за плечо, и её пальцы, сильные, как сталь, сжались. — Сопротивляться бесполезно, — сказала она. — Лучше отвечай на вопросы. Честно. И тогда, возможно, тебя не отправят в самую глубокую шахту. Второй, дрожа, кивнул. — Уведите их, — приказала Мио. — И приступайте к допросу. Оригами, Искра и Аста вывели двоих из зала. Их шаги, шаркающие, неуверенные, затихли в коридоре. Астрея повернулась к остальным. — Вы слышали, — сказала она, и её голос был громок, как никогда. — В «Золотом Гоблете» держат рабов. И преступники, распространявшие слухи, всё ещё там. Мы не можем упустить этот шанс. — Мы выступаем? — спросила Куруми, и её глаза загорелись. — Выступаем, — кивнула Астрея. — Все, кто готов сражаться — за мной. Остальные — ждут здесь и охраняют поместье. — Сёстры Ямай, — добавила Мио, поворачиваясь к троим девушкам. — Вы отправитесь в гильдию. Доложите главе о том, что случилось. Приведите несколько человек из гильдии — нам нужны свидетели. Мы не можем упустить такой шанс прижать Плутоса. И вызвать его на суд. — Поняла! — воскликнула Кагуя, и её голос, обычно такой театральный, сейчас был серьёзен. — Auf Wiedersehen! — Мы быстро, — добавила Юдзуру своим монотонным голосом. — Я вообще хотела увидеть его, — прошептала Казамачи, и её глаза загорелись. — «Дьявола». Хотя бы краем глаза. — Казамачи, — предостерегающе сказала Мио. — Я знаю, — кивнула Казамачи. — Работа прежде всего. Они выбежали из зала, и их шаги, быстрые, уверенные, затихли вдали. — А вы, — Астрея посмотрела на парней, — будете сотрудничать. Или сядете надолго. — Мы... мы всё скажем, — прошептал один. — Только... только защитите нас. Плутос... он... он убьёт нас, если узнает. — Он не узнает, — сказала Мио, и её голос был твёрд. — Потому что сегодня мы его арестуем. Она повернулась к выходу. — Вперёд! Девушки, как одна, двинулись к дверям. Их шаги, быстрые, уверенные, отдавались в мраморном полу, как удары сердца. Астрея и Мио остались на мгновение. Они смотрели на пустую дверь, где только что стояли двое марионеток. — Кто бы это ни сделал, — тихо сказала Астрея, — он сыграл с нами в странную игру. — Или помог нам, — ответила Мио. — Посмотрим. Часть 5. Ужасы в “Золотом Гоблете” Солнце стояло в зените, заливая улицы Орарио ярким, почти ослепительным светом. Казалось, сам день противился той тьме, что творилась в роскошном баре «Золотой Гоблет». Но тень, отбрасываемая высокими зданиями, ложилась на мостовую густыми, холодными пятнами, и в этих пятнах, казалось, пряталось что-то недоброе. Отряд Астреи и Мио двигался быстро, но осторожно. Девушки, вооружённые до зубов, держали оружие наготове. Их лица были серьёзны, глаза — напряжены. Даже самые опытные из них, те, кто видел и не такое, чувствовали, что с этим днём что-то не так. Незе, шедшая впереди, вдруг остановилась. Её ноздри раздулись, и она, прикрыв глаза, глубоко вдохнула. — Кровь, — сказала она, и её голос, обычно такой спокойный, дрогнул. — Много крови. Свежей. Она... она течёт оттуда. Она указала на массивные двери «Золотого Гоблета», из-под которых, тонкой струйкой, сочилась тёмная, почти чёрная жидкость, оставляя на белых мраморных ступенях отвратительный, липкий след. — Внутри кто-то есть? — спросила Астрея. — Есть, — кивнула Незе, и её лицо побледнело. — Много. Но... они не двигаются. Почти все. Только... только несколько. — Живые? — спросила Мио. — Живые, — ответила Искра, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «непонимание». — Но они... они странные. Я не чувствую от них страха. Не чувствую боли. Только... пустоту. Астрея и Мио переглянулись. — Открывайте, — приказала Астрея. Куруми и Алиса шагнули вперёд. Их руки, сильные, уверенные, упёрлись в массивные створки. Дерево, тяжёлое, окованное железом, жалобно скрипнуло. И дверь открылась. Запах ударил первым. Тяжёлый, густой, металлический. Запах крови, пролитой в таком количестве, что она, казалось, пропитала каждый камень, каждую щель, каждый клочок воздуха. Кто-то невольно зажал нос, кто-то отступил на шаг, кто-то, не выдержав, согнулся пополам, но сдержался — не сейчас, не здесь. Внутри было темно. Магические светильники, горевшие тусклым, красноватым светом, отбрасывали кровавые тени на стены. И эти тени двигались — или это только казалось? — Боги... — прошептала Тока, и её лицо, обычно такое беззаботное, стало бледным. Её рука, только что тянувшаяся к остаткам пирожного в кармане, замерла. — Не смотреть по сторонам, — тихо сказала Тенка, но сама невольно сжала кулаки. Они вошли. Зал, который ещё недавно был роскошным, теперь напоминал поле боя. Мраморный пол, залитый кровью, блестел, как зеркало. Лужи, ещё не успевшие засохнуть, отражали светильники, и казалось, что на полу горят алые огни. Мебель — стулья, столы, диваны — была разбросана, перевёрнута, разбита. Кружки, бокалы, бутылки — всё это валялось в лужах крови, и стекло, осколки, хрусталь хрустели под ногами, как кости. На стенах, на потолке, на колоннах — везде были пятна. Брызги, потёки, целые фонтаны, которые застыли, превратившись в тёмные, почти чёрные разводы. А потом они увидели тела. Первыми — двое у входа. Они лежали на спине, раскинув руки, и их голов... не было. Только ровные, страшные срезы на шеях, из которых кровь уже не текла — вытекла вся, залив всё вокруг. Пол под ними был чёрным от запёкшейся крови, и лужи расползались во все стороны, достигая стен, мебели, ног вошедших. — У них... у них нет голов, — прошептала Нацуми, и её голос сорвался. — Не смотри, — сказала Мукуро, прикрывая ей глаза ладонью, но сама смотрела. Не могла не смотреть. Дальше, у стены, на которой висела огромная картина с охотничьей сценой, лежали пятеро. Их тела были пронзены чем-то, что оставило после себя рваные, страшные дыры — в груди, в животах, в бёдрах. Сквозь эти дыры были видны стена, обои, золотая рама картины. Кровь из них вытекла не вся — какая-то засохла, какая-то ещё сочилась, капая на пол с тихим, мерным звуком, похожим на тиканье часов. — Что это было? — спросила Котори, и её рубиново-красные глаза, обычно такие спокойные, расширились. — Копья? Мечи? — Похоже на копья, — ответила Куруми, и её голос был тих. — Но такие... я таких не видела. — Они пробили их насквозь, — добавила Алиса. — И пригвоздили к стене. Но потом... потом кто-то вытащил копья. Или они исчезли сами. На разбитом столе, среди осколков стекла и фарфора, лежал ещё один человек. Его голова свисала с края стола, держась на остатке мяса и кожи, и её глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок — или в небо, которое видел только он. Кровь, густая, тёмная, стекала с его шеи на пол, смешиваясь с вином и соком раздавленных фруктов. — Боги милосердные... — прошептала Мику, и её голос, обычно такой мелодичный, сорвался. — Кто... кто мог такое сделать? — Не смотри туда, — сказала Йошино, и её голос, тихий, нежный, прозвучал как заклинание, прячась за своей куклой. Рядом, на животе, лицом вниз, лежал ещё один. Его спина была неестественно выгнута, а в груди, там, где должно быть сердце, зияла дыра. Края её были рваными, словно кто-то вырвал орган голыми руками. Рядом, в луже крови, плавали ошмётки — то, что осталось от сердца, от лёгких, от того, что было внутри. — Его сердце... — прошептала Оригами, и её голос, обычно такой бесцветный, дрогнул. — Кто-то вырвал его сердце. — Или раздавил, — добавила Искра, и её ноздри раздулись. — Я чую... чужую магию. Дальше, у колонны, лежал человек, у которого была снесена половина головы. Верхняя часть черепа отсутствовала, и мозг, серый, извилистый, был виден всем, кто смотрел. Он блестел в свете магических светильников, и казалось, что он всё ещё пульсирует — или это просто игра теней? — Я сейчас... я сейчас... — начала Тока, но Тенка, схватив её за руку, притянула к себе. — Не смей, — сказала она, и её голос был холоден, как лёд. — Держи себя в руках. — А это... — прошептала Незе, указывая в угол. Там лежали двое. Один был разрублен пополам по диагонали — от плеча до бедра. Две половины тела лежали отдельно, и между ними, на полу, блестели внутренности, которые выпали, смешавшись с кровью и осколками посуды. Второй лежал на спине, и его шея была неестественно вывернута. На ней, чётко, страшно, виднелись пять глубоких следов — как от когтей. Когтей, которые сжали горло с такой силой, что сломали позвонки. — Пять следов, — тихо сказала Куруми. — Как от когтей. Или от... чего-то ещё. — Или от кого-то, — добавила Алиса, и её голос был мрачен. Некоторые девушки, даже бывалые, те, кто сражался с Эвилюсом и видел результаты их кровавых ритуалов, на секунду вздрогнули. Рю Лайон, эльфийка, пережившая не один десяток боёв, побледнела и схватилась за меч. Незе, обычно такая насмешливая, замолчала, и её глаза, расширенные, смотрели на этот кошмар. — Это... это работа Эвилюса? — прошептала Ниа, и её голос, обычно такой весёлый, дрожал. — Нет, — ответила Алиса, и её голос был твёрд. — Эвилюс оставляет после себя знаки, и никого в живых. Здесь их нет. Это... это кто-то другой. — Кто-то, кто знает, как убивать быстро, — добавила Куруми, оглядываясь. — И эффективно. Смотрите: ни одного лишнего удара. Каждая рана — смертельна. Или почти смертельна. — Почти? — переспросила Мио. — Некоторые живы, — кивнула Куруми. — Те, у стены. Все взгляды обратились к дальней стене. Там, прижавшись друг к другу, сидели люди. Мужчины и женщины, богато одетые, с дорогими украшениями. Их глаза были красными, а на лицах застыли одинаковые, жуткие, блаженные улыбки. Они смотрели прямо перед собой, не мигая, и в их взглядах не было ничего — ни страха, ни радости, ни боли. Только пустота. Даже яркий дневной свет не мог разогнать эту жуть; казалось, их лица вырезали из воска, а глаза вставили из красного стекла. А в центре зала, на коленях, стоял Клавдий Златопир. Его дорогой костюм был разорван, лицо залито кровью, но он, как и остальные, улыбался. Его красные глаза, пустые, блаженные, смотрели в потолок. — Они все... под контролем, — тихо сказала Мику, и её голос дрогнула. — Как те двое. Кто-то... кто-то сломал их волю. — Но не убил, — добавил кто-то, кто только что вошёл в бар вместе с сёстрами Ямай и людьми из Гильдии. — Хотя мог. Легко. Позади неё стояли сёстры Ямай. Кагуя, увидев это побоище, выронила жезл и прошептала: «Mein Gott...» Юдзуру, даже не изменившись в лице, сказала: «Констатация факта: здесь была битва. Односторонняя». Казамачи, обычно такая жизнерадостная, побледнела и прижала руку ко рту. Люди из Гильдии — двое мужчин и одна женщина — не выдержали. Один из них, молодой парень, отвернулся и его вырвало прямо на пороге. Второй, пожилой, побледнел и схватился за сердце. Женщина, крепкая, видавшая виды, выругалась сквозь зубы и перекрестилась. — Что здесь произошло? — спросила она, и её голос дрожал. — Это мы и хотим узнать, — ответила Астрея. Она подошла к Клавдию. Её шаги, тихие, почти бесшумные, отдавались в тишине, как удары метронома. Она остановилась перед ним, и её глаза цвета индиго встретились с его красными, пустыми глазами. — Клавдий Златопир, — сказала она, и её голос был спокоен. — Ты меня слышишь? — Да, богиня, — ответил он, и его голос был ровным, механическим, лишённым каких-либо интонаций. — Кто ты? — спросила она. — Я Клавдий Златопир, — ответил он. — Столп семьи Плутоса. Я распространял ложные слухи о семьях Иштар и Афродиты. Я подкупал стражу, нанимал наёмников для запугивания. Я держал рабов в подвале этого бара. — Зачем? — спросила Мио, и её голос дрожал. — Плутос хотел отомстить Афродите и Иштар, за унижения на Денатусе. Он приказал уничтожить их репутацию. Я придумал слухи о болезнях, о грабежах, об убийствах клиентов. Я нанял трёх трактирщиков, пятерых наёмников и одну бывшую проститутку Афродиты, которую выгнали за воровство. Они распространяли слухи по всему Орарио. За пару недель клиентов у них стало в два раза меньше. А те, кто приходил, боялись. Боялись прикоснуться к девушкам. Боялись оставаться на ночь. Боялись даже пить их вино. — Какие ещё бары участвовали в распространении слухов? — спросила Алиса. — «Сияние Рубина», «Кристальный Зал», «Чёрный Оникс», «Золотой Ключ», — перечислил Клавдий. — Там тоже держат рабов. Там тоже распространяют слухи. — Как снять ошейники с девушек? — спросила Куруми. — Нужен предмет для деактивации ошейника, — ответил Клавдий. — В сейфе за стойкой. Код — два оборота влево, один вправо, три влево. Астрея кивнула. — Ты расскажешь всё это на суде? — спросила она. — Да, богиня, — ответил Клавдий, и его улыбка стала шире. — Я расскажу всё. О своих грехах. О приказах Плутоса. О рабах. О слухах. — Хорошо, — сказала Астрея. — А теперь — спи. Она щёлкнула пальцами. Клавдий вздрогнул. Его улыбка спала, глаза, горевшие красным, потускнели. Он пошатнулся и, не удержав равновесия, рухнул на пол, погружаясь в глубокий, беспробудный сон. — Свяжите его, — приказала Астрея. — И остальных — тоже. Девушки принялись за работу. Оригами, Искра, Аста и Марью, действуя быстро и слаженно, связали Клавдия и его людей. Тенка и Тока, не говоря ни слова, стояли на страже у входа. Котори и Йошино, держась за руки, следили, чтобы никто не сбежал. Астрея и Мио подошли к остальным загипнотизированным. Те сидели у стены, сжавшись в комок, и их красные глаза, пустые, блаженные, смотрели на богинь. — Вы расскажете нам всё? — спросила Мио. — Да, богиня, — ответили они хором, и их голоса слились в один — ровный, безжизненный. — Мы расскажем всё. О своих грехах. О связях с Плутосом. — Кто вас послал? — спросила Астрея. Они молчали. — Кто ваш господин? — спросила Мио. Они молчали. Их улыбки стали шире, но ответа не последовало. — Они не ответят, — тихо сказала Юдзуру своим монотонным голосом. — Кто-то запретил им. И этот кто-то сильнее любой магии. — Или добрее, — добавила Казамачи, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «уважение». — Он не убил их. Он дал им шанс. — Кто он? — спросила Астрея. — Наш господин, — ответили загипнотизированные, и их голоса слились в один. — Он сказал, что мы должны рассказать правду. И помогать вам. Астрея и Мио переглянулись. Они не понимали, что происходит. Но они знали одно: кто-то, кто был на их стороне, сделал их работу. И сделал её чисто. — Щёлкайте, — сказала Алиса. Астрея и Мио кивнули. Они подняли руки. Их пальцы замерли в воздухе. И щёлкнули. Щёлк. Щёлк. Тишина. А потом — крики. Люди, сидевшие у стены, вздрогнули, закричали, забились. Их глаза, ещё секунду назад красные и пустые, стали нормальными — полными ужаса, боли, непонимания. — Где мы? Что происходит? — Кровь! Почему здесь кровь?! — Я ничего не помню! Я... — Успокойтесь! — голос Астреи, усиленный магией, разнёсся по залу. — Вы в безопасности. Вы будете отвечать на вопросы. Честно. И тогда, возможно, суд будет к вам милостив. Люди замерли. Они смотрели на богинь, на вооружённых девушек, на трупы, и их лица бледнели. Кто-то заплакал, кто-то застонал, кто-то, не выдержав, рухнул в обморок. — Свяжите их, — приказала Мио. — И приготовьте к допросу. Девушки принялись за работу. Астрея и Мио подошли к Селти и Мику нашли девушек. Они лежали за стойкой, сбившись в кучу, и их лица, бледные, измученные, были спокойны. Они спали — глубоким, беспробудным сном, без сновидений. — Они живы, — тихо сказала Селти, проверяя пульс у одной из них. — Просто спят. — Их тоже загипнотизировали, — добавила Мику, и её голос был мягок. — Но мягче. Безболезненно. Чтобы забыли. — Кто бы это ни сделал, — сказала Алиса, подходя ближе, — он не хотел им вреда. — Или хотел, — возразила Куруми, — но пожалел. Девушки начали просыпаться. Первой открыла глаза блондинка, та самая барменша. Её голубые глаза, мутные, сонные, смотрели на богинь, и в них не было страха. Только удивление. — Где... где я? — прошептала она. — Вы в безопасности, — мягко сказала Мио, приседая на корточки. — Вы помните, что случилось? Блондинка задумалась. Её лицо, бледное, исказилось гримасой боли — она пыталась вспомнить, но память ускользала. — Я... я помню, как кто-то вошёл, — сказала она, и её голос был тих. — В плаще. Я не видела лица. Ничего не видела. А потом... потом я ничего не помню. — А что вы помните ещё? — спросила Астрея. — Я помню, — ответила блондинка, и её голос стал твёрже, — что этот кто-то сказал: «Вы будете в безопасности. Вам помогут. Вас вернут домой». А потом... потом я уснула. Астрея и Мио переглянулись. В их глазах читалось одно и то же: этот кто-то, этот таинственный «господин», не был чудовищем. Он был спасителем. — Вы будете в безопасности, — сказала Мио, поглаживая девушку по голове. — Мы позаботимся о вас. Обещаю. Блондинка расплакалась. Слёзы, облегчения, надежды, страха — все они смешались в едином потоке, и она, не стесняясь, уткнулась лицом в плечо Мио. Остальные девушки тоже просыпались. Их лица, бледные, измученные, светлели, когда они видели богинь. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто молча сжимал чью-то руку. — Отведите их в безопасное место, — приказала Астрея. — Накормите, напоите, выслушайте. Им нужна забота. Алиса кивнула и жестом подозвала Нацуми и Мукуро. Те бережно, стараясь не причинить боли, помогли девушкам подняться и повели к выходу. Астрея и Мио остались в зале. Они смотрели на этот кошмар — на кровь, на трупы, на разбитую мебель, на застывших в ужасе людей — и их лица были серьёзны. — Кто бы это ни сделал, — тихо сказала Астрея, — он спас этих девушек. И дал нам ключи к Плутосу. — Или расставил ловушку, — ответила Мио, но в её голосе не было уверенности. — Посмотрим, — сказала Астрея. — Но сейчас у нас есть цель. Алиса, Куруми! Астрея отошла в сторону. Она посмотрела на бар — на некогда роскошное заведение, которое теперь было залито кровью. На трупы, на раненых, на застывших в ужасе людей. На девушек, которые плакали от облегчения. — Куруми, — позвала она. — Да, богиня? — Куруми подошла ближе. — Отправь сестёр Ямай к Ганеше. Пусть приведут подкрепление. Нам нужно зачистить остальные бары. «Сияние Рубина», «Кристальный Зал», «Чёрный Оникс», «Золотой Ключ». Все, где держат рабов и распространяют слухи. — Поняла, — кивнула Куруми. Она повернулась к сёстрам Ямай. — Вы слышали. Бегом к Ганеше. Пусть выделит людей. Много людей. — Verstanden! — воскликнула Кагуя, и её голос, обычно такой театральный, сейчас был серьёзен. — Констатация факта: мы быстро, — добавила Юдзуру. Они выбежали из бара, и их шаги, быстрые, уверенные, затихли на солнечной улице. Астрея и Мио остались стоять, глядя на опустевший зал. На кровь, на трупы, на плачущих девушек. — Кто бы это ни сделал, — тихо сказала Мио, — он спас им жизнь. — И дал нам шанс, — добавила Астрея. — Шанс наконец-то навести порядок. Они замолчали. Каждая думала о своём. — Пойдём, — сказала наконец Астрея. — Нас ждут. Они двинулись к выходу, и их шаги, ровные, уверенные, отдавались в тишине бара, как удары сердца. А за их спинами, девушки-рабыни всё ещё плакали. И шептали слова благодарности тому, кого не было рядом. Тому, с красными глазами. Тому, кто пришёл в полдень, в самый разгар дня, и сказал, что всё будет хорошо. Тому, кто, возможно, никогда не узнает, скольким людям он подарил надежду. Этот день был долгим. Но он обещал быть началом чего-то нового. Началом перемен. Началом правосудия. А в Орарио, в «Саду Звёздной Пыли», уже готовились к новым рейдам. К новым арестам. К новой битве — с теми, кто думал, что они безнаказанны. Часть 6. Возращение величия “Эросиона”. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая шпили Башни в золотисто-багровые тона — те самые, что были под цвет доспехов того, кого сейчас не было в «Эросионе». Улица, ведущая к заведению, была тихой, почти сонной. Только из окон соседних домов доносились привычные вечерние звуки: кто-то ругал детей, кто-то ставил тесто, кто-то просто наслаждался тишиной. И по этой улице шли четверо. Впереди, держа дочь за руку, шагала Аника. Её светло-русые волосы, которые она обычно собирала в строгий пучок, сейчас были распущены и падали на плечи мягкими прядями. На лице, ещё бледном после пережитого ужаса, играла лёгкая, робкая улыбка — первая за долгое время. Рядом с ней, почти подпрыгивая от нетерпения, шла Милия. Её каштановые волосы были заплетены в две аккуратные косички, на конце которых болтались маленькие бантики — подарок матери на прошлый день рождения. Глаза девочки, огромные, карие, сияли любопытством, и она то и дело вертела головой, разглядывая знакомые с детства улицы. — Мама, а там всё так же, как раньше? — спросила она, дёргая Анику за рукав. — Должно быть, да, — ответила Аника, и в её голосе слышалась надежда. — Мы скоро увидим. Позади них, поддерживая под руку свою мать, шла Дороти. Её светло-русые волосы были стянуты в простой хвост, на лице — следы усталости и бессонных ночей, но в глазах горел огонь — тот самый, который зажигается, когда человек наконец-то видит свет в конце туннеля. Её мать, Хельга, пожилая женщина с седыми, аккуратно уложенными волосами и добрыми, морщинистыми глазами, шла медленно, но уверенно. Бледность почти сошла с её лица, и на щеках появился лёгкий румянец — зелья Рю сделали своё дело. — Мама, ты не устала? — спросила Дороти, обеспокоенно заглядывая ей в лицо. — Ох, доченька, — Хельга тихонько рассмеялась, и в её смехе слышалась былая бодрость, — я столько дней пролежала в постели, что теперь ходить — одно удовольствие. Тем более к тебе в гости. Давно я не была в этом... как его... — «Эросион», мама, — улыбнулась Дороти. — Да-да, — кивнула Хельга, и её глаза лукаво блеснули. — Надеюсь, там ещё есть те самые удобные диваны. Я на них когда-то отлично высыпалась. — Мама! — возмутилась Дороти, но в её голосе не было силы. Только теплота. — А что такого? — Хельга подмигнула Милии. — Девочка должна знать, что жизнь — это не только работа. Иногда нужно и отдыхать. Милия, не поняв намёка, радостно закивала. — Я тоже люблю отдыхать! Особенно когда есть пирожные! Все рассмеялись. — Ох, Милия, — Аника покачала головой, — ты и правда выросла. И всё такая же сладкоежка. — А ты сама посмотри на неё, — Хельга кивнула на Милию. — В кого она такая бойкая? В отца, наверное. Царство ему небесное. — Мама, — тихо сказала Дороти, — не надо... — Ладно, ладно, — вздохнула Хельга. — Просто я рада, что мы все живы. И что идём домой. Второй дом. Но всё равно дом. Они уже почти приблизились к «Эросиону». Здание, некогда казавшееся им символом страха и надежды, теперь стояло перед ними во всей своей красе. Чёрные двери с золотыми прожилками, чисто вымытые окна, аккуратная вывеска — всё было на месте. И ни одного выбитого стекла, ни одной трещины на стенах. — Стоит, — прошептала Аника, и в её голосе слышалось облегчение. — Целое. — И невредимое, — добавила Дороти, вытирая невидимую слезу. — Ох, слава богам, — выдохнула Хельга, крестясь. В этот момент на втором этаже соседнего дома распахнулось окно, и оттуда высунулась голова старухи Марты — той самой, которая ещё утром проклинала Марику и её нового повара. — Дороти! — завопила она на всю улицу, размахивая клюкой. — Дороти, наконец-то! Ты вернулась! Из другого окна, напротив, выглянула Грета, соседка помоложе, с вечно любопытными глазами. — Дороти! — подхватила она. — Слава богам! А то мы уже думали, что ты не вернёшься! Дороти, не ожидавшая такого радушного приёма, растерянно улыбнулась. — Здравствуйте, госпожа Марта, госпожа Грета! Я... я рада вас видеть! — Слушай, Дороти! — крикнула Марта, не обращая внимания на приветствия. — Ты только сделай что-нибудь с этим поваром! Уйми его! Заставь готовить по скромнее! А то мы есть нормально не можем! Мои внуки отказываются от супа, кошка сбежала, а муж говорит, что если я так не научусь, он переезжает к Марике! — Что? — переспросила Дороти, не веря своим ушам. — О каком поваре вы говорите? — Как о каком? — возмутилась Грета. — О том, который тут готовил, пока тебя не было! Ох, и наготовил он! Запахи такие, что мы и свои тарелки не узнаём! — Он, наверное, колдун! — добавила Марта. — Или дьявол! Потому что нормальный человек так готовить не может! — Хай убивает, травит, делает что хочет, — продолжала Грета, — но пусть он готовит для нас! Или хотя бы рецепты отдаст! А не то мы к Марике в суд пойдём! Дороти растерянно посмотрела на Анику. Та только пожала плечами. — Я... я ничего не понимаю, — призналась Дороти. — Какой повар? Я единственный повар в «Эросионе»! — Была! — хором крикнули Марта и Грета. — А теперь есть кто-то ещё! И он готовит так, что мы свои обеды выкидываем! — И не говори, — вздохнула Марта. — Мой муж вчера пришёл с работы, понюхал этот запах и сказал: «Если ты так не готовишь, я к Марике переезжаю». А я ему: «Переезжай, носки свои забирай». — И что он? — спросила Грета. — А он носки забрал и ушёл, — призналась Марта. — Вернулся через час, говорит: «Очередь большая, пустите переночевать». Дороти не знала, смеяться ей или плакать. — Я... я сейчас не могу ничего обещать, — сказала она. — Я только вернулась. Мне нужно разобраться. — Разбирайся быстрее! — крикнула Марта. — А то мы все тут с голоду помрём! Или разоримся на обедах в тавернах! Из дверей пекарни, что была через два дома, вышел Гимли, старый гном-пекарь, вытирая руки о фартук. Его длинная седая борода была заплетена в косу, а нос, красный от печного жара, блестел. — Дороти! — поприветствовал он, кивая. — Рад, что ты вернулась. Как твоя мать? — Спасибо, мастер Гимли, — ответила Дороти, кивая в сторону Хельги. — Уже лучше. Мы идём в «Эросион». — И правильно, — кивнул Гимли. — А ты, Дороти, постарайся. Весь квартал на тебя надеется. Этот новый повар... он, конечно, талантлив, но мы привыкли к твоей стряпне. А тут такое... — он развёл руками, — такое, что я сам рецепты просить ходил. — И что? — спросила Грета. — А ничего, — вздохнул Гимли. — Марика послала меня куда подальше. Вежливо, но послала. Дороти криво улыбнулась. Ей становилось страшно. — Мне... мне как-то не по себе, — призналась она, понижая голос. — Что за повар? Что за запахи? Что я должна делать? — Ты должна быть лучшей, — твердо сказала Хельга, похлопав дочь по спине. — Ты — Дороти. Ты — лучший повар в этом квартале. И я не позволю какому-то выскочке затмить тебя. — Мама... — начала Дороти. — Никаких «мама», — отрезала Хельга. — Мы пришли сюда, чтобы работать. И работать мы будем. А если этот повар так хорош, то пусть он и дальше готовит, но мы не сдадимся. — Вот это настрой! — одобрительно воскликнул Гимли. — Держись, Дороти! Мы все в тебя верим! — И мы! — подхватили Марта и Грета. Дороти, вздохнув, покачала головой и двинулась дальше. Аника, прижимая к себе Милию, последовала за ней. Хельга, опираясь на трость, замыкала шествие. У главного входа «Эросиона», как всегда, стоял Рен. Он был в своей форме — лёгкий доспех, меч на поясе, в руке — копьё, которое он держал с такой непринуждённостью, будто оно было не тяжелее трости. Но сейчас его лицо, обычно такое суровое, что даже заядлые хулиганы обходили его стороной, сияло улыбкой — широкой, искренней, почти мальчишеской. — Леди Аника! Леди Дороти! — воскликнул он, бросая копьё к стене и подбегая к женщинам. — Какая радость! Вы вернулись! Я уж думал, вас совсем затерроризировали эти отродья из Плутоса! — Рен! — воскликнула Аника, подходя ближе. — Как мы рады тебя видеть! — Живой, здоровый и, кажется, счастливый, — добавила Дороти, оглядывая его с ног до головы. — Выглядишь отлично! — И вы выглядите прекрасно, леди Аника, леди Дороти, — ответил Рен, слегка поклонившись. — А это, наверное, ваша дочь, леди Аника? — он посмотрел на Милию, которая с любопытством разглядывала его доспехи. — Да, это Милия, — Аника погладила девочку по голове. — Милия, поздоровайся с дядей Реном. — Здравствуйте, дядя Рен! — звонко сказала Милия, и её глаза загорелись. — У вас такие красивые доспехи! Вы настоящий рыцарь? — Почти, — усмехнулся Рен, приседая на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я охранник. Защищаю хороших людей от плохих. — Как тот дядя, который нас спас? — спросила Милия, и в её голосе слышалось восхищение. Он помог Хельге подняться по ступеням, поддерживая её под руку с такой бережностью, будто она была хрупкой фарфоровой статуэткой, а не бодрой старушкой, которая только что отмахала полквартала. Хельга, впрочем, была польщена. — Ох, Рен, ты всё такой же галантный, — проворковала она, похлопывая его по руке. — Настоящий мужчина. — Стараюсь, госпожа Хельга, — улыбнулся Рен, и его уши слегка покраснели. Аника, держа Милию за руку, и Дороти шли следом. — Как у вас дела? — спросила Аника, обращаясь к Рену. — Вас не беспокоили? — Всё отлично, — ответил Рен, и его голос стал твёрже. — Благодаря господину Сангу. Он... он просто невероятный. С тех пор как он здесь, мы спим спокойно. Никто не смеет даже смотреть в нашу сторону. — Даже люди Плутоса? — спросила Дороти, и в её голосе слышалось недоверие. — Даже они, — кивнул Рен. — После того, что случилось три дня назад, они боятся даже приближаться. — Что случилось три дня назад? — спросила Аника, и её бровь поползла вверх. — Господин Санг... э-э... поговорил с ними, — уклончиво ответил Рен. — По-своему. С тех пор тишина. — Поговорил? — переспросила Дороти, и её лицо стало бледным. — Поговорил, — кивнул Рен, и в его глазах мелькнула тень восхищения. — Очень убедительно. Дороти, идя рядом с Реном, не удержалась от вопроса, который жёг её изнутри с того самого момента, как соседки заговорили о «новом поваре». — Рен, — спросила она, понижая голос, будто боялась, что их подслушают стены, — госпожа Марика... она что, наняла нового повара? На постоянную основу? Рен улыбнулся. Улыбнулся так, что на его лице появились морщинки, которых Дороти раньше не замечала — морщинки счастья, а не усталости. — Нет, леди Дороти, — ответил он, и в его голосе слышалось что-то, что трудно было назвать иначе, чем «благоговение». — Это было временное решение. Госпожа Марика попросила господина Санга помочь, пока вас не было. Он устроился к нам всего три дня назад. Охранником. Но когда вы не могли работать... он предложил помочь. И с тех пор... Он замолчал, словно подбирая слова. — И с тех пор? — переспросила Дороти, и её сердце, которое и так колотилось, забилось ещё быстрее. — И с тех пор мы едим так, что забываем, как называется обычная еда, — признался Рен, и в его голосе появились нотки, которых Дороти никогда не слышала. Восхищение. — Простите меня, леди Дороти, но это правда. Он готовит... божественно. Я никогда в жизни не ел ничего подобного. Даже вы... даже вы не готовили так вкусно. Дороти замерла. Её лицо, ещё минуту назад такое любопытное, стало бледным. — Божественно? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Божественно, — повторил Рен, и его глаза засияли. — Суп такой, что ложка стоит. Мясо тает во рту. А торт... торт, который он сделал вчера... я не могу забыть этот вкус. И я не один такой. Аника, шедшая чуть позади, услышала этот разговор и подошла ближе. Милия, державшая её за руку, тоже навострила уши. — Подожди, Рен, — сказала Аника, и её голос был полон недоверия. — Ты хочешь сказать, что этот господин Санг — охранник и повар? — И швея, — кивнул Рен, и его улыбка стала ещё шире. — Он ещё и шьёт. Лучше любой профессиональной швеи. Починил платья нашим девушкам так, что они выглядят как новые. — И швея? — выдохнула на этот раз Аника, и её глаза, и без того широкие, стали огромными. — И швея, — подтвердил Рен. — Стоп! — Аника подняла руку, останавливая его. — Ты хочешь сказать, что один человек... один! — она подняла палец, — работает у вас охранником, швеёй и поваром? И при этом ещё и лечит? — И готовит так, что вы не представляете, — мечтательно вздохнул Рен. — И охраняет так, что бандиты разбегаются, — добавил он, и его голос стал серьёзнее. — И шьёт так, что девушки плачут от счастья. И готовит так, что боги завидуют. — И что, никто из вас не удивился? — спросила Хельга, подходя ближе. — Что один человек может столько всего? — Удивились, — признался Рен. — В первый день. А потом привыкли. Господин Санг — он... он особенный и после вчерашнего турнира не только мы узнали что он особенный! Ха-ха-ха-ха-ха! Скоро на него все боги начнут охоту! — Особенный, — повторила Дороти, и в её голосе слышалось неверие. — Очень особенный. — А что это за турнир, о котором ты говорил? — вдруг спросила Милия, дёргая Рена за рукав. — Дядя Рен, вы сказали, что скоро все боги начнут охоту на господина Санга из-за вчерашнего турнира? Рен замер. Его лицо, ещё минуту назад такое весёлое, стало серьёзным. — Вы... вы не знаете? — спросил он, и в его голосе слышалось искреннее удивление. — О турнире? О том, что случилось вчера? — Мы не могли покидать свои дома, — ответила Аника, и в её голосе слышалась горечь. — Люди Плутоса следили за нами. Мы боялись даже нос высунуть. — А я сидела с мамой, — добавила Дороти, кивая на Хельгу. — Мы ничего не знаем. Рен посмотрел на них. Потом перевёл взгляд на Милию, на Анику, на Дороти, на Хельгу. И рассмеялся. — Ох, — сказал он, и в его смехе слышалось что-то, что трудно было назвать иначе, чем «предвкушение». — Вы скоро узнаете. И поверьте, вы упадёте в обморок от шока. Он открыл величественные двери «Эросиона» и жестом пригласил их внутрь. — Добро пожаловать домой, леди. Госпожа Марика будет рада вас видеть. Как и все мы. Они вошли в главный зал. Зал встретил их теплом, светом и... уютом. Всё было на своих местах: мягкие диваны, тяжёлые шторы, столики с живыми цветами. И женщины. Многие из них, те, кто не спал, сидели в креслах, пили чай, обсуждали что-то вполголоса. Увидев вошедших, они радостно зашумели. — Аника! Дороти! — закричала одна, вскакивая с места. — Вы вернулись! — Живые! Здоровые! — подхватила другая, бросаясь к ним. — А это Милия? Какая красавица выросла! — воскликнула третья, хватая девочку за руки. — Здравствуйте, тёти, — смущённо, но радостно сказала Милия, и её уши покраснели. Дороти и Аника обнимались со всеми, плакали, смеялись, говорили, как они рады вернуться. Хельга, стоявшая чуть поодаль, смотрела на эту суету и улыбалась. — Ох, молодость, — прошептала она. — Как же я скучала по этому дому. В этот момент из бокового коридора, шатаясь и держась за голову, вышла Нахара. Её глаза были красными, под ними залегли тени, а волосы, обычно уложенные в аккуратную причёску, торчали в разные стороны. Она шла медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. — Тише, — прошептала она, прикладывая палец к губам. — Тише, ради всех богов. У меня голова раскалывается. — Нахара! — воскликнула Аника, бросаясь к ней. — Что с тобой? Ты выглядишь... — Как после вчерашнего, — закончила за неё Нахара, и её голос был хриплым. — Я вчера была за главную. Всю ночь. И утро. И часть дня. — За главную? — переспросила Дороти, и её бровь поползла вверх. — А где госпожа Марика? Женщины переглянулись. А потом, не сговариваясь, мечтательно вздохнули. У некоторых по спинам пробежали мурашки, и они, прикрыв глаза, заулыбались. — Госпожа... отдыхает, — ответила одна из старших, и её голос был полон такого томного придыхания, что Дороти и Аника невольно покраснели. — Очень сладко отдыхает, — добавила другая, прикладывая руку к щеке. — И Тсуара с Агэхой тоже отдыхают, — подхватила третья. — Все трое, — закончила четвёртая, и её улыбка стала загадочной. Аника и Дороти переглянулись. Они поняли. Всё поняли. Даже Хельга, стоявшая чуть поодаль, понимающе кивнула. — Ох, — только и сказала Дороти, и её лицо стало пунцовым. — Ох, — эхом отозвалась Аника, прижимая к себе Милию, которая ничего не понимала. — Ох, — прошептала Хельга, и в её голосе слышалось уважение. — Молодец Марика. Не теряет форму. Всеобщее ликование и объятия были прерваны звуком, который заставил зал замереть. С верхнего этажа донёсся голос. Тихий, хриплый, с нотками такого удовлетворения, что у всех, кто его услышал, по спине пробежали мурашки. — Дороти... Аника... Все взгляды взметнулись вверх. К лестнице, которая вела на второй этаж. И замерли. Рты открылись. Глаза расширились. Кто-то выронил кружку, кто-то прижал руки к груди, кто-то просто застыл, не в силах пошевелиться. Аника, которая держала Милию за руку, первой пришла в себя — настолько, что успела закрыть дочери глаза ладонью. — Мама, я ничего не вижу! — возмутилась девочка, пытаясь отодрать её руку. — И не надо, — твёрдо сказала Аника, хотя сама не могла отвести взгляда. С лестницы медленно, очень медленно, спускались они. Три женщины. Три счастливицы, которые провели эту ночь не одни. Разговоры в зале стихли сами собой. Не потому, что кто-то призвал к тишине. Просто воздух вдруг стал другим — плотным, сладким, наполненным таким мощным флюидом удовлетворения, что даже каменные стены, казалось, задышали чаще. С верхнего этажа, держась за перила, спускались трое. Марика шла впереди. Каждый шаг давался ей с трудом — ноги дрожали, колени подгибались, — но в этой нетвёрдой походке было столько грации и самодовольства, что любая женщина, глядя на неё, понимала: эта ночь стоила того. Её чёрное платье с золотыми прожилками, ещё вчера такое элегантное, сейчас висело на ней как-то небрежно, почти вызывающе. Ткань была измята, завязки развязаны, и декольте сползло настолько, что грудь, полная, упругая, была видна почти полностью. На шее, на плечах, на ключицах — везде виднелись засосы. Тёмные, почти фиолетовые, они были похожи на лепестки, которые кто-то щедро рассыпал по её коже. Но самое удивительное было в её лице. Марика сияла. Буквально. Её кожа, ещё вчера бледная от усталости, сейчас была розовой, гладкой, словно её отполировали до блеска. Глаза блестели, губы улыбались, и от неё исходило такое сияние, что, казалось, она сама стала источником света. Самоцвет. Самый дорогой, самый редкий, самый желанный. — Смотрите, — прошептала одна из женщин, толкая соседку локтем. — Она светится. Как... как бриллиант! — Как топаз, — поправила другая, не отрывая глаз. — Самый чистый, без единой трещинки. — Или как аметист, — добавила третья. — С фиолетовыми прожилками. — Вы о чём? — не поняла четвёртая. — О ней, — ответила первая. — О том, как она выглядит. После... ну, вы понимаете. Все закивали, и их взгляды стали ещё более жадными. Тсуара шла следом, чуть пошатываясь, но стараясь сохранять хотя бы видимость достоинства. Её юката, распахнутая настежь, не скрывала ничего. Под ней не было белья — это был стратегический ход, как она потом объяснит, — и её кожа, обычно бледная, как снег, сейчас была покрыта лёгким румянцем. На груди, на животе, на бёдрах виднелись те же следы — отпечатки пальцев, засосы, укусы. Её ледяные глаза, всегда такие колючие, сейчас были мягкими, томными, а на губах играла улыбка, которую трудно было назвать иначе, чем «блаженство». — А Тсуара... — прошептала одна. — Она похожа на горную фею. Только... очень потрёпанную. — На фею, которую дракон поймал и... ну, вы поняли. — И она не против, — хихикнула другая. — Ещё как не против, — добавила третья. Агэха, суккуб, замыкала шествие. Её платье, когда-то такое изысканное, было изорвано в нескольких местах. Длинные рукава болтались, юбка была разодрана, а глубокое декольте стало ещё глубже — настолько, что грудь, пышная, упругая, едва не вываливалась наружу. На её шее, на плечах, на руках — везде были засосы, и некоторые из них были такими тёмными, что, казалось, вот-вот превратятся в синяки. Её глаза, обычно такие томные, сейчас были полуприкрыты, а на губах играла улыбка, от которой у любого мужчины подкосились бы колени. — Агэха... — выдохнула одна. — Она выглядит так, будто её... — Не надо, — перебила другая. — Мы и так всё поняли. — А я хочу подробности! — капризно сказала третья. — Потом. Спросишь у неё. Сама. Женщины, стоявшие в зале, смотрели на них и не могли отвести взгляд. Даже те, кто продавал своё тело, кто видел и не такое, густо покраснели и отводили взгляды — но потом снова смотрели. Следы на их телах — отпечатки пальцев, засосы, укусы — были настолько явными, что трудно было представить, какой страстной была эта ночь. — О боги... — прошептала одна. — Они... они выглядят как... — начала другая. — Как богини, — закончила третья, и все согласились. — Как самые драгоценные камни в короне императора, — добавила четвёртая. — Только потрёпанные. — И счастливые, — подхватила пятая. — Очень счастливые, — кивнула шестая. Марика, наконец, спустилась в зал. Её ноги дрожали, и она, дойдя до Аники и Дороти, оперлась на спинку стула, чтобы не упасть. В этот момент платье, и без того сползшее, сдвинулось ещё ниже, и все, кто стоял сзади, увидели то, что обычно было выставлено на показ. На ягодицах Марики красовались яркие, алые отпечатки ладоней. Чёткие, как тавро, они были разбросаны по всей поверхности, и некоторые из них наслаивались друг на друга. Видимо, ночь была не только страстной, но и очень... воспитательной. — Ох, — выдохнула одна из женщин, прикрывая рот рукой. — Вы видели? — Видела, — прошептала другая. — У неё там... — Значит, ему понравилось, — усмехнулась третья. — И ей, судя по всему, тоже. — А кто бы не хотел? — заметила четвёртая. — С таким-то мужчиной. Марика, не замечая этих взглядов (или делая вид, что не замечает), улыбнулась Анике и Дороти. Её улыбка была такой сияющей, что Аника и Дороти на секунду зажмурились. — Аника... — сказала Марика, и её голос, тихий, хриплый, но полный такого удовлетворения, что у всех, кто слышал, пробежали мурашки, — ты вернулась. — Я... я вернулась, госпожа, — ответила Аника, и её голос дрожал. — Вы... вы выглядите... — Отдохнувшей? — закончила Марика. — Да, я отдохнула. Очень хорошо отдохнула. Впервые за долгое время. — Это заметно, — тихо сказала Дороти, и её лицо, и без того красное, стало пунцовым. — И ты, Дороти, — Марика перевела взгляд на повариху, и её улыбка стала ещё шире. — Я так рада. Так рада. — Мы... мы тоже рады, госпожа, — ответила Дороти, и её голос дрожал. Марика посмотрела на Хельгу, которая стояла чуть поодаль, опираясь на трость, и улыбнулась. — Здравствуйте, госпожа Хельга, — сказала она, и в её голосе появились нотки уважения. — Рада видеть вас в добром здравии. — И я рада, Марика, — ответила Хельга, и её глаза, морщинистые, но блестящие, смотрели на хозяйку «Эросиона» с одобрением. — Ты выглядишь... отдохнувшей. — Отдохнула, — кивнула Марика, и её улыбка стала загадочной. — Очень хорошо отдохнула. — Похоже, ты наслаждаешься жизнью, — усмехнулась Хельга. — Наслаждаюсь, — промурлыкала Марика, и в её голосе было столько томности, что даже женщины, стоявшие в углу, невольно прижали руки к груди. — И не только ты, — заметила Хельга, кивая на Тсуару и Агэху. — Эти двое тоже выглядят так, будто их... ну, вы понимаете. — Понимаем, — хором ответили женщины, и все засмеялись. — Ох, молодёжь, — сказала Хельга, качая головой. — В моё время было проще. — В ваше время, мама, — усмехнулась Дороти, — тоже было непросто. Просто вы забыли. — Возможно, — согласилась Хельга. — Но я хотя бы не краснела при каждом упоминании мужчины. — Вы не краснели, — парировала Дороти. — Вы просто делали вид, что не слышите. Все рассмеялись. В этот момент из кухни, нарезая круги и что-то жуя, выскочила Харухиме. На её щеке красовалось пятно от варенья, а в руках она держала печенье — судя по всему, уже не первое. — Марика-сама! Тсуара-сама! Агэха-сама! — закричала она, но не успела добежать до них, как чьи-то руки (чьи именно, она не поняла) закрыли ей глаза. — Ай! — пискнула девочка, замирая. — Кто это? Почему мне закрыли глаза? — Потому что, милая, — ответила одна из женщин, и её голос был мягким, но твёрдым, — на такое тебе пока рано смотреть. — На что? — не поняла Харухиме, пытаясь вырваться. — Я ничего не вижу! — И не надо, — ответила другая. — Но я хочу поздороваться! — возмутилась Харухиме. — Марика-сама! Тсуара-сама! Агэха-сама! Я хочу сказать вам доброе утро! Или уже день? Я запуталась! Марика, услышав этот звонкий голос, рассмеялась. — Харухиме, — сказала она, и её голос стал мягче, — мы тебя тоже приветствуем. Но сейчас, правда, не время. — Почему? — не унималась девочка. — Вы что, не одеты? Или вас искусали пчёлы? Все замерли. А потом — взрыв смеха. Женщины, которые ещё минуту назад краснели и отводили взгляды, теперь хохотали до слёз. — Пчёлы! — закричала одна, хватаясь за живот. — Она сказала — пчёлы! — Если бы это были пчёлы, они были бы размером с дракона! — подхватила другая. — И ядовитые! — добавила третья. Марика, Тсуара и Агэха тоже рассмеялись. Агэха, смеясь, прикрыла рот рукой, и на её запястье, там, где рукав был разорван, виднелся свежий засос. — Харухиме, — сказала Тсуара, и её голос, обычно такой холодный, сейчас был тёплым, — мы тебе всё объясним. Когда ты вырастешь. — А когда я вырасту? — спросила Харухиме, и её голос был полон нетерпения. — Лет через десять, — ответила Агэха. — Десять лет? — возмутилась девочка. — Это же целая вечность! — Всего лишь десять лет, — успокоила её Марика. — Они пролетят незаметно. — А что я буду есть всё это время? — вдруг спросила Харухиме, и все снова засмеялись. — Печенье, — ответила одна из женщин, вытирая слёзы. — Много печенья. — И пирожные, — добавила другая. — И торты, — закончила третья. Харухиме, услышав это, на мгновение задумалась, а потом сказала: — Ладно. Я подожду. Но только если торт будет шоколадным. — Будет, — пообещала Марика. — Обязательно. Харухиме, успокоенная, запихнула в рот остатки печенья и, шлёпая босыми ногами, убежала обратно на кухню — видимо, за добавкой. Марика, проводив её взглядом, повернулась к Нахаре, которая стояла чуть поодаль, держась за голову. — Нахара, — сказала она, и в её голосе появились нотки, которые трудно было назвать иначе, чем «укоризна», — что с тобой случилось? Нахара отвела взгляд. Её лицо, и без того бледное, стало белым как мел. — Я... я больше никогда не хочу быть за старшую, — тихо пробормотала она. — Никогда. — Почему? — спросила Марика, и её бровь поползла вверх. — Потому что... потому что... — Нахара запнулась, и её голос сорвался. — Потому что всю ночь... всю ночь... Она не договорила, но все и так поняли. — Всю ночь? — переспросила Дороти, и её глаза расширились. — Всю ночь, — кивнула Нахара, и её лицо стало пунцовым. — И утро. И часть дня. — Ох, — выдохнула Аника, и её щёки стали красными. — Ох, — эхом отозвалась Дороти. — Ох, — прошептала Хельга, и в её голосе слышалось ещё больше уважение. — Молодец, Марика. Не теряешь форму. Все засмеялись, но смех был каким-то нервным, сдавленным. Марика, улыбнувшись, повернулась к своим спутницам. — Девочки, — сказала она, и её голос стал громче, — распорядитесь, чтобы Анике, Дороти и Хельге предоставили лучшие комнаты. И пусть их устроят с комфортом. — Да, госпожа, — ответили женщины, и некоторые из них уже направились к лестнице. — А мы, — Марика посмотрела на Тсуару и Агэху, и её улыбка стала загадочной, — мы пойдём в ванную. Нужно... привести себя в порядок. — И отдохнуть, — добавила Тсуара, и её голос был томным. — И восстановить силы, — закончила Агэха, и в её голосе слышалось предвкушение. Они развернулись и, держась друг за друга, побрели в сторону большой ванной комнаты. Их шаги были медленными, неуверенными, и женщины, провожавшие их взглядами, видели, как дрожат их ноги. — Они... они едва идут, — прошептала одна. — Ага, — кивнула другая. — Как после хорошей тренировки. — Или после очень хорошей ночи, — добавила третья, и все снова засмеялись. — А заметили, как Марика светится? — спросила четвёртая. — Как топаз. — Как топаз, который подержали в руках, потискали и вернули обратно, — уточнила пятая. — Но от этого не менее ценный, — философски заметила шестая. Все закивали. Харухиме, которая успела вернуться на кухню и теперь снова выскочила в зал с новой порцией печенья, вдруг громко спросила: — А почему Марика-сама, Тсуара-сама и Агэха-сама не завтракали? Я же приготовила им печенье! Женщины переглянулись. А потом одна из них, самая смелая, ответила: — Они завтракали, милая. Просто... не печеньем. — А чем? — спросила Харухиме, и её глаза загорелись любопытством. — Йогуртом, — ответила женщина, и её улыбка стала загадочной. — Йогуртом? — переспросила Харухиме. — А где они его взяли? Я не видела на кухне йогурта. — Он был... в специальном месте, — ответила другая, и её голос дрогнул. — В каком? — не унималась Харухиме. — В спальне, — ответила третья, и все замерли. — В спальне? — удивилась Харухиме. — А разве йогурт хранят в спальне? — Если это очень... личный йогурт, — ответила четвёртая, и её щёки покраснели. — Личный йогурт? — Харухиме нахмурилась. — Я не знала, что йогурт бывает личным. — Бывает, — кивнула пятая. — Очень личным. — И очень вкусным, — добавила шестая, и все женщины, не сговариваясь, мечтательно вздохнули. Харухиме, так и не понявшая, о чём идёт речь, пожала плечами и откусила кусок печенья. — Ладно, — сказала она, жуя. — Тогда я съем всё печенье сама. — Ешь, милая, — ответила одна из женщин, погладив её по голове. — Ты это заслужила. Харухиме, довольная, убежала обратно на кухню. А в большой ванной комнате, где пахло травами и горячей водой, Марика, Тсуара и Агэха, наконец, смогли расслабиться. Они сидели в тёплой воде, прижавшись друг к другу, и их лица, ещё недавно такие бледные, теперь розовели от удовольствия. — Это была хорошая ночь, — тихо сказала Марика, закрывая глаза. — Лучшая в моей жизни, — призналась Тсуара, и её голос был полон томности. — И моей, — добавила Агэха, и в её голосе слышалось что-то, что трудно было назвать иначе, чем «благодарность». — Он... он невероятен, — прошептала Марика, и её губы дрогнули в улыбке. — Невероятен, — согласилась Тсуара. — Божественен, — закончила Агэха. Они замолчали. Вода, тёплая, успокаивающая, омывала их тела, и каждая чувствовала, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как заживают раны — и те, что были на теле, и те, что были в душе. В это время Рю вышел из магазина с большим пакетом, в котором были фрукты, ингредиенты для сладостей, а в другом — травы и растения, предназначенные для матери Дороти. За его спиной раздался радостный крик: — Проходите ещё! Всегда рады! — продавец, маленький толстый гном с пышными усами, приветственно помахал ему рукой. Рю кивнул, вышел на улицу и... громко чихнул. Три раза подряд. Так, что прохожие обернулись. — Чёрт... — пробормотал он, потирая нос. — Я же мертвец... ну, почти. Но могу заболеть? — он задумался на мгновение, но потом махнул рукой. — Неважно. Он двинулся вперёд, жуя свежее яблоко, которое только что купил у маленькой богини с двумя хвостиками — той самой, что торговала джагамарукунами на углу. Гестия, кажется. Она смотрела на него с таким выражением, будто хотела что-то сказать, но Рю уже свернул за угол. Теперь можно вернуться в «Эросион», — думал он, пережёвывая сочную мякоть. — Скоро должно начаться настоящее веселье для Плутоса. Надеюсь, богини Астрея и Мио сделают всё возможное... ведь столько доказательств у них теперь есть. Но если не получится... хоть Плутос отцепится от богинь Афродиты и Иштар. Он вздохнул. Солнце стояло в небе и уже начинало спускаться — было примерно полвторого. Всё это заняло у него около четырёх часов. — Неплохо, — сказал он сам себе. — Ещё побуду в «Эросионе» дня четыре-пять, чтобы убедиться, что всё хорошо. А дальше можно приступать к работе. Но перед этим нужно будет заскочить к Такамакадзучи-сама. Думаю, он примет Харухиме к себе. В крайнем случае можно попросить Фрею... — он поморщился. — Нет, глупо. Судя по тому, как на меня смотрели, про девочку они забудут сразу. Или, не дай боги, посмеют её обидеть. Он мрачно доел яблоко и бросил огрызок в урну. — Ладно, как-нибудь решим этот вопрос. А сейчас — работа. Надеюсь, всё успокоилось... Хотя кого я обманываю, мои постельные подвиги интересуют всех гораздо больше, чем прочие, ох. Он ускорил шаг. Через двадцать минут он наконец подошёл к знакомому зданию. Улица, ведущая к «Эросиону», была оживлённой — соседи, заметив его, сразу же начали перешёптываться. Из окна высунулась Марта и радостно закричала на всю улицу: — Дороти вернулась! Слышите? Дороти вернулась! Теперь она выгонит прочь этого нового повара! И мы наконец-то будем есть нормальную еду! А не этот... этот... — она запнулась, подбирая слово, — этот дьявольский запах, от которого мы уже вторые сутки не можем уснуть! — Точно! — подхватила Грета, тоже высовываясь из окна. — Дороти нас спасёт! Этот новый повар — он, наверное, колдун! Или демон! Потому что нормальный человек не может так готовить! Мои дети уже третий день отказываются от моей стряпни! — А мой муж вчера пришёл с работы, — добавила Марта, — понюхал этот запах и сказал: «Если ты так не умеешь, я к Марике переезжаю». А я ему: «Переезжай, носки свои забирай». И он носки забрал и ушёл! Вернулся через час, говорит: «Очередь большая, пустите переночевать». И всю ночь в коридоре сидел, носом втягивал! — А мой, — подхватила Грета, — вообще сказал, что если Дороти не вернётся, он сам пойдёт к Марике проситься в ученики! Представляете? Мой муж, который яйца сварить не может, хочет стать поваром! Из других окон тоже начали выглядывать соседи. Толстяк в испачканном мукой фартуке, тот самый пекарь Гимли, высунулся из своей пекарни и закричал: — Дороти, выгоняй этого выскочку! Пусть идёт в другую таверну! А то мы все тут разоримся на психологах! — На каких психологах? — спросила Марта. — А таких, — Гимли вздохнул, — которые лечат пищевую зависимость! Я вчера три раза ходил мимо «Эросиона», и каждый раз ноги сами несли меня к дверям! Хорошо, что Рен меня не пустил! Сказал, что я в списке не значился! Все засмеялись. — А я, — признался молодой парень из соседнего дома, покраснев, — я вчера ужин готовил. Жене. По рецепту. А она попробовала, посмотрела на меня и говорит: «Ты что, у Марики учился?» Я чуть со стыда не сгорел! — Это ещё что! — хмыкнула Марта. — А мой внук вчера сказал: «Бабушка, а почему у нас не пахнет, как у тёти Марики? Может, ты тоже пойдёшь к ней работать?» Я чуть ложкой в него не запустила! — А я, — добавила Грета, — вчера заказала ужин в таверне через дорогу. Самый дорогой. И знаете что? Я его есть не могла! Потому что в голове всё равно был этот запах! Я полжизни откладывала на этот ужин, а в итоге картошку жевала! Гимли, услышав это, громко засмеялся. — Вот видите! — сказал он. — Дороти — наша надежда и опора! Спасибо ей, что вернулась! — он перекрестился. — И пусть этот... этот новый повар... — он понизил голос, но так, что слышали все, — убирается туда, откуда пришёл! — Или хотя бы перестанет готовить! — подхватила Марта. — Или поделится рецептами! — добавила Грета. — Или женится на Дороти и останется! — выкрикнул кто-то из толпы, и все снова засмеялись. Рю, стоявший всё это время у дверей, слушал этот галдёж. Под капюшоном его губы дрогнули в кривой улыбке. Он немного пожалел этих людей — и в то же время чувствовал странное, почти тёплое удовлетворение. Похоже, его стряпня произвела впечатление. — Дороти! — закричала Марта, заметив в окне знакомый силуэт. — Дороти, деточка, выгони его! Мы в тебя верим! — Давай, Дороти! — подхватила Грета. — Покажи этому... этому... — она запнулась, не зная, как назвать Рю, — этому кулинару, кто в доме хозяин! — Не подведи! — крикнул Гимли. — Весь квартал на тебя надеется! Из окна «Эросиона» высунулась Дороти, услышавшая этот шум. Её лицо было красным, и она, растерянно улыбаясь, помахала соседям. — Я... я постараюсь! — крикнула она. — Не старайся, а выгоняй! — заорала Марта. — А не то мы сами придём! — С вилами! — добавила Грета. — И сковородками! — подхватил Гимли. Все засмеялись, а Рю, покачав головой, толкнул дверь «Эросиона» и скрылся внутри. — Ну что, — сказал Гимли, вытирая слёзы от смеха, — теперь посмотрим, кто кого. — Дороти! — крикнула Марта на прощание. — Мы в тебя верим! — И помни: если что — мы рядом! — добавила Грета. Дверь за Рю закрылась, и улица снова наполнилась привычным шумом. Но теперь в этом шуме слышалась надежда. И немного страха — а вдруг этот новый повар всё-таки останется? И тогда... — Гимли, — тихо спросила Марта, — а если Дороти не справится? Гимли посмотрел на неё, вздохнул и сказал: — Тогда мы все переедем к Марике. И будем питаться, как боги. — Или умрём от наслаждения, — добавила Грета. — Или от ожирения, — хмыкнул Гимли. Все снова засмеялись, но смех был нервным. Потому что каждый из них понимал: если этот загадочный повар останется, их жизнь уже никогда не будет прежней. И, возможно, это не так уж плохо. Внутри было тепло и уютно. Харухиме и Милия сидели на мягком диване, жуя печенье и о чём-то оживлённо болтая. Увидев вошедшего, Харухиме просияла, подбежала к нему и повисла на руке. — Рю-сама! Вы вернулись! Рю положил пакеты на пол и погладил её по голове. — Всё в порядке, пока меня не было? Всех проконтролировала? — Да! — гордо ответила Харухиме, выпрямившись и приложив руку к груди, как заправский командир. — Я всех проверила! Тётя Нахара уже проснулась и жалуется на боль в голове — я дала ей воды и сказала, что нужно пить больше жидкости. Тётя Нина гладила бельё, но я заметила, что она прогладила одну простыню три раза — наверное, задумалась о чём-то. Тётя Мира накрасила губы и всё спрашивала, «не слишком ли ярко», я сказала — «в самый раз». Тётя... — Хорошо, — улыбнулся Рю, останавливая её поток докладов. — Ты настоящий командир. Молодец. Харухиме зарделась от похвалы. Милия тоже подбежала и, слегка смущаясь, поздоровалась: — Здравствуйте, господин Рю! Я... я рада, что вы вернулись. — Здравствуй, Милия, — ответил Рю, приседая на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Рад, что вы благополучно добрались. Он протянул девочкам один из кульков с продуктами. — Как я обещал, я приготовлю вам сладости, которые вы захотите. Милия и Харухиме засияли. — Я хочу что-то с вишней! — выпалила Милия, подпрыгивая на месте. — С большой вишней! И чтобы сверху было много крема! — А я с тёмным шоколадом и печеньем! — добавила Харухиме, и её хвост заходил ходуном. — И чтобы печенье было хрустящее, но не твёрдое! — И чтобы оно таяло во рту! — подхватила Милия. — И чтобы от него не толстели! — добавила Харухиме. — И чтобы можно было съесть сразу три! — закончили они хором. Рю легонько рассмеялся. — Хорошо. Сделаем. Но про «не толстеть» — это уже не ко мне. Это к богине здоровья. Девочки захихикали. Из коридора начали выходить женщины — те, кто уже проснулся и привёл себя в порядок. Они здоровались с Рю, благодарили за помощь, кто-то даже украдкой пожимал ему руку, кто-то — задерживал взгляд на его лице дольше, чем следовало. — Господин Санг, с возвращением! — воскликнула одна, молодая брюнетка в кружевном пеньюаре. — Вы сегодня будете охранять? Мы без вас как без стенки. — Обязательно, — кивнул Рю. — И готовить? — спросила другая, рыжеволосая, с веснушками на носу. — И готовить. — И шить? — подхватила третья, высокая, с алыми губами. — И шить, — подтвердил Рю. — И всё? — лукаво прищурилась четвёртая. — И всё, — ответил Рю, и женщины захихикали, многозначительно переглядываясь. Среди них был Рен. Он подошёл, широко улыбаясь, и хлопнул Рю по плечу — так, что у любого другого рука бы отсохла, но Рю даже не покачнулся. — Господин Санг! — воскликнул Рен, и его голос был полон такого восторга, что, казалось, он готов был расцеловать охранника. — Вы не представляете, как я сегодня сдерживался от смеха! Я напрягал всю волю, всю свою выдержку, всю свою авантюристскую подготовку — и всё равно чуть не лопнул! Видя как все мужики вылетали из заведения! ХА-ХА-ХА-ХА! — Вылетали? — переспросил Рю, хотя уже догадывался. — Вылетали! — подтвердил Рен, вытирая выступившие слёзы. — Первый час всё было тихо. А потом... потом началось! Госпожа Марика, Тсуара и Агэха... они... — он понизил голос, но в глазах плясали бесенята, — они устроили такое представление, что даже я, бывалый воин, покраснел. Женщины, стоявшие рядом, захихикали. — И что, — спросила одна из них, — мужики не выдержали? — Не выдержали! — захохотал Рен. — Первыми побежали богатые. Те, что в дорогих костюмах и с золотыми перстнями. Они сидели в зале, пили вино, делали вид, что ничего не происходит. Но когда звуки стали... ну, вы понимаете... они покраснели, как варёные раки. Потом начали ерзать. Потом один не выдержал, вскочил и заорал: «Это безобразие! Я требую тишины!» А ему из-за двери ответили таким... таким, что он побледнел, схватил свой кошелёк и вылетел на улицу. Даже не допил вино! — И что? — спросила Милия, которая ничего не понимала, но с интересом слушала. — Ничего, милая, — Рен погладил её по голове. — Дядя просто рассказывает, как мужики не умеют проигрывать. — А я слышала, — подхватила другая женщина, — что некоторые даже в монахи собрались. — Правда? — удивилась третья. — Ага, — кивнула та. — Один толстяк, который всё время жаловался на дороговизну, выбежал на улицу, упал на колени и закричал: «Господи, за что мне это?! Я ухожу в монастырь!» А его друг говорит: «Ты же атеист». А он: «Теперь верующий!» Все засмеялись. — А ещё, — добавил Рен, понижая голос, — двое авантюристов пришли. Третьего уровня. Сначала они храбрились: мол, мы видали всякое, нас не запугать. А когда услышали... ну, вы поняли... они побледнели. Побледнели так, что стали белее мела. Один из них прошептал: «Братан, я больше никогда... никогда...» И они ушли. Даже кошельки свои забыли. Пустые, правда, но всё равно. — Пустые? — переспросила женщина. — Пустые, — кивнул Рен. — Видимо, уже всё проиграли. Или просто решили, что деньги не нужны, когда есть такое... зрелище. — А я сегодня работала с одним клиентом, — вступила в разговор девушка с короткой стрижкой. — Только лёг, а сам весь дрожит. Я спрашиваю: «Что с вами?» А он говорит: «Я всю ночь не спал. Слушал. И теперь... теперь я не могу. Ничего не могу». Я чуть не рассмеялась ему в лицо! — А мой, — подхватила другая, — вообще сказал: «Девушка, вы не могли бы просто полежать со мной? Без... ну, вы понимаете. Я просто хочу, чтобы кто-то был рядом. А то я после этой ночи... я...» И заплакал. Представляете? Взрослый мужик, а плачет! — А я, — добавила третья, — слышала, как один богатый купец жаловался своему другу: «Я сегодня проиграл состояние. Не в карты, не в кости. А просто сидел и слушал. И понял, что моя жизнь — пустышка. Что я никогда не смогу доставить женщине такое удовольствие. И теперь я хочу стать монахом». — И что? — спросила первая. — А друг ему говорит: «Ты же женат». А он: «Тем более. Жена меня убьёт, если узнает, что я здесь был. Так что монастырь — единственный выход». Все снова засмеялись. Рен, отсмеявшись, вытер слёзы и повернулся к Рю. — Господин Санг, — сказал он, и в его голосе появились нотки уважения, — вы не представляете, что вы вчера устроили. Весь квартал гудел. Соседи спрашивали, не устроили ли мы оргию. А я им: «Нет, это просто наш новый охранник разминался». — Разминался? — переспросила Милия. — Ну да, — усмехнулся Рен. — У господина Санга очень... интенсивная разминка. Все захихикали, но спорить не стали. Рен, отсмеявшись, понизил голос и спросил с хитринкой: — А кто сегодня будет? Есть кандидатуры? Женщины, стоявшие рядом, тут же навострили уши и заулыбались похотливыми улыбками. — Мы уже шептались, — ответила одна. — Думаем, что... Но Рю перебил их, подняв руку. — Не сейчас. Потом. — Ладно, — вздохнул Рен. — Но я всё равно поставлю на вас. И на госпожу Марику. И на Тсуару. И на Агэху. И ещё на... — Рен, — сухо сказал Рю. — Молчу, молчу, — поднял руки Рен, но в его глазах всё ещё плясали чертики. Женщины захихикали, и Рю, вздохнув, направился вглубь зала, чувствуя на себе десятки взглядов. Голодных, похотливых, полных предвкушения. Из бокового коридора вышли Аника, Дороти и Хельга. Аника держала Милию за руку, Дороти поддерживала мать. Увидев Рю, они улыбнулись. — Господин Санг! — воскликнула Аника. — Спасибо вам огромное! Если бы не вы... — Я сделал то, что должен был, — ответил Рю. — Рад, что вы благополучно добрались. Он посмотрел на Хельгу, которая выглядела заметно бодрее, чем утром. — Как вы себя чувствуете, госпожа? — Ох, — Хельга рассмеялась, — намного лучше! Я даже готова танцевать! — она неожиданно согнула руку в локте и продемонстрировала бицепс. — Смотрите! Несколько женщин присвистнули. — Неплохо, — заметил Рен. — Так и до драки недалеко. — А я что? — Хельга подмигнула. — Я в молодости знаешь, каких ухажёров отшивала? Троих сразу! Все засмеялись. — Господин Санг, — продолжила Хельга, и её голос стал задумчивым, — вы и защищаете, и готовите, и шьёте, и даже лечите. — она положила руку на щёку и мечтательно вздохнула. — Хотела бы я иметь такого зятя. Дороти покраснела. — Мама! — А что? — Хельга невинно захлопала глазами. — Я же забочусь о твоём будущем. Рю, не обратив внимания на эту реплику, сказал: — Я буду за вами присматривать. И уже купил ингредиенты для лекарств. — Ох, — Хельга громко засмеялась и толкнула дочь локтем. — Слышишь, Дороти? Мужчина заботится! Начинай атаку! — Мама! — Дороти топнула ножкой. — Не позорьте меня! Все снова засмеялись. Рю снял капюшон, чтобы было удобнее разговаривать. Его лицо — белые волосы, идеальные черты, алые глаза — открылось взглядам. Аника и Дороти замерли. Их рты приоткрылись. Хельга, даже несмотря на свой возраст и опыт, потеряла дар речи на несколько секунд. — Ох... — выдохнула она наконец. — Вот это красота... Я таких даже в молодости не видела. — Мама... — прошептала Дороти, не в силах отвести взгляд. — А я говорила, — усмехнулась одна из женщин, стоявших в стороне, — он красивый. Очень. — И опасный, — добавила другая. — И талантливый, — подхватила третья. — И, судя по нашим девочкам, очень выносливый, — закончила четвёртая, и все захихикали. Милия, которая смотрела на Рю во все глаза, вдруг сказала: — Господин Рю, вы похожи на принца из сказки! Которого мама мне читала! — Правда? — усмехнулся Рю. — Правда! — подтвердили женщины хором. — Принц, который и сражается, и еду приготовить, и платье заштопать, и... — И довести до потери сознания и способности ходить в постели, — закончила самая смелая, и все снова засмеялись. Рю, к своему ужасу, уже привык к таким взглядам и намёкам. Он покачал головой и сказал: — Пора отправляться за работу. Милия, которая всё это время смотрела на него с восхищением, вдруг спросила: — Господин Рю, а кто вы? Дядя Рен сказал, что мы скоро узнаем... Рен, стоявший рядом, улыбнулся, предвкушая реакцию. — Вы по своим причинам его не знаете, — сказал он. — Но сейчас узнаете. Рю посмотрел на четырёх женщин — Анику, Дороти, Хельгу и Милию — и спокойно ответил: — Меня зовут Рю’Санг. Я наёмник. Но более известен как «Багровый Дьявол». Тишина стала абсолютной. Аника, Дороти и Хельга слышали это имя. Они слышали его в тавернах, на рынках, от соседей. Истории о человеке, который в одиночку уничтожил сотню бандитов, который охотился с богиней Артемидой, который без Фалны творил чудеса. Они даже не думали, что такой человек может оказаться перед ними. — Вы... вы... — прошептала Дороти, и её голос сорвался. — Тот самый? — выдохнула Аника. — Багровый Дьявол? — закончила за неё Хельга. Рен, довольный их реакцией, добавил: — И это ещё не всё! Господин Санг вчера выиграл турнир. Один. Против двухсот начинающих авантюристов. А потом — против авантюристов второго и третьего уровня из семей Фреи, Плутоса и даже Зевса! Шок усилился. Хельга перекрестилась. — Господи... — прошептала она. — И такой человек... помогает нам? — Похоже на то, — усмехнулась Марика, которая незаметно спустилась в зал и теперь стояла, опираясь на перила. — И теперь за ним начнётся охота, — добавила Хельга, и её глаза заблестели. — Особенно богини. Я права, Рен? — Абсолютно, — кивнул тот. Все снова засмеялись. Рю, не обращая внимания на смех, повернулся к женщинам. — Мне нужно, чтобы вы нашли всё, что требует починки. Платья, простыни, наволочки — всё. — Мы уже собрали, — ответила одна из девушек. — В комнате Аники. — Хорошо. — Рю кивнул. Затем обратился к Дороти и Анике: — Вы можете сегодня отдохнуть. Приступайте к работе завтра. — Нет! — запротестовали обе. — Мы поможем! — Мы здесь главные, — добавила Дороти, и в её голосе появилась твёрдость. — Так что вы будете работать под нашим руководством. — Хорошо, — усмехнулся Рю. — Тогда сейчас начнём готовить ужин. Он взял сумки и направился на кухню, но на мгновение остановился и обернулся к Хельге: — Леди Хельга, не забывайте принимать лекарства, которые я сделал в вашем доме. По инструкции. Когда закончу с делами, начну готовить новую партию. — Поняла! — крикнула она. Кухня «Эросиона» была просторной и светлой. Рю положил пакеты на стол, засучил рукава и достал инструменты. Дороти стояла рядом, уже в фартуке, и с интересом наблюдала за ним. — Что будем готовить? — спросил Рю. — Я сделаю суп с курицей, картофелем и вермишелью, — ответила Дороти. — Второе — мясо с картофелем в печи. И тёплый салат с курицей, сладким перцем и помидорами. — Понял, — кивнул Рю. — А я пока займусь десертом. Он быстро заплёл волосы в хвост, натянул фартук и призвал систему.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ]

РЕЦЕПТ: ТИРАМИСУ С ВИШНЕЙ

Печенье савоярди (дамские пальчики) — 200 г Бренди — 2-3 ст. л. Крепкий кофе или эспрессо — ½ стакана Сливки жирные, для взбивания — 2 стакана Какао-порошок — 2-3 ст. л. Сахарная пудра — 2-3 ст. л. Вишни свежие (или консервированные) — 300 г Шоколад тёмный — 125 г Рю принялся за работу. Он работал быстро, но аккуратно: погружал печенье в бренди, затем в кофе, выкладывал в форму. Сливки взбивались до воздушных пиков, одна половина смешивалась с какао, другая — с вишнями. Слои крема ложились один за другим, пока форма не наполнилась. — Готово, — сказал он, убирая тирамису в холодильник. — Теперь ему нужно настояться часов шесть. Дороти, которая резала овощи и варила куриные голени, покосилась на него с уважением и лёгкой завистью. — Вы быстро работаете, — заметила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И так... уверенно. Вы давно готовите? — Практика, — коротко ответил Рю. Дороти помолчала, потом не удержалась: — Господин Рю, я слышала от соседей... и от Рена... что вы ещё и шьёте, и лечите, и охраняете, и... — она запнулась, подбирая слова, — и вообще, столько всего умеете. Это... это восхищает. — Просто работа, — ответил Рю, не поднимая глаз. — Я наёмник. Должен оправдывать своё вознаграждение. — Вознаграждение? — переспросила Дороти, и её щёки слегка порозовели. — Да, — кивнул Рю, нарезая мясо. — Мне платят. И я стараюсь, чтобы клиенты были довольны. Дороти хотела спросить, какое именно вознаграждение он имеет в виду, но передумала. Ей показалось, что ответ может быть... слишком откровенным. — А правда, что вы вчера выиграли турнир? — спросила она, чтобы сменить тему. — Правда. — И что вы... одолели больше двухсот человек? — Да. — И что вы... без Фалны? — Да. Дороти замолчала. Она смотрела на его руки — сильные, уверенные, которые ловко управлялись с ножом, и думала о том, сколько в этом человеке скрыто талантов. — Вы невероятный, — прошептала она. — Просто... невероятный. Рю ничего не ответил. Он был полностью погружён в работу. Дороти, наблюдавшая за ним, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Какой соперник, — подумала она. — Никогда не думала, что буду соревноваться с мужчиной на кухне. Но он... он просто в другой лиге. Рю, погружённый в работу, не заметил, как к нему сзади кто-то подошёл. Тёплые руки обвили его талию. Мягкая, очень знакомая грудь прижалась к спине, и он почувствовал, как соски, затвердевшие, упёрлись ему между лопаток. Марика, томно мурлыча, положила голову ему на плечо. Её дыхание было прерывистым, горячим, и она, казалось, едва стояла на ногах — её тело дрожало, прижималось, искало опору. — Рю... — прошептала она, и её голос, хриплый, полный такой томности, что у Дороти, стоявшей у плиты, подкосились колени, — ночь была великолепной. У меня никогда... никогда ни с кем не было такого. Она засунула руки под его футболку. Её пальцы, горячие, скользнули по его груди, по животу, по рельефным мышцам, которые напряглись под её прикосновением. Она погладила его, сжала, провела ногтями — не больно, но так, что по его коже пробежали мурашки. — Я никогда не чувствовала себя такой... полной, — прошептала она, и её губы коснулись его шеи. — Везде. Она слегка прикусила его мочку уха — нежно, почти невесомо, но этого было достаточно, чтобы Рю замер. Его уши, обычно бледные, покраснели. — Марика... — начал он, но она не дала ему договорить. — Если вы проголодаетесь, — промурлыкала она, и её язык коснулся его уха, — я с радостью вас накормлю. В своей комнате. И не только я. — Марика... — снова начал, но она перебила. — Тсуара и Агэха тоже будут рады. Мы уже обсуждали. — Что обсуждали? — А то, — Марика улыбнулась, и её улыбка была похотливой, — что вы заслуживаете повторения. И не одного. Она прижалась сильнее, и он почувствовал, как её бёдра, влажные, горячие, трутся о его поясницу. Её грудь, полная, упругая, расплющилась о его спину, и она, кажется, не собиралась отстраняться. — Марика... — снова попытался он. — И спасибо вам за то, что вернули Анику и Дороти, — добавила она, и её голос стал ещё тише, ещё интимнее. — За это вы получите ещё одну награду. — Награда для кого? — хмыкнул Рю, продолжая резать мясо, хотя его пальцы слегка дрожали. — Для меня или для вас? Судя по-вчерашнему, именно вы были больше всего рады «награде». Марика улыбнулась, похотливо, и прошептала ему прямо в ухо, почти касаясь губами: — А вам не понравилось? — Я такого не говорил, — ответил Рю, и его голос стал чуть хриплым. Она рассмеялась — тихо, грудью, и этот смех отозвался где-то внизу его живота. — Если я встречу свою богиню, Афродиту, — сказала она, и её пальцы снова заскользили по его груди, — я должна буду её предупредить. Чтобы она была полностью готова к вам. А то, не дай боги, не выдержит. Рю ничего не сказал. Он отложил нож, взял её за руки и аккуратно, но твёрдо убрал их с себя. — Я готовлю ужин, — сказал он, и его голос был спокоен, хотя уши всё ещё горели. — Не мешайте. Скоро будет ужин. Вы должны поесть. Марика замурлыкала. Её мурлыканье было таким томным, таким глубоким, что Дороти, стоявшая у плиты, снова вздрогнула и чуть не уронила половник. — Я уже поела, — промурлыкала Марика, и её глаза блеснули. — У меня в желудке до сих пор много вашего «йогурта». И в двух других местах его тоже много. Очень много. Тсуара и Агэха жаловались, что вы слишком много даёте йогурта. Говорят, теперь им нужно будет неделю отъедаться, чтобы восстановить силы. Рю покраснел. Его лицо, обычно такое бледное, стало пунцовым. Он хотел спрятаться, провалиться сквозь землю, стать невидимым — что угодно, только не слушать этого. — Марика... — начал он, но она не дала ему договорить. — Какой же ты опасный Рю, — сказала она, и её голос стал задумчивым, почти мечтательным. — Когда ты серьёзный — ты холодный, как лёд. Когда ты в постели — ты такой жадный и властный. А когда тебе говорят о таких вещах... ты становитесь таким милым и смущённым, что хочется тебя съесть. Она провела пальцем по его щеке. — Вы опасны, — повторила она. — Для всех женщин. И особенно для богинь. Особенно для госпожи Афродиты. Бедная, моя богиня, она даже не представляет, что на неё надвигается. — Марика... — начал Рю, но хозяйка вдруг нахмурилась. — Подождите... — она принюхалась. — Вы пахнете кровью. Свежей кровью. Что случилось? Рю вздохнул. — Я разбирался со слухами. И с их источниками. Вежливо попросил одного столпов прекратить, но он отказался. Пришлось просить не очень вежливо. Скоро вы и другие заведения смогут вздохнуть спокойно. Марика широко улыбнулась. Она поцеловала его в щёку — громко, сочно — и прошептала: — Мой герой. За такое вам полагается ещё одна награда. — Я запомню, — сухо ответил Рю. — Запомните, — кивнула Марика. — И не забудьте. Она отодвинулась и, шатаясь (ноги всё ещё дрожали), направилась к выходу. — До вечера, Рю. — До вечера, — ответил Рю, не оборачиваясь. Когда она вышла, на кухне повисла тишина. Рю тяжело вздохнул и вернулся к работе. Его лицо быстро приобрело нормальный бледный цвет. Дороти, всё ещё красная, косилась на него, но молчала. Работа на кухне продолжилась в тишине — только ножи стучали по доскам, да вода булькала в кастрюлях. Бедная госпожа Афродита, — подумала она. — Даже не представляет, что её ждёт. Закончив с кухней, Рю помыл руки, снял фартук и направился к Анике. Дверь в её комнату была приоткрыта, и из неё доносился тихий, сосредоточенный шепот — Милия, судя по всему, что-то старательно вышивала, а мать поправляла её. Рю постучал и вошёл. И замер. Аника и Милия сидели на широкой кровати, разложив перед собой целую гору ткани. Простыни, наволочки, пододеяльники — всё это было аккуратно разложено по цветам и размерам. Но главное, что привлекло его внимание, — это дыры. Множество дыр. Рваные края, разошедшиеся швы, а в некоторых местах ткань была просто разодрана в клочья. То самое бельё, которое Марика, Тсуара и Агэха в порыве страсти... ну, в общем, порвали. Рю невольно покраснел. Его уши, ещё не успевшие остыть после кухонных приключений, снова загорелись. — Господин Рю! — радостно воскликнула Милия, первой заметив его. Её глаза засияли. — Вы пришли! — Пришёл помочь, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он сел на край кровати, стараясь не смотреть на особенно «пострадавшие» экземпляры. Аника, заметив его смущение, понимающе улыбнулась, но ничего не сказала. — Вот, — она протянула ему наволочку с разорванным швом. — Если сможете... — Смогу, — коротко ответил Рю, беря иглу. Он начал штопать. Быстро. Аккуратно. Швы ложились ровно, нить не путалась, пальцы двигались с той же точностью, с какой он резал овощи или уклонялся от ударов. — Ух ты! — восхитилась Милия, не отрывая глаз от его рук. — Как у вас так ловко получается? У меня вечно нитки путаются, а иголка норовит уколоть! — Практика, — ответил Рю, делая очередной стежок. — Много практики. — И сколько же вы практиковались? — Достаточно. Милия надула губки — ответ её не удовлетворил, но спорить не стала. Аника, вздохнув, взяла другую наволочку и начала штопать рядом. — Вы не представляете, господин Санг, — сказала она, и в её голосе слышалась лёгкая усталость, — сколько дыр в этом белье. Я уже целый день штопаю, и конца не видно. Кажется, они рвали его не одну ночь, а целую неделю. Рю старательно не поднимал глаз. — Производственные издержки, — тихо сказал он. — Производственные, — усмехнулась Аника. — Очень бурные производственные издержки. Милия, которая не совсем понимала, о чём говорят взрослые, но чувствовала подтекст, вдруг спросила: — Мама, а почему тётя Марика и другие тёти рвут бельё? Они что, дерутся? Аника поперхнулась воздухом. Рю сделал вид, что очень сосредоточен на шве. — Нет, милая, — ответила Аника, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они... ну... они просто очень бурно выражают свои эмоции. — А почему они не могут выражать их тихо? — Потому что, — Аника замялась, — некоторые эмоции требуют... громкости. Милия подумала, кивнула, словно поняла что-то важное, и снова уткнулась в свою вышивку. — Господин Рю, — вдруг спросила она, и в её голосе появились восхищённые нотки, — а вы правда тот самый Багровый Дьявол? Рю поднял на неё глаза. Её карие зрачки, широко раскрытые, смотрели на него с таким искренним любопытством, что он не мог не улыбнуться. — Правда, — ответил он. — И вы правда выиграли турнир? Один против всех? — Один против многих, — поправил Рю. — Но да, выиграл. — Ух ты! — Милия даже иголку выронила. — А это правда, что вы победили авантюристов из семьи Фреи? И Зевса? И Плутоса? — Правда. — А как? — девочка подалась вперёд, забыв про шитьё. — Они же такие сильные! Мама говорила, что у них уровни выше, чем у обычных людей! — Сила — это не только уровень, — ответил Рю, делая очередной стежок. — Это ещё и опыт. И умение думать. И не сдаваться. — А вы не сдавались? — Никогда. Милия посмотрела на него с таким восхищением, что у Аники защемило сердце. — А какие боги с вами говорили? — не унималась девочка. — Все? Самые главные? — Почти все, — кивнул Рю. — Гера, Зевс, Фрея, Афродита, Иштар, Кагуя, Афурея, Мия, Лилит, Инари, Гефест, Деметра, Гестия, Локи... Он перечислял, и с каждым именем глаза Милии становились всё больше. — И они все хотели, чтобы вы вступили в их семью? — выдохнула она. — Да. — И вы отказали? — Да. — Почему? — Милия даже руками всплеснула. — Это же... это же боги! — Потому что я наёмник, — ответил Рю. — Моя работа — помогать людям. А не служить одному богу. — Но вы же могли бы стать самым сильным! — не унималась Милия. — С их помощью! — Я и так сильный, — спокойно сказал Рю. — А помощь богов... она всегда с условиями. Я не люблю условия. Аника, слушавшая этот разговор, вдруг сказала: — Мудрое решение, господин Санг. Многие ради такой власти продали бы душу. — Моя душа уже продана, — тихо ответил Рю, и Аника не поняла, шутит он или говорит серьёзно. — А какие у вас были приключения? — снова спросила Милия. — Мама рассказывала, что вы спасали людей от бандитов, и охотились с богиней Артемидой, и ещё... — Много чего было, — уклонился Рю. — Но сейчас я здесь, и моё приключение — научить тебя шить ровные стежки. — А вот это, — Милия показала на свой шов, который, мягко говоря, был далёк от идеала, — разве не ровно? Рю посмотрел. Потом взял её работу, осмотрел и сказал: — Нить слишком толстая. Иголка — слишком тонкая. И стежки — неровные. — А как надо? — Смотри. Рю взял новую иголку, подобрал нить и начал показывать. Медленно, чтобы Милия успевала следить. — Стежок должен быть одинаковой длины. Не слишком короткий, не слишком длинный. Нить — не натягивать, но и не ослаблять. Иголку держать под одним углом. Милия слушала, затаив дыхание, и кивала. — А если я ошибусь? — Распорешь и переделаешь, — ответил Рю. — Ошибки — это часть обучения. — А вы ошибались? — Много раз. — И что делали? — Переделывал. Милия рассмеялась. — Вы как мой учитель в школе! Тот тоже говорил: «Практика, практика и ещё раз практика». — Он был прав, — кивнул Рю. Аника, наблюдавшая за этим уроком, вдруг спросила: — Господин Санг, а вы могли бы остаться у нас? Ну, хотя бы на время? Милия к вам очень привязалась. — Я пробуду здесь ещё несколько дней, — ответил Рю. — А потом... потом у меня будет много работы. — Работы? — переспросила Милия. — А какая работа? — Разная, — уклонился Рю. — Заказы от богов, поиски... кое-чего. И, возможно, обучение. — Обучение? — Милия навострила уши. — Вы кого-то будете учить? — Себя, — усмехнулся Рю. — Всегда нужно учиться новому. Он закончил с наволочкой, отложил её в сторону и взялся за простыню. — А вы, господин Рю, — снова спросила Милия, не в силах унять любопытство, — правда превращались в туман? Как в сказках? — Правда. — А можно я посмотрю? — Не сейчас, — ответил Рю. — Сначала научишься шить ровно. Потом, возможно, покажу. — А вы обещаете? — Обещаю. Милия сжала кулачки и с новыми силами принялась за работу. Её язык, высунутый от усердия, торчал из уголка рта, а иголка двигалась уже увереннее. Аника, глядя на эту картину, невольно улыбнулась. Какой же он, этот господин Санг, — подумала она. — И страшный, и добрый, и сильный, и нежный. Настоящий герой. Только не из сказок, а из жизни. — Мам, — вдруг сказала Милия, отрываясь от шитья, — а почему у тебя иголка дрожит? Аника посмотрела на свои руки. Они действительно слегка дрожали. — Это от усталости, милая, — ответила она. — День был долгий. — А у господина Рю не дрожат, — заметила Милия. — Потому что господин Рю — не человек, — усмехнулась Аника. — А кто? — Легенда, — ответила Аника, и в её голосе слышалось уважение. Рю, не поднимая головы, сказал: — Просто наёмник. Который умеет шить. — И готовить, — добавила Милия. — И охранять, — добавила Аника. — И лечить, — закончила Милия. — И ещё много чего, — усмехнулась Аника. Рю промолчал. Он только поправил нитку и продолжил штопать. Через час гора починенного белья была готова. Аника сложила его в аккуратные стопки, Милия с гордостью показала свои первые ровные стежки, а Рю, вытерев руки, сказал: — Ужин скоро будет. Идите, нагуляйте аппетит. — Хорошо, учитель! — радостно ответила Милия и, подхватив мать под руку, потащила её к двери. Аника, обернувшись, тихо сказала: — Спасибо вам, господин Санг. За всё. — Не за что, — ответил Рю. — Это моя работа. Он остался в комнате один. На кровати, среди остатков ниток и обрезков ткани, лежала забытая иголка. Рю поднял её, покрутил в пальцах и положил на стол. Выйдя из комнаты Аники, Рю направился на кухню, чтобы забрать сумку с ингредиентами. Затем, стараясь не шуметь, поднялся к себе на второй этаж. В зале, на первом этаже, он заметил Хельгу, которая сидела в мягком кресле у камина и читала Харухиме книжку про лисёнка. Девочка слушала, затаив дыхание, прижав к груди пушистый хвост. Её уши то и дело подрагивали, когда старушка меняла голос на более низкий, изображая волка, или на писклявый — для маленьких зверят. — «И тогда лисёнок сказал: „Не бойся, я тебя не брошу. Мы будем вместе — в горе и в радости“», — читала Хельга, и её морщинистые руки, ещё недавно такие слабые, сейчас уверенно держали книгу. Рю тихо улыбнулся и, стараясь не скрипнуть ступеньками, поднялся наверх. В своей комнате он первым делом открыл окно. Вечерний воздух, прохладный и свежий, ворвался внутрь, разгоняя запахи, оставшиеся после утренней готовки. За окном уже сгущались сумерки, и где-то вдалеке зажигались первые фонари. Разложил инструменты на столе: ступку из тёмного камня с шершавой внутренней поверхностью, тяжёлый пестик, несколько стеклянных колб разных размеров, фарфоровую чашу для смешивания, медный котелок для нагрева и тонкие стеклянные палочки для помешивания. Всё это было аккуратно уложено в специальные гнёзда, и Рю, проверив каждую вещь, довольно кивнул. [Алхимия. Ур. 2 — Ученик] [Бонус: эффективность создаваемых зелий повышена на 15%.] Система услужливо развернула перед его мысленным взором рецепты, и Рю, прикрыв глаза, сосредоточился. Для Хельги он решил приготовить три зелья. Первым он взялся за «Крепкий корень» — для укрепления иммунитета. Он достал из мешочка несколько листьев сребролиста. Трава была свежей, с серебристым отливом на нижней стороне и тёмно-зелёной — на верхней. Рю промыл их в холодной воде, затем положил в медный котелок и залил кипятком из чайника, стоявшего на плите. Вода зашипела, и по комнате разлился свежий, чуть мятный аромат. — Сребролист, — пробормотал он, помешивая деревянной ложкой, — снимает жар и воспаление. Варить пять минут, не больше. Через пять минут он процедил отвар через мелкое сито в стеклянную колбу. Жидкость была золотисто-зелёной, прозрачной, как горный ручей. Затем он взялся за синеглаз. Три ярко-синих цветка, похожих на маленькие звёздочки, он опустил в отдельную кружку, залил горячей водой и накрыл блюдцем. — Синеглаз, — сказал он, — настаивается четверть часа. Не больше, иначе улетучатся полезные свойства. Даёт бодрость, но действует недолго. Пока настой синеглаза набирал силу, Рю занялся корнем жизни. Это был увесистый, похожий на имбирь корень золотистого цвета, с тонкой, чуть шершавой кожицей. Рю поскоблил его ножом, счищая верхний слой, и начал тереть на мелкой тёрке, которую достал из сумки. Сок, густой, янтарный, потек по доске, собираясь в лужицы. Рю собрал его в отдельную пиалу, стараясь не пролить ни капли. — Сок корня жизни, — пробормотал он, — основа для многих зелий. Восстанавливает силы, укрепляет организм. Но в больших дозах вызывает бессонницу. Он отмерил нужное количество — ровно две столовые ложки — и перелил в стеклянную колбу. Кровавоцвет он взял в руки осторожно. Три алых, бархатистых лепестка, пахнущих чем-то терпким, почти металлическим. Рю мелко нарезал их на доске, затем ссыпал в ступку и принялся растирать пестилем круговыми движениями. Лепестки превращались в тёмно-красную пасту, и воздух наполнился сладковатым, чуть удушливым ароматом. — Кровавоцвет, — сказал он, — в малых дозах — лекарство. В больших — яд. Нужно быть осторожным. Он взял щепотку — буквально на кончике ножа — и добавил в отвар сребролиста. Плакун-траву, зелёную, с серебристыми прожилками, он мелко нарезал и отложил в сторону. Когда все ингредиенты были готовы, Рю начал смешивать. В большую стеклянную колбу он налил отвар сребролиста (две трети), добавил настой синеглаза (одну треть), затем — щепотку измельчённого кровавоцвета. Всё это он тщательно перемешал стеклянной палочкой, пока жидкость не приобрела ровный, золотисто-розовый оттенок. Потом добавил сок корня жизни (три капли) и всыпал нарезанную плакун-траву. Жидкость загустела, стала похожей на сироп. Рю разлил зелье в три небольших флакона из тёмного стекла, плотно закупорил их и поставил на край стола. На каждом флаконе он мысленно поставил метку — первая, вторая, третья. «Крепкий корень» — 3 флакона. Затем он принялся за «Живицу» — для восстановления сил и бодрости. В другую колбу он налил настой синеглаза (две трети), добавил сок корня жизни (одну треть) и щепотку плакун-травы. Всё это он перемешал, пока жидкость не стала прозрачной, с лёгким золотистым отливом. — Живица, — сказал он, — действует быстро. Через полчаса после приёма — прилив сил. Но эффект длится не больше двух часов. Он разлил зелье в четыре флакона. «Живица» — 4 флакона. И наконец — «Стальная хватка», для повышения выносливости и укрепления костей. В последнюю колбу он налил сок корня жизни (половину), добавил отвар сребролиста (одну треть), измельчённый кровавоцвет (на кончике ножа) и ложку мёда, который нашёл в шкафчике. Мёд был тёмным, густым, с ароматом липы и полевых трав. — Мёд, — усмехнулся Рю, — не только подсластитель, но и консервант. Плюс — источник энергии. Он тщательно перемешал, пока жидкость не стала густой, янтарной, с алыми прожилками. «Стальная хватка» — 2 флакона. [Системное уведомление] Поздравляем! Вы успешно создали: «Крепкий корень» (иммунитет) — 3 флакона«Живица» (восстановление сил) — 3 флакона«Стальная хватка» (выносливость) — 3 флакона Все зелья усилены на 15% благодаря навыку [Алхимия. Ур. 2 — Ученик]. Рю вытер пот со лба тыльной стороной ладони и довольно вздохнул. Потом взял лист пергамента, обмакнул перо в чернила и начал писать инструкцию. «Госпожа Хельга. Принимать строго по расписанию: 1. «Крепкий корень» — по одной ложке утром и вечером, после еды. Курс — 7 дней. 2. «Живица» — по необходимости, когда чувствуете усталость. Не более двух флаконов в день. 3. «Стальная хватка» — по одной ложке за час до физических нагрузок. Не более одного флакона в день. Противопоказания: не принимать одновременно с алкоголем. При появлении аллергических реакций — прекратить приём и обратиться к лекарю. Рю’Санг.» Он свернул пергамент, перевязал его ленточкой и положил рядом с флаконами. Внизу раздался звонок и крик Дороти: — Ужин готов! Рю положил перо, ещё раз проверил, все ли флаконы закупорены, и, взяв сумку с лекарствами, спустился вниз. В зале было шумно. Женщины уже рассаживались за столы, Харухиме махала ему рукой, приглашая сесть рядом, а Хельга, заметив его, улыбнулась и спросила: — Господин Санг, а что это у вас в сумке? — Ваше лекарство, — ответил Рю, подходя к ней. — Инструкция внутри. Принимайте по расписанию. — Ох, — Хельга прижала руки к груди, — спасибо вам, господин. Вы настоящий... настоящий... — Наёмник, — закончил за неё Рю. — Который умеет готовить зелья. В столовой все уже сидели на своих местах. Харухиме, увидев Рю, замахала рукой: — Рю-сама! Я заняла для вас место! Рядом со мной и Милией! Рю кивнул и сел между девочками. За отдельным столом, изящно попивая вино, сидели Марика, Тсуара и Агэха. Их манеры были такими аристократичными, что любой придворный этикетёр усомнился бы в своих навыках. Марика держала бокал тремя пальцами, оттопырив мизинец, Тсуара — с лёгким наклоном головы, словно позировала для портрета, а Агэха, суккуб, даже пила с томной грацией, от которой у мужчин подкашивались колени. — Удивительно, — тихо сказала Марика, делая глоток, — но вино сегодня вкуснее обычного. Не находите? — О да, — кивнула Тсуара, и её ледяные глаза блеснули. — У него появились... новые нотки. — Мне кажется, — прошептала Агэха, стрельнув взглядом в сторону Рю, — это всё благодаря компании. Или, может быть, тому, что произошло вчера. Все трое синхронно вздохнули и, не сговариваясь, посмотрели на Рю. Тот, занятый с Харухиме и Милией, ничего не заметил. Женщины за соседними столами захихикали. Ужин начался. Дороти, которая готовила суп, с ужасом наблюдала, как женщины пробуют его. — Мясо на двадцать три секунды переварено, — заметила одна. — Морковь и картофель слишком большие и неровные, — добавила другая. — Перца много, а соли мало, — заключила третья. Дороти открыла рот так широко, что, казалось, челюсть вот-вот упадёт на стол. — Откуда?.. — выдохнула она. — Откуда вы за пару дней стали такими оценщиками?! Любой гурман усомнился бы в себе! Все женщины, не сговариваясь, указали пальцами на Рю, который спокойно ел суп. — Попробовали его еду, — сказала одна. — И теперь другая уже не подходит. — Вот так, Дороти, — усмехнулась Марика. — Привыкай. Дороти поникла. — Ладно... — прошептала повариха. — Но у меня есть ещё основное блюдо. Она вынесла мясо с картофелем. Золотистая корочка, румяные кусочки свинины, картофель, пропитанный соком и специями, — всё это выглядело так аппетитно, что даже Рю, который видел немало, слегка приподнял бровь. — Это вы приготовили? — спросила вторая, с сомнением разглядывая блюдо. — Нет, — призналась Дороти. — Это господин Санг. По моему рецепту. — По вашему? — удивилась одна. — И что, получилось? — Попробуйте, — вздохнула Дороти. Женщины накинулись на блюдо. И замурлыкали. Громко, протяжно, словно коты, дорвавшиеся до сметаны. Даже Марика, Тсуара и Агэха, которые обычно ели мало и изысканно, отложили бокалы и взяли вилки. — Это... это... — выдохнула одна. — Божественно, — закончила за неё другая. — Картошка тает во рту! — воскликнула третья. — А мясо! Мясо просто невесомое! — подхватила четвёртая. Хельга, попробовав, одобрительно кивнула. — Вкусно, дочка. Очень вкусно. Но, признаю, господин Санг переплюнул даже тебя. — МАМА?! — закричала Дороти, и её голос сорвался. — Ты говорила, что в любой ситуации будешь на моей стороне! — Я и буду, — улыбнулась Хельга. — Картошка очень вкусная. А ты — моя дочь. Я горжусь тобой. Но картошка всё равно вкуснее. — Ты променяла родную дочь на картошку?! — На картошку с мясом, — поправила Хельга. — И не просто на картошку, а на шедевр кулинарного искусства. Ты бы сама попробовала. Дороти, обиженная, наколола кусок мяса на вилку, отправила в рот... и сама замычала от удовольствия. — О-о-о... — простонала она, закатывая глаза. — Это... это... — Божественно? — подсказала Марика. — Я не хотела это говорить, — прошептала Дороти, — но да. Божественно. Все засмеялись. Дороти упала на стул, подняла голову к потолку и безжизненным голосом произнесла: — Всё кончено. Я проиграла. Моя карьера повара... моя жизнь... всё... — Не проиграли, — сказал Рю, доев суп. — Я пока здесь, могу помогать вам с готовкой. Дороти опустила голову. Её глаза, полные слёз, смотрели на него с надеждой. — Правда? — прошептала она. — Правда. И если хотите, я могу помочь вам улучшить ваши навыки. И рецепты. Покажу несколько техник, подскажу, как лучше сочетать специи... Он не договорил. Дороти закрыла рот руками. Слёзы, которые она сдерживала, хлынули рекой. — Вы... вы правда... правда сделаете это? — всхлипнула она. — Для меня? Для такой, как я? — Вы хороший повар, леди Дороти, — ответил Рю, и в его голосе не было лести. — Просто вам нужно немного отточить мастерство. Я помогу. Дороти разрыдалась. Она вскочила, подбежала к нему и, забыв о приличиях, обняла его. — Спасибо! Спасибо! Спасибо! — причитала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Вы самый лучший! Самый добрый! Самый талантливый! Я буду учиться! Я стану лучше! Я... — Дороти, — мягко сказал Рю, похлопав её по спине, — вы меня задушите. — Ой! — она отпрянула, вытирая слёзы. — Простите! Я просто... я так рада! Вы даже не представляете! — Представляю, — усмехнулся Рю. — Примерно так же радовалась Харухиме, когда я пообещал ей торт. — А я всё ещё радуюсь! — крикнула Харухиме из-за стола, жуя картошку. — И буду радоваться! — И я! — подхватила Милия. — Господин Рю — лучший! — Лучший! — согласились женщины. — Наш герой! Наш спаситель! Наш... — Хватит, — поднял руку Рю. — А то я загоржусь. — И правильно! — воскликнула Марика, поднимая бокал. — Вы заслужили! За господина Санга! — За господина Санга! — подхватили все. Рю только покачал головой, но в уголках его губ затаилась лёгкая улыбка. А Дороти, всё ещё всхлипывая, но уже улыбаясь, вернулась на своё место. Она посмотрела на свои руки, на свои кастрюли, на свой суп, который остывал, и подумала: Я стану лучше. Я обязательно стану лучше. Ради себя. Ради мамы. Ради всех. Она взяла вилку и доела картошку. Ту самую, которую приготовил Рю. И, закрыв глаза, прошептала: — Божественно... Рю наконец доев салат встал со своего места и сказал: — Я принесу десерт. Харухиме и Милия тут же оживились, заёрзали на стульях. Их глаза засияли, хвосты (у Харухиме — пушистый, у Милии — воображаемый) задвигались с утроенной скоростью. Рю открыл холодильник и вынес тирамису. Перевернув его на блюдо, он предстал во всей красе: посыпанный тончайшей пылью какао, украшенный сочными вишнями и шоколадной стружкой, которая блестела, словно драгоценные нити. Десерт выглядел так, будто его создавали не на кухне, а в ювелирной мастерской. — О-о-о... — выдохнули женщины. Кто-то схватился за сердце, кто-то прижал руки к груди, а одна из девушек, самая эмоциональная, прошептала: — Я сейчас заплачу. Это... это прекраснее, чем моя первая любовь. — А моя первая любовь была лысой, — заметила её соседка. — Так что это определённо лучше. Каждая получила по кусочку. Рю нарезал десерт с хирургической точностью — все порции были идеально ровными, с одинаковым количеством крема и вишен. Харухиме, попробовав, замахала хвостом с такой скоростью, что, казалось, вот-вот взлетит. Её уши прижались к голове от удовольствия, а глаза закрылись. — Рю-сама... — прошептала она, — я... я лечу... — Не улети, — усмехнулся Рю. — Постараюсь, — ответила девочка и отправила в рот второй кусок, даже не прожевав первый. Милия, попробовав, восхищённо закатила глаза. — Это... это... — прошептала она. — Божественно, — закончила за неё Марика, и её голос был полон такого удовольствия, что мужчины, сидевшие за соседними столиками, если бы они были, покраснели бы. — Такого десерта я не ела даже в лучших ресторанах Орарио! — воскликнула одна из женщин, облизывая ложку. — А я не ела даже в самых дорогих, — добавила другая. — Потому что я там не была. Но теперь уверена — там хуже! — Господин Санг, — провозгласила третья, вставая и поднимая бокал, — вы — бог десертов! Я готова поклоняться вам! — Не надо, — сказал Рю. — Я ещё не умер. — Мы будем поклоняться при жизни! — заявила четвёртая. — Это модно! Все засмеялись, но смех быстро стих, когда в воздухе повисло новое предложение. — Господин Санг, — сказала одна из девушек, самая смелая, — возьмите меня в жёны! — В любовницы! — подхватила другая. — В гарем! — закричала третья. Рю поперхнулся чаем. Он закашлялся, прикрывая рот рукой. — Я пока не планирую жениться, — сказал он, откашлявшись. — И тем более заводить гарем. — А почему? — не унималась первая. — Полигамия в Орарио не запрещена! У некоторых богов по десять жён! — У меня нет жён, — ответил Рю. — Вот и начните! — воскликнула вторая. — Десять — хорошее число! — Или двадцать! — добавила третья. — Для вас, с вашей выносливостью, и тридцать не предел! Рю снова поперхнулся. — Вы не понимаете, — сказал он, вытирая губы. — Гарем — это не только... э... удовольствия. Это ещё и ответственность. И забота. И... — И что? — перебила четвёртая. — Мы согласны на всё! Мы сами о себе позаботимся! — Вы даже готовить умеете? — спросил Рю. — Нет, — честно призналась она. — Но вы же умеете! Мы будем есть вашу еду! Все засмеялись. — А если серьёзно, — сказала Марика, отставляя бокал, — господин Санг прав. Женитьба — это не шутка. Но, знаете, — она сделала паузу, и её улыбка стала загадочной, — с таким-то аппетитом, как у него, ему будет очень тяжело найти супругу. — Почему? — спросила Милия, которая ничего не понимала, но внимательно слушала. — Потому что, милая, — ответила Марика, — даже если это будет сама богиня любви, она не выдержит. — Не выдержит чего? — не унималась Милия. — Не выдержит... ну... его темперамента, — уклонилась Марика. — А что такое темперамент? — спросила Харухиме, отрываясь от торта. — Это... — Марика замялась, — это когда человек очень активный. — А Рю-сама активный? — спросила Харухиме. — Очень, — хором ответили все женщины, и их улыбки стали похотливыми. Рю покраснел. — Думаю, — продолжила Марика, — что если господин Санг не создаст гарем сам, то его будущая супруга создаст его для него. Просто потому, что она не выдержит одна. — Это точно, — кивнула Агэха. — Я знаю, о чём говорю. — И я, — добавила Тсуара, и её ледяные глаза блеснули. Рю снова поперхнулся и закашлялся. На этот раз так сильно, что чай пошёл не в то горло. Харухиме, сидевшая рядом, тут же бросилась на помощь. Она вскочила на стул, замахнулась и начала колотить Рю по спине своими маленькими кулачками. — Рю-сама! Рю-сама! Не умирайте! Я сейчас! Я выбью из вас эту заразу! Она била и била, но Рю даже не пошевелился. Его спина была твёрдой, как каменная стена, а маленькие удары девочки не причиняли ему ни боли, ни даже дискомфорта. — Харухиме, — сказал он, откашлявшись, — ты, конечно, очень помогаешь, но... — Но что? — спросила девочка, не прекращая колотить. — Но ты бьёшь, как котёнок, который пытается повалить статую. — А надо сильнее? — Не надо, — Рю взял её за руки. — Я уже не кашляю. — Правда? — Харухиме заглянула ему в лицо. — А почему вы такой твёрдый? Вы что, каменный? — Почти, — усмехнулся Рю. — Вот это мужчина, — вздохнула одна из женщин, глядя на эту сцену. — Даже ребёнок не может его сдвинуть. — А мы и не хотим сдвигать, — добавила другая. — Мы хотим, чтобы он сам к нам пришёл. — И не один раз, — подхватила третья. Рю, вздохнув, покачал головой. — Вы неисправимы, — сказал он. — А вы — наш герой, — ответила Марика, поднимая бокал. — За господина Санга! — За господина Санга! — подхватили все. — И за его будущий гарем! — добавила одна из женщин, и все снова засмеялись. Рю только отпил чай и ничего не ответил. Но в уголках его губ затаилась лёгкая, едва заметная улыбка. Допив чай и помог Дороти с грязной посудой, он направился к выходу. Рен последовал за ним. — Через час открытие, — сказал Рю. — Я готов, — кивнул Рен. — Господин Санг, — окликнула его Марика. — Вы сегодня будете охранять? — Да, — ответил он, не оборачиваясь. — Это моя работа. Он вышел в зал, и женщины, оставшиеся за столом, проводили его жадными взглядами. — Какой мужчина... — прошептала одна. — Настоящий, — ответила другая. — И не только, — добавила третья, и все мечтательно вздохнули. А Харухиме, доедая последний кусочек тирамису, спросила у Милии: — А почему все тёти так смотрят на Рю-сама? — Не знаю, — ответила Милия, жуя. — Наверное, потому что он красивый. — Ага, — кивнула Харухиме. — И ещё он вкусно готовит. — И шьёт, — добавила Милия. — И защищает, — закончила Харухиме. Они переглянулись и, не сговариваясь, сказали: — Рю-сама (господин Рю) — лучший! А в зале, у входа, Рю уже стоял на посту. Его алые глаза, горевшие в тени капюшона, смотрели на улицу, где сгущались сумерки. Новый вечер начинался. Часть 7. Чистка Солнце стояло в зените над Орарио, когда по городу прокатилась первая волна новостей. Не слухов — нет. Настоящих, подкреплённых фактами новостей, от которых у простых горожан округлялись глаза, а у аристократов сжимались кошельки. Семьи Астреи, Мио и Ганеши, объединив усилия, нанесли удар. Всё началось ещё затемно. Пока обыватели спали, отряды авантюристов в лёгких доспехах бесшумно занимали позиции у пяти заведений: «Сияние Рубина», «Кристальный Зал», «Чёрный Оникс», «Золотой Ключ» и, конечно, «Золотой Гоблет» — того самого, что уже успел обрасти мрачной славой. Операцией руководили Шакти Варма, капитан семьи Ганеши, и её младшая сестра Арди. Шакти была спокойна, как всегда, её фиолетовые глаза внимательно следили за каждым движением, а рука лежала на рукояти меча. Арди, напротив, едва сдерживала нетерпение — она то и дело подпрыгивала, поправляла меч и шептала: — Ну когда? Когда уже можно? — Арди, — тихо сказала Шакти, — терпение. Сигнал будет, когда все будут готовы. — Да я готова уже час назад! — возмутилась та. — Готова — не значит «сделала всё, что нужно». Проверь снаряжение. Ещё раз. Арди вздохнула, но послушалась. Рядом с ними, в тени соседнего здания, замерли бойцы семей Астреи и Мио. Куруми Токисаки сжимала в руках пистолет и ружьё. Её гетерохромные глаза — правый красный, левый — золотой циферблат — сканировали пространство, оценивая угрозы. — В «Кристальном Зале» ждут нашего сигнала, — тихо сказала она в магический кристалл, закреплённый на запястье. — Мы начинаем? — Начинаем, — ответил голос Астреи. И в ту же секунду тишину разорвал треск выбиваемых дверей. «Сияние Рубина» встретило их запахом дешёвых духов и страха. За стойкой, где ещё недавно сидели надменные аристократы, сейчас были только перепуганные официантки и пара охранников, которые, увидев вооружённых авантюристов, побросали оружие. — Обыскать всё! — скомандовала Шакти. — Подвал, чердак, подсобки. Никому не выходить. Бойцы рассыпались по залу. Где-то в глубине раздался крик, потом — звук борьбы, и через минуту один из авантюристов выволок здоровенного детину с золотыми перстнями на пальцах. — Ещё один, — доложил он. — Пытался сбежать через чёрный ход. — Имя? — спросила Шакти. — Д-Дориан, — заикаясь, ответил тот. — Я ничего не делал! Я просто... — Просто ты работал на Клавдия Златопира, — перебила Арди, ткнув его мечом в грудь. — Так что молчи и иди. Потом расскажешь всё на допросе. — У меня есть права! Я... — Твои права кончились, когда вы начали держать рабов в подвале, — холодно сказала Шакти. — Уведите. В подвале «Сияния Рубина» нашли семерых девушек. Они сидели на грязных матрасах, прижавшись друг к другу, и в их глазах, широко раскрытых, застыли страх и надежда. Одна из них, рыжеволосая, с разбитой губой, увидев авантюристов, прошептала: — Вы... вы за нами? — Да, — ответила Алиса, капитан семьи Астреи, опускаясь на корточки. — Вы свободны. Девушка разрыдалась. «Кристальный Зал» оказался сложнее. Здесь охрана была серьёзнее — двое третьего уровня, вооружённые до зубов. Но Куруми и её отряд действовали быстро. Магия оглушения, несколько точных выстрелов из арбалетов — и через минуту охранники лежали на полу, связанные по рукам и ногам. — Обыскать всё! — скомандовала Куруми. — И быстро. У нас ещё три заведения. В подвале «Кристального Зала» нашли двенадцать девушек. Некоторые были так истощены, что не могли идти. Им пришлось помогать, а одну, самую младшую, Аста Нок вынесла на руках. — Сколько им лет? — прошептала Аста, и её голос дрожал. — Самая младшая — тринадцать, — ответила Незе Ранкетт, проверяя документы. — И она здесь уже два года. — Ублюдки, — выдохнула Аста. «Чёрный Оникс» встретил их тишиной. Слишком тишиной. Куруми, почуяв неладное, жестом остановила отряд. — Что-то не так, — тихо сказала она. — Слишком спокойно. — Может, они сбежали? — предположила Искра Бра. — Или затаились, — ответила Куруми. — Проверьте подвал. Осторожно. Подвал оказался пуст. Но зато на втором этаже, в небольшой комнате, запертой на массивный засов, нашли троих мужчин. Они сидели на корточках, бледные, дрожащие, и на их лицах застыло выражение животного ужаса. — Кто вы? — спросила Куруми. — Мы... мы просто работники, — заикаясь, ответил один. — Нас заставили. Мы не знали... — Не знали о чём? — О девушках... о рабах... мы только за порядком следили. — Порядком? — усмехнулась Искра. — Ты называешь это порядком? Она указала на стену, где на крюках висели кнуты и цепи. Мужчины побледнели ещё сильнее. — Уведите их, — приказала Куруми. «Золотой Ключ» сдался почти без боя. Хозяин, толстый мужчина с маслеными глазками, узнав, кто к нему пожаловал, рухнул на колени и запричитал: — Я всё расскажу! Всё! Только не убивайте! — Расскажешь на суде, — ответила Шакти. — Где рабыни? — В подвале... и на чердаке... и ещё в трёх домах по соседству... — В трёх?! — выдохнула Арди. — Я... я могу показать... только... — Показывай. В тот день было освобождено больше пятидесяти девушек. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то, не веря своему счастью, просто стоял и смотрел на авантюристов, словно на ангелов, спустившихся с небес. — Отведите их в безопасное место, — приказала Астрея. — Накормите, напоите, выслушайте. Им нужна помощь. В тот же день по городу разнеслась весть. Не слухи — официальное заявление гильдии: семья Плутоса уличены в распространении ложных слухов, в запугивании торговцев и авантюристов, в организации нападений на заведения семей Афродиты и Иштар и, что самое страшное, в работорговле. Толпа, собравшаяся у здания гильдии, гудела, как растревоженный улей. Кто-то требовал казни, кто-то — конфискации имущества, кто-то — чтобы Плутоса лишили Фалны и изгнали из Орарио. — Повесить его! — заорал какой-то торговец, размахивая кулаком. — Посадить в тюрьму до конца его дней! — подхватил другой. — Забрать всё золото! Пусть узнает, каково это — быть нищим! Люди спорили, кричали, но большинство сходилось в одном: Плутос должен ответить за свои преступления. Такие разговоры велись на каждом углу: в тавернах, на рынках, в очередях у фонтанов, в подземельях, где авантюристы, отдыхая между спусками, обсуждали последние новости. Кто-то злорадствовал, кто-то боялся, кто-то просто радовался, что справедливость наконец восторжествовала. Но больше всех радовались те, кто пострадал от семьи Плутоса. Торговцы, которым разоряли лавки. Авантюристы, которых избивали за отказ платить дань. Боги, которые критиковали Плутоса на Денатусе и потом получали угрозы. Все они, узнав о разоблачении, вздохнули с облегчением. А некоторые, самые горячие, даже устроили акты насилия в сторону алчного бога. Кто-то разбил окно в его особняке, кто-то написал на стенах углём, кто-то просто плюнул на дверь, проходя мимо. Стража, получившая приказ от Ганеши «не вмешиваться, пока не начнётся массовое побоище», делала вид, что ничего не замечает. Резиденция Плутоса — «Хрисоэлефантос», что в переводе с древнего наречия означало «Золотая кость» — располагалась в северной части Орарио, на холме, откуда открывался вид на весь город. Само здание было таким огромным, что могло соперничать размерами с дворцом Геры. Но если дворец царицы богов был холодным и величественным, то «Хрисоэлефантос» кричал о богатстве. Буквально. Стены его были сложены из белого мрамора с золотыми прожилками, привезённого из дальних карьеров, где работали рабы, добывая камень по двадцать часов в сутки. Крыша была покрыта не черепицей, а тонкими листами сусального золота, которые блестели на солнце так, что на них было больно смотреть. Колонны, поддерживающие портик, были выточены из цельных кусков лазурита, и в их глубине, казалось, мерцали звёзды. Двери — из чёрного эбенового дерева, инкрустированные слоновой костью и рубинами, изображали сцены из жизни бога: вот он принимает дары от купцов, вот он сидит на троне, вот он попирает ногами своих врагов. Перед входом, на мраморной площадке, стояли две золотые статуи грифонов, охраняющих вход. Их глаза были сделаны из изумрудов, и в лучах заходящего солнца они, казалось, смотрели на каждого входящего с живым, злобным интересом. Внутри было ещё роскошнее. Полы — из полированного оникса, в который были вкраплены золотые жилы, — блестели, как зеркало. Ковры, сотканные из шёлка и золотых нитей, были такими мягкими, что ноги утопали в них по щиколотку. Стены были обиты тёмно-красным бархатом с золотым тиснением, и на них висели картины величайших мастеров — пейзажи, портреты, сцены охоты и битв. Люстры, свисавшие с высоких потолков, были сделаны из хрусталя и чистого золота, и каждая из них весила столько, что для её подъёма требовалось не менее десяти сильных мужчин. Вдоль коридоров стояли статуи из мрамора и бронзы — боги, герои, мифические существа. Некоторые из них были настолько искусно сделаны, что казались живыми. Глаза статуй были инкрустированы драгоценными камнями, и в полумраке они, как и грифоны у входа, следили за каждым, кто проходил мимо. В оранжерее, примыкавшей к главному зданию, росли редчайшие растения со всех уголков мира. Здесь были и розы, выведенные магами-селекционерами, цветущие круглый год и пахнущие так, что у неподготовленных людей кружилась голова. Были и деревья, привезённые из священных рощ Дальнего Востока, чьи листья, по слухам, исцеляли любые болезни. Были и цветы, растущие только на склонах вулканов, которые цвели всего один день в году, и Плутос каждый год устраивал пир в честь этого события. Фонтаны, бившие из мраморных чаш, были наполнены не водой, а шампанским — по крайней мере, так говорили. А в бассейнах плавали золотые рыбки, чья чешуя была не оранжевой, а из чистого золота, и они стоили больше, чем иной особняк в центре Орарио. В общем, «Хрисоэлефантос» был не просто домом. Это был храм богатства. Храм, в котором молились не богам, а золоту. И сейчас, в этом храме, царила атмосфера, близкая к апокалипсису. Главный кабинет Плутоса, находившийся на третьем этаже, был огромным — не менее ста квадратных метров. Вдоль стен стояли дубовые шкафы, доверху набитые документами, контрактами, долговыми расписками. В центре комнаты, на возвышении, стоял массивный стол из чёрного дерева, инкрустированный золотом и драгоценными камнями. За столом, на кресле, которое больше напоминало трон, восседал сам бог богатства. Плутос был мрачен. Мрачнее, чем когда-либо. Его золотистые волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас торчали в разные стороны. Костюм, сшитый лучшим портным Орарио, был измят и забрызган вином. Под глазами залегли тени, а лицо, всегда такое надменное и самодовольное, сейчас было искажено гримасой такой ярости, что даже самые смелые из его столпов отводили взгляды. Кабинет был практически разрушен. Бумаги, разбросанные по полу, перемешались с осколками разбитых ваз. Бюсты самого бога, которые стояли на постаментах, были выброшены в окно — сами окна были разбиты вдребезги, и ветер, врываясь внутрь, трепал тяжёлые бархатные шторы. Ковры были сдвинуты, стулья опрокинуты, а люстра, раскачиваясь, издавала зловещий скрип. За длинным столом, который тянулся почти через всю комнату, сидели они. Двадцать восемь столпов семьи Плутоса. Те, кто держал в своих руках тенистые дела бога. Те, кто управлял работорговлей, подпольными казино, сетью информаторов. Те, кто распространял слухи, подкупал стражу, устранял свидетелей. Двое мест пустовали. И никогда уже не будут заняты. Бреанейн, лежавший сейчас в больнице Афуреи, без рук, без надежды когда-либо вернуться в строй. И Клавдий, арестованный, ожидающий суда в казематах Ганеши. Самые влиятельные сидели не посредственно вблизи к своему. Валентин «Серебряный» — отвечает за работорговлю. Высокий, стройный, с длинными серебристыми волосами, собранными в хвост. Одет в чёрный бархатный сюртук с серебряной вышивкой, на пальцах — перстни с аметистами и сапфирами. Грегор «Кровавый» — глава «чистильщиков», тех, кто уничтожает улики и свидетелей. Коренастый, с короткими чёрными волосами и шрамом через всю щёку. На нём кожаный доспех, поверх которого накинут дорогой плащ из волчьей шкуры. Лоренцо «Золотой Пальцы» — финансист, отвечающий за отмывание денег и подпольные казино. Толстый, лысый и вечно потным лицом. Одет в расшитый золотом камзол, на шее — цепь с бриллиантом размером с куриное яйцо. Доминик «Тихий» — глава информаторов и шпионов. Невысокий, незаметный, с бледным лицом и бесцветными глазами. Одет в серый костюм, который не привлекает внимания. Фабиан «Лис» — отвечает за распространение слухов и дезинформацию. Худощавый, с рыжими волосами и острыми чертами лица. На нём ярко-оранжевый камзол и зелёные штаны — нарядно, но безвкусно. Корнелиус «Тень» — глава наёмников, выполняющих грязную работу. Высокий, мускулистый, с тёмной кожей и короткими чёрными волосами. Одет в лёгкую кожаную броню, поверх которой накинут чёрный плащ. Плутос обвёл взглядом своих людей. Его золотые глаза, наполненные кровью, горели такой ненавистью, что столпы невольно поёжились. — Докладывайте, — сказал он, и его голос, ледяной, как сквозняк из склепа, прозвучал в тишине кабинета, как удар грома. Никто не решался заговорить первым. — Я сказал — ДОКЛАДЫВАЙТЕ! — рявкнул Плутос, ударив кулаком по столу. Дерево, массивное, дорогое, жалобно скрипнуло. Столпы переглянулись. Один из них, сидевший ближе всех к богу, поднялся. Это был Зеотикус Рубиновый — получивший своё прозвище за длинные, густые волосы ярко-алого цвета, которые свободно спадали до плеч. Несколько прядей обрамляли его лицо, а на подбородке виднелась аккуратная, небольшая бородка того же оттенка. Его светлая кожа сочеталась с узкими, выразительными бирюзовыми глазами, а широкая, уверенная улыбка с дерзким оттенком открывала ровные белые зубы. Он был облачён в парадный белоснежный пиджак с длинными рукавами и золотыми пуговицами, с широкими заострёнными лацканами чёрного цвета, украшенными золотой окантовкой, и чёрными манжетами. Под пиджаком виднелась тёмная жилетка, открывающая шею, а строгие белые брюки завершали образ. Весь наряд выглядел дорогим и статусным, подчёркивая его принадлежность к высшей знати. Но сейчас его обычная самоуверенность куда-то исчезла. — Господин, — начал он, и его голос, обычно такой звонкий и уверенный, сейчас был напряжён, — ущерб... велик. Клавдий арестован. Все его люди, которые были в «Золотом Гоблете», тоже. Тех, кто выжил, — он сделал паузу, — забрали под стражу семьи Астреи и Мио. — Сколько? — спросил Плутос, и его голос был тих. Слишком тих. — Двадцать один член семьи, господин, — ответил Зеотикус, не поднимая глаз. — Плюс те, кто работал на Клавдия в других заведениях. «Сияние Рубина», «Кристальный Зал», «Чёрный Оникс», «Золотой Ключ» — все они были захвачены сегодня утром. — Рабыни? — голос Плутоса дрогнул. — Освобождены, господин. Все до единой. Их уже допрашивают. И дают показания. — А Клавдий? Что с ним? — Он... он не помнит ничего, господин, — тихо сказал Зеотикус, и его лицо побледнело. — Наши люди в гильдии докладывают, что, когда семьи Астреи и Мио прибыли в «Золотой Гоблет», там царила настоящая кровавая баня. Тела... много тел. Наши люди. Клавдий стоял на коленях, его костюм был разорван, лицо залито кровью, но он... он улыбался. — Улыбался? — переспросил Плутос, и его брови поползли вверх. — Улыбался, господин. И его глаза... его глаза были красными. Как у... Он замолчал, не в силах продолжать. — Как у кого? — рявкнул Плутос. — Как у того, кто подчинил его волю, господин, — выдохнул Зеотикус. — Как у марионетки. Наши люди дрожали, когда рассказывали об этом. Говорят, что все выжившие — и Клавдий, и его люди, и посетители — были в странном состоянии. Их глаза горели красным, а на лицах застыли одинаковые... жуткие... блаженные улыбки. По залу прокатился шёпот. Столпы переглядывались, шептались, и их лица бледнели. — Тихо! — рявкнул Плутос, и шёпот стих. Он поднялся. Его руки, лежавшие на столе, дрожали. — И что? — спросил он, и его голос был ледяным. — Что говорят наши люди в гильдии? Кто это сделал? — Они... они не знают, господин, — признался Зеотикус, и его голос сорвался. — Все, кто был в баре, ничего не помнят. Они помнят только, как кто-то вошёл. Высокий, в чёрном плаще. А потом — темнота. — Высокий, в чёрном плаще, — повторил Плутос, и его золотые глаза наполнились кровью. — Это он. Это тот пёс. Багровый Дьявол. — Господин, но у нас нет доказательств... — начал один из столпов, сидевший в конце стола. — Молчать! — заорал Плутос, и его голос, усиленный гневом, заставил стёкла в разбитых окнах задрожать. — Кто ещё мог это сделать? Кто ещё обладает такой силой? Кто ещё может подчинять волю? Этот выродок! Этот нищий! Этот... этот... Он схватил бутылку вина, стоявшую на столе, и запустил её в стену. Стекло разлетелось вдребезги, и тёмно-красная жидкость, смешавшись с осколками, потекла по бархатной обивке, оставляя отвратительные, кровавые пятна. — ЧЕТЫРЕ ДНЯ! — заорал он, и его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. — ЧЕТЫРЕ ДНЯ НАЗАД ЭТОТ БРОДЯГА ПОЯВИЛСЯ В ОРАРИО! И ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ОН УНИЧТОЖИЛ ТО, ЧТО МЫ СТРОИЛИ ГОДАМИ! — Господин, — попытался успокоить его Зеотикус, — мы ещё не всё потеряли. Клавдий — только один из нас. Мы можем отречься от него. Сказать, что он действовал без вашего ведома... — Думаешь, они поверят? — прошипел Плутос. — Думаешь, эти две... эти две богини справедливости поверят, что я ничего не знал? У них есть доказательства! Письма! Свидетели! И Клавдий, который, даже если ничего не помнит, всё равно будет давать показания! Под их магией! Под их воздействием! — Мы можем подкупить судей, — предложил другой столп, коренастый мужчина с золотыми перстнями на всех пальцах. — У нас есть люди в гильдии. В совете. — Подкупить? — усмехнулся Плутос, и его усмешка была горькой. — Подкупить Ганешу? Астрею? Мио? Ты думаешь, они продаются? Эти три — единственные, кого нельзя купить. Потому что они верят в свою... свою дурацкую справедливость. Он замолчал, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, кулаки сжимались. — Что с нашими... другими проектами? — спросил он наконец, и его голос стал тише. — Все заморожены, господин, — ответил Зеотикус. — По вашему приказу. Мы уже начали уничтожать документы, обрывать связи. Клавдий теперь — козёл отпущения. Если он возьмёт всё на себя... — Он возьмёт, — кивнул Плутос. — Или не возьмёт. Но мы сделаем так, что поверят нам. А не ему. — И Багровый Дьявол? — спросил кто-то из столпов. Плутос посмотрел на него. Его глаза, золотые, горящие, сузились. — Найти его, — сказал он, и его голос был ледяным. — Найти и привести ко мне. Живым. Или мёртвым. Мне всё равно. — Господин, — Зеотикус замялся, — мы уже послали всех разведчиков. Всех, кого могли. Но... они ничего не нашли. Он как сквозь землю провалился. — Значит, ищите лучше! — рявкнул Плутос. — Обшарите каждый угол! Каждую таверну! Каждый бордель! Он где-то там! Я чувствую! — И если мы его найдём... что прикажете делать? — Убейте, — отрезал Плутос. — Убейте медленно. Чтобы он молил о смерти. Чтобы он проклинал тот день, когда родился. А потом — принесите мне его голову. Я хочу смотреть на неё, когда буду пить вино. Столпы переглянулись. В их глазах читался страх — не перед Плутосом, а перед тем, кого им предстояло найти. — Господин, — тихо сказал Зеотикус, — а если это не он? Если за этим стоит кто-то другой? — Кто? — Плутос усмехнулся. — Кто ещё мог это сделать? Фрея? Гера? У них свои методы. А это... это почерк одиночки. Того, кто не боится. Того, кому нечего терять. И этот человек — Багровый Дьявол. Он замолчал, и в его глазах, наполненных кровью, зажёгся огонь. — Завтра меня вызывают на суд, — сказал он, и его голос стал спокойным. Слишком спокойным. — Гильдия, семьи Астреи, Мио и Ганеши будут требовать моего наказания. Но я не сдамся. У меня есть деньги. Есть связи. Есть союзники, которые прикроют меня. Я выйду сухим из воды. Как всегда. Он обвёл взглядом своих столпов. — А вы... вы будете молчать. Вы будете делать вид, что ничего не знаете. Что Клавдий действовал сам. Что вы просто выполняли свои обязанности. И если кто-то из вас проговорится... Он не договорил. Но все и так поняли. — Да, господин, — ответили столпы хором, и их голоса были глухими, почти механическими. — А теперь — вон, — сказал Плутос, отворачиваясь к окну. — И чтобы завтра все хвосты были подчищены. Все концы — оборваны. Все свидетели — либо молчали, либо исчезли. — Будет сделано, господин, — ответил Зеотикус, и столпы, один за другим, начали подниматься. Они выходили, низко кланяясь, и их шаги, тихие, почти бесшумные, затихали в коридоре. Плутос остался один. Он смотрел на разбитое окно, на золотые шпили Орарио, которые уже зажигались огнями. Ветер трепал его волосы, и он, закрыв глаза, глубоко вздохнул. — Багровый Дьявол, — прошептал он, и имя это прозвучало как проклятие. — Ты думаешь, что победил? Думаешь, что я сдамся? Нет. Я выживу. А ты... ты умрёшь. Очень скоро. И очень медленно. Он открыл глаза. В них не было страха. Только ненависть. И жажда мести. Часть 8. Суд над Золотом Тридцатый этаж Вавилонской башни. Зал Денатуса, где боги Орарио собирались на свои пиршества и празднества, сегодня выглядел неузнаваемо. Всё было переделано. Исчезли праздничные столы, убрали мягкие диваны, сняли даже флаги семей. Вместо этого пространство превратилось в строгий амфитеатр из ослепительно белого мрамора. Высокие ярусы-ступени поднимались вверх, образуя полукруг, где боги могли располагаться на разных уровнях — в зависимости от своего положения и желания. В центре, на самой нижней площадке, стояли три кресла для тех, кто вершил правосудие. Массивные, из чёрного камня с серебряными инкрустациями, они казались тронами, готовыми принять судей. Холодные, светлые тона — белый и нежно-голубой — создавали ощущение небесного пространства, отделённого от суеты земного мира. Пол, выложенный из чистейшего белого мрамора с тонкими золотыми прожилками, блестел, как зеркало, отражая свет. Потолок, высокий, с открытым видом на небо через огромный купол, казался бездонным. Сквозь него проникал естественный свет, мягкий и чистый, почти «божественный», не дающий теней. Магические светильники, встроенные в стены, дополняли его, создавая идеальное, ровное освещение. Колонны, массивные белые, в коринфском стиле, были расположены по кругу, поддерживая свод и создавая ощущение грандиозности. Вдоль стен, на разных уровнях, вились лестницы со ступенями голубого оттенка, ведущие к верхним трибунам. Пространство было разделено на функциональные зоны — от широких открытых площадок до уединённых мест для дискуссий, где боги могли перешёптываться, строить интриги и обмениваться мнениями, не привлекая всеобщего внимания. В воздухе витал лёгкий аромат ладана и чего-то ещё — того, что напоминало о древних храмах и великих свершениях. Но сейчас эта атмосфера была пропитана не праздничным весельем, а напряжением. Здесь, в этом холодном, величественном зале, сегодня вершилась не просто встреча — вершилось правосудие. И сейчас, в этом зале, собрались почти все боги Орарио. Те, про кого ходили слухи. Те, кто хотел просто посмотреть и поплести интриги. Те, кто надеялся, что сегодняшний день изменит расстановку сил в городе. И те, кто просто боялся пропустить такое зрелище. Зевс и Гера, которые обычно сидели отдельно от других богов, сейчас заняли места в общем ряду — недалеко от центра, но не в первом. Гера, холодная, как статуя, сидела, выпрямив спину, и её розово-красные глаза скользили по залу, оценивая, запоминая. Зевс, рядом, то и дело ёрзал, поправлял хитон, и его взгляд то и дело устремлялся на жену — проверял, не слишком ли он ей мешает. Гера, чувствуя это, не поворачивая головы, тихо произнесла: — Если ты ещё раз дёрнешься, я заставлю тебя стоять в углу до конца суда. — Я просто хотел поправить хитон, — пробормотал Зевс. — Ты его поправлял уже четырнадцать раз, — отрезала Гера. — Замри. Зевс замер. И даже дышать стал тише. Кагуя Ооцуцуки сидела в кресле, поджав ноги, и её третий глаз был полуоткрыт. Её длинные белые волосы струились по плечам, и она, казалось, не замечала никого вокруг, полностью сосредоточившись на своих мыслях. Рядом с ней не было ни Эсдес, ни других авантюристов — только боги. Сегодня здесь не было места для смертных. Афурея, в строгом жемчужно-белом платье с высоким воротником, сидела рядом с Мией Асамой, которая, в своём белом кимоно, выглядела так, будто пришла на чайную церемонию, а не на суд. Афурея поправляла очки, и её зелёные глаза, прекрасней любого изумруда, были серьёзны. — Ты заметила? — тихо спросила она у Мии, кивая в сторону двери, за которой должны были появиться свидетели. — Что? — переспросила Мия. — Почерк, — ответила Афурея. — Тот же, что и пять дней назад. Когда привозили тех людей Плутоса в больницу. Те же травмы. Та же жестокость. И та же... точность. — Думаешь, это один и тот же человек? — спросила Мия, и её бровь поползла вверх. — Уверена, — кивнула Афурея. — И мне очень интересно, кто он. Рядом с ними, чуть поодаль, сидел Миах, бог зелий, и Диан Кехт, бог исцеления — его заклятый враг и соперник. Они сидели на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и воздух между ними, казалось, искрил. Оба молчали, но их взгляды, устремлённые в разные стороны, говорили о многолетней, непримиримой конкуренции. Локи, с красными от недосыпа глазами и кружкой сока (яблочного, с мятой), сидела в третьем ряду, злобно косилась на всех, кто смеялся. Рядом с ней, на всякий случай, никто не садился — боялись, что она укусит. Аполлон, сияя улыбкой, уже успел перекинуться парой слов с соседями. Его белозубая улыбка и идеальная причёска были такими же безупречными, как всегда, но в глазах читалось напряжение. Фрея сидела в первом ряду, откинувшись на спинку, и её фиолетовые глаза горели. Она подперла подбородок рукой и, казалось, о чём-то задумалась. Её длинные серебристые волосы струились по плечам, и она, не замечая никого вокруг, прокручивала в голове события последних дней. Рю постарался на этот раз очень хорошо, — думала она. — Жаль, что не удалось его поймать и заманить в бар Мии. Хотя... ещё будет время. Афродита и Иштар сидели вместе, и их взгляды были направлены на дверь, где должна была появиться их «заноза» — Плутос, который посмел доставить им столько неприятностей. Афродита, в своём розовом, почти прозрачном платье, сжимала подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Этот... этот... — прошептала она, и её голос дрожал от ярости. — Терпи, — ответила Иштар, и её аметистовые глаза сузились. — Сегодня его день. Но мы ещё посмотрим, кто будет смеяться последним. Деметра, сидевшая чуть поодаль, сжимала корзину с выпечкой (она всегда брала её с собой, даже на суд) и уже успела угостить нескольких соседей. Её оранжевые глаза сияли, и она, казалось, единственная, кто сохранял хорошее настроение. — Возьмите пирожок, — предлагала она, протягивая угощение. — С мясом. Свежие. Это поднимет настроение. — Деметра, — вздохнула Гефест, сидевшая рядом, — мы на суде, а не на пикнике. — А что? — Деметра невинно захлопала глазами. — Суд может быть долгим. Нужно подкрепиться. Гефест, смотревшая на свои руки, на которых ещё оставались следы вчерашней работы, только покачала головой, но пирожок взяла. Такамакадзучи, бог войны, сидел рядом с ней и его лицо было серьёзным. Он не участвовал в перешёптываниях, не брал угощения. Он просто смотрел вперёд, на пустые кресла судей, и ждал. Гойбниу, бог кузнечного дела, сидел в заднем ряду и о чём-то шептался с соседом, и его глаза блестели. Лилит и Инари, сидевшие рядом, обменивались многозначительными взглядами. Их лица были спокойны, но в глазах читалась тревога. — Ты отправила разведчиков? — тихо спросила Лилит. — Да, — кивнула Инари, и её девять хвостов зашевелились. — Они уже работают. За два дня столько случилось, что у меня голова идёт кругом. — И что они нашли? — спросила Лилит. — Пока ничего, — призналась Инари. — Но я уверена, что скоро будут новости. — Интересно, — прошептала Лилит, и её красные глаза блеснули. — Очень интересно. Артемида сидела в углу, на самом верхнем ярусе, и её лицо было... живым. Не тем бледным, измученным лицом, которое все видели последние дни. А живым. С румянцем на щеках, с блеском в глазах, с лёгкой, едва заметной улыбкой на губах. Она сжимала руки в замок, но не от напряжения — от нетерпения. Она ждала. Ждала, когда всё это закончится, и она сможет... что? Поговорить с ним? Увидеть его? Или просто знать, что он где-то рядом. Мия, сидевшая неподалёку, заметила эту перемену. Она смотрела на Артемиду, и на её лице появилась лёгкая, понимающая улыбка. Что с ней случилось? — думала Мия. — Она выглядит так, будто... будто влюбилась. Или что-то в этом роде. Она перевела взгляд на пустую дверь, за которой вот-вот должен был появиться главный герой сегодняшнего представления — Плутос. Интересно, — подумала она. — Что же произошло с тобой, Артемида? Кто заставил тебя улыбаться? Ответ она не знала. Но догадывалась. И многие другие. Десятки богов. Сотни божественных глаз, устремлённых на пустую сцену. Шёпот, перешёптывания, смешки — всё это смешивалось в единый, всепоглощающий гул. В центре зала, на возвышении, стояли трое. Ганеша, Астрея и Мио. Те, кто сегодня вершил правосудие. Ганеша шагнул вперёд. Он был в своих любимых шортах, и его мышцы, огромные, рельефные, блестели в свете магических светильников. Он принял позу — руку на бицепс, ногу вперёд, голову гордо поднятую, — и заорал: — Я ГАНЕША! Зал вздрогнул. Кто-то засмеялся, кто-то покачал головой, но все замолчали. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы вершить правосудие! — продолжил он, и его голос, усиленный магией, разнёсся по залу. — Перед нами предстанет тот, кто нарушил законы Орарио! Тот, кто запятнал честь богов! Тот, кто... — Ганеша, — мягко перебила Астрея, — не нужно так пафосно. — А как нужно? — удивился он. — Спокойно и по делу, — ответила Мио, и её голубые глаза, обычно такие мягкие, сейчас были серьёзны. — Ладно, — кивнул Ганеша. — Суд начинается! Астрея шагнула вперёд. Её голос, спокойный, ровный, прозвучал в тишине, как удар колокола. — Приведите обвиняемого. Двери распахнулись. Вошёл Плутос. Он был в своём лучшем костюме — чёрном, с золотыми запонками, белоснежной рубашке и галстуке, завязанном идеальным узлом. Его золотые волосы были аккуратно уложены, лицо — спокойно, даже надменно. Он шёл медленно, не торопясь, и его шаги, тяжёлые, уверенные, отдавались в мраморном полу, как удары сердца. Он остановился в центре зала. Поднял голову. И посмотрел на судей. — Я здесь, — сказал он, и его голос был холоден. — Слушаю. Астрея начала: — Плутос, бог богатства, глава семьи Плутоса. Вам предъявлены обвинения в распространении ложных слухов о семьях Афродиты и Иштар, и многих других подобных слухов, в незаконном удержании людей в рабстве, в нападениях на мирных жителей и авантюристов, а также в сокрытии преступлений ваших подчинённых. Что вы можете сказать в свою защиту? Плутос усмехнулся. — Я могу сказать, — ответил он, и его голос стал громче, — что все эти обвинения — ложь. И что я не имею к ним никакого отношения. — Ложь? — переспросила Мио, и её бровь поползла вверх. — У нас есть доказательства. Письма с указаниями, подписанные вашими людьми. Показания свидетелей. И признания самого Клавдия. — Клавдия? — усмехнулся Плутос. — Того, кто сейчас находится под вашей стражей? Того, чья воля была сломана неизвестным магом? Того, кто говорит то, во что вы заставили его поверить? По залу прокатился шёпот. — Что вы имеете в виду? — спросила Астрея, и её голос стал холоднее. — А то, — Плутос повернулся к залу, обводя всех взглядом, — что мои люди были загипнотизированы. Их сознание изменено. Они говорят не то, что помнят, а то, во что их заставили поверить. Вы сами видели их состояние — красные глаза, жуткие улыбки. Это не добровольные признания. Это марионетки, которые пляшут под чужую дудку. Зал зашумел. — Это правда? — спросил кто-то из задних рядов. — Я видел этих людей, — ответил другой. — Они действительно были странными. — А может, он врёт? — Боги не могут врать друг другу. Мы не чувствуем. — Но свидетели — смертные. Их показания можно оспорить. Астрея подняла руку, призывая к тишине. — Плутос, — сказала она, — вы утверждаете, что ваши люди были под гипнозом. У вас есть доказательства? — Есть, — кивнул Плутос. — Магическая экспертиза, проведённая независимыми специалистами из гильдии, подтверждает, что сознание Клавдия и его подчинённых было изменено. Их воля подавлена. Они не могут отвечать за свои слова. — Независимыми специалистами? — переспросила Мио, и её голос стал ледяным. — Теми, кто работает на вас? — Не на меня, — усмехнулся Плутос. — На гильдию. Если вы сомневаетесь, можете провести свою экспертизу. Но боюсь, результат будет тот же. Зевс, сидевший в зале, наклонился к Гере. — Он выкручивается, — прошептал он. — Знаю, — ответила Гера, не поворачивая головы. — Посмотрим, как далеко он зайдёт. — А что, если он прав? — спросил Зевс. — Тогда он выйдет сухим из воды, — ответила Гера, и в её голосе слышалась сталь. — Как всегда. Фрея, сидевшая в первом ряду, улыбнулась. Её улыбка была холодной, как лёд. — Интересно, — прошептала она. — Очень интересно. Астрея, выслушав Плутоса, покачала головой. — Даже если ваши люди были под гипнозом, — сказала она, — это не отменяет того факта, что преступления совершались. И что вы, как их бог, должны были знать о них. — Должен был? — переспросил Плутос, и его голос стал громче. — А вы, Астрея, вы знаете всё, что делают ваши дети? Вы следите за каждым их шагом? Вы контролируете каждую их мысль? Астрея замолчала. — Я не могу уследить за всеми, — продолжил Плутос. — У меня большая семья. Сотни людей. И если один из моих столпов, тот, кому я доверял, решил обогатиться за мой счёт, используя моё имя... это его вина. А не моя. — Но вы получали прибыль от его действий, — заметила Мио. — Вы не могли не знать. — Не знать — мог, — ответил Плутос. — А прибыль... Клавдий платил мне налоги, как и все остальные. Я не спрашивал, откуда у него деньги. Это было не моё дело. — А рабы? — спросила Астрея. — Девушки, которых держали в подвалах ваших баров? Вы тоже не знали? — Не знал, — твёрдо сказал Плутос. — И если бы узнал, я бы сам наказал виновных. — Вы наказываете их сейчас? — спросила Мио, и её голос был холоден. Плутос выпрямился. Его лицо, ещё минуту назад такое надменное, стало серьёзным — почти траурным. — Я уже отрёкся от Клавдия, — ответил он, и его голос зазвучал громче, чтобы слышали все. — Он больше не имеет ко мне никакого отношения. Он сделал паузу, обводя взглядом зал. — Но это не всё. Я провёл внутреннее расследование. И обнаружил, что у Клавдия были сообщники. Ещё двое моих столпов. В зале зашумели. Боги переглядывались, шептались. Кто-то присвистнул, кто-то покачал головой. — Их зовут Себастьян и Фабиан, — продолжил Плутос, и каждое слово его было взвешено, как золото на рыночных весах. — Они помогали Клавдию. Знали о его преступлениях. Покрывали его. Я уже снял с них Фалну. И сегодня, перед этим судом, я передаю их в руки правосудия. Астрея и Мио переглянулись. В их глазах читалось удивление — такого поворота они не ожидали. — Вы передаёте их нам? — переспросила Астрея. — Да, — кивнул Плутос. — Они будут здесь, внизу. Их уже привели. Вы можете допросить их. Можете судить. Можете наказать. Я не буду их защищать. — А Клавдий? — спросила Мио. — Вы тоже снимете с него Фалну? Плутос помолчал. Его лицо стало жестче. — После суда — да, — ответил он. — Если будет доказана его вина. А я не сомневаюсь, что она будет доказана. Я не собираюсь защищать преступников. Даже если они когда-то были моими людьми. В зале повисла тишина. А потом — шёпот. — Он ловко выкручивается, — прошептал кто-то. — А что ему остаётся? — ответил другой. — Он хоть показал, что борется с преступностью. — Или просто избавляется от ненужных свидетелей, — заметил третий. — Но доказательств-то нет. А он — бог. Мы не чувствуем его лжи. — А свидетели? — Они под гипнозом. Недействительны. — И что, так и оставим? — А что ты предлагаешь? Доказательств его вины нет. — А показания? — Они под гипнозом. Недействительны. Гера, сидевшая в зале, чуть заметно покачала головой. — Умно, — тихо сказала она, обращаясь к Зевсу. — Он жертвует пешками, чтобы спасти короля. — И что? — спросил Зевс. — А то, — ответила Гера, и её глаза сузились, — что теперь его сложнее прижать. Он показал, что «борется» с преступностью. И отдал нам виновных. Мы не можем игнорировать это. — Но мы-то знаем, что он сам за всем стоит, — возразил Зевс. — Знаем, — кивнула Гера. — Но доказать не можем. А это — самое главное. Фрея, сидевшая в первом ряду, улыбнулась. Её улыбка была холодной, как лёд. — Хороший ход, — прошептала она. — Очень хороший. Афродита и Иштар переглянулись. Их лица были бледны, но в глазах горел огонь. — Он не уйдёт, — прошептала Афродита. — Уйдёт, — ответила Иштар. — У него есть деньги. И связи. И теперь — показательная «чистка». Астрея, выслушав Плутоса, покачала головой. — Мы примем ваших людей, Плутос, — сказала она. — Они будут допрошены. И если их вина подтвердится, они понесут наказание. — Я на это и рассчитываю, — кивнул Плутос. — Правосудие должно свершиться. Ганеша, слушавший всё это, нахмурился. Его огромные брови, кустистые, как гусеницы, сошлись на переносице. — Плутос, — сказал он, и его голос, обычно такой громкий и весёлый, сейчас был низким, почти угрожающим, — вы признаёте, что ваши люди совершали преступления? — Признаю, — кивнул Плутос, и его лицо стало серьёзным, почти скорбным. — И я готов понести наказание за то, что плохо за ними следил. Я не идеальный бог. Я не могу уследить за каждым из сотен своих детей. Но я не признаю себя виновным в том, в чём меня обвиняют. Я не отдавал приказов. Я не знал о рабах. Я не распространял слухи. Это всё дела Клавдия и его людей. И я, как глава семьи, готов отвечать за их проступки — но только в той мере, в какой это касается моего недосмотра. Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине зала. — Я готов выплатить штраф, — продолжил он, и его голос стал громче, твёрже. — Двести миллионов валис. В казну гильдии. Для тех, кто пострадал от действий моих людей. Я готов компенсировать ущерб, который был нанесён Афродите и Иштар. Я готов выделить средства на лечение и поддержку тех девушек-рабынь, которых освободили из моих баров. Всё, что потребуется. Я не собираюсь уклоняться от ответственности. Я буду платить. Столько, сколько скажете. По залу прокатился шёпот. Боги переглядывались, шептались, и их лица были бледны. — Двести миллионов? — прошептал кто-то. — Это же целое состояние! — Для него — нет. Он самый богатый бог в Орарио. — Но он хотя бы предлагает компенсацию. — Или просто откупается. Афродита и Иштар, сидевшие в первом ряду, слушали. Их лица были каменными, глаза — холодными. Афродита сжимала подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Иштар, рядом, смотрела на Плутоса с таким презрением, что, казалось, воздух вокруг неё замерзал. — Он думает, что может откупиться? — прошептала Афродита, и её голос дрожал от ярости. — Он думает, — ответила Иштар, и её голос был ледяным. — Но мы ещё посмотрим. Астрея, выслушав Плутоса, покачала головой. — Деньги не решают всё, Плутос, — сказала она, и её голос был спокоен. — Есть вещи, которые нельзя купить. — Я знаю, — ответил Плутос, и его голос был ровным. — Но я хочу хотя бы попытаться загладить свою вину. Я не идеален. Я ошибался. Но я не преступник. — А как же письма? — спросила Мио. — С вашими подписями? — Подделка, — отрезал Плутос. — Клавдий подделал мою подпись. У него был доступ к моим документам. Он мог это сделать. Я не знаю, сколько ещё документов он подделал. Но я готов предоставить суду оригиналы моих распоряжений. Там нет ничего подобного. — А свидетели из других баров? Те, кто не был в «Золотом Гоблете»? — спросила Астрея. — Они могли быть подкуплены, — ответил Плутос. — Или запуганы. Или тоже загипнотизированы. Я не знаю. Но я не имею к этому никакого отношения. Он повернулся к залу, обводя взглядом богов. — Я знаю, что многие из вас думают, — сказал он, и его голос стал громче. — Вы думаете, что я лгу. Что я пытаюсь откупиться. Что я просто спасаю свою шкуру. Но я говорю вам правду. Я не идеальный бог. Я жадный. Я люблю деньги. Я люблю власть. Но я не монстр. Я не убиваю. Я не насилую. Я не держу людей в рабстве. Это дела Клавдия. И я не знал о них. Он замолчал, тяжело дыша. — Но я готов заплатить, — продолжил он, и его голос стал тише. — Заплатить за свою слепоту. За свою гордость. За то, что не уследил. Я готов компенсировать ущерб. Всем. До последнего валиса. Астрея и Мио переглянулись. В их глазах читалось разочарование. Они знали, что Плутос лжёт. Но они не могли это доказать. Боги не чувствуют лжи друг друга. А смертные свидетели... их показания можно было оспорить. — Плутос, — сказала Астрея, — вы обвиняетесь в том, что плохо следили за своей семьёй. Это серьёзное обвинение. И мы, судьи, должны вынести решение. — Я готов принять любое решение, — ответил Плутос, и его голос был спокоен. — Штраф. Предупреждение. Общественные работы. Всё, что вы сочтёте нужным. Я не буду спорить. Я не буду апеллировать. Я просто хочу, чтобы это закончилось. И чтобы я мог начать исправлять свои ошибки. Он поклонился. Низко, почтительно. — Но я прошу учесть, — добавил он, выпрямляясь, — что я не совершал тех преступлений, в которых меня обвиняют. И что я уже наказал виновных. Клавдий и его сообщники больше не члены моей семьи. Они предстанут перед судом. И понесут заслуженное наказание. Плутос стоял в центре. Его лицо было спокойным. Но в глазах, золотых, холодных, горел огонь. Я выиграл, — думал он. — Сегодня я выиграл. А завтра... завтра я начну охоту. — Афродита, — прошептала Иштар, когда Плутос проходил мимо, — он заплатит. Не только деньгами. — Он заплатит, — ответила Афродита, и её голос был тих. — Я позабочусь об этом. Плутос, не оборачиваясь, усмехнулся. Пусть угрожают, — подумал он. — Мне нечего бояться. Я бог. А они — просто женщины. Которым я испортил репутацию. Которые не могут мне ничего сделать. Астрея обдумывая все услышала и кивнула. — Мы удалимся на совещание, — сказала она. — Решение будет объявлено через час. Но не успела она договорить, как Плутос поднял руку. Его лицо, ещё минуту назад такое спокойное, стало напряжённым, а глаза — золотые, холодные — сверкнули. — Позвольте мне сказать ещё кое-что, — произнёс он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Говорите, — разрешила Мио, хотя её голубые глаза сузились. Плутос медленно повернулся к залу. Его взгляд скользнул по лицам богов — оценивающе, словно он выбирал, на кого направить удар. — За последние дни в Орарио произошло много странных событий, — начал он, и его голос стал тише, почти доверительным. —Кто-то покалечил моих людей. Кто-то — я уверен — загипнотизировал Клавдия и других, чтобы они оговорили себя и меня. — К чему ты клонишь, Плутос? — спросила Астрея, и её голос стал холоднее. — К тому, — Плутос сделал паузу, — что в Орарио появился человек, который не подчиняется ничьим законам. Который использует тёмную магию. Который подчиняет волю людей. И который… Он замолчал, давая словам осесть. — Который пришёл в наш город всего пять дней назад, — закончил он, и его голос стал громче. — Неизвестно откуда. Без Фалны. Без семьи. Без прошлого. Зал зашумел. Боги переглядывались, шептались. Кто-то качал головой, кто-то, наоборот, кивал, задумавшись. — Он говорит о Багровом Дьяволе? — прошептал кто-то из задних рядов. — Похоже на то. — Но зачем ему это? — Хочет перевести стрелки. — А вдруг он прав? — Прав? В чём? В том, что человек без Фалны — угроза? Мы все видели турнир. — Видели. — А людей Плутоса кто покалечил? — Так они сами напали первыми. Аполлон, его верный союзник, подал голос, и несколько богов в его союзе поддержали: — В словах Плутоса есть правда, — сказал Аполлон, поправляя свой безупречный хитон. — Такой сильный и без благословения, да ещё со странной магией — это аномалия. Аномалии нужно контролировать. — Или уничтожать, — добавил кто-то из его свиты. Кагуя, сидевшая в кресле с поджатыми ногами, открыла свой третий глаз чуть шире. — У тебя есть доказательства, Плутос? — спросила она, и её голос был спокоен, как поверхность мёртвого озера. — Доказательства? — усмехнулась Афурея, поправляя очки. — Интересно, какие? — Вы хотите обвинить человека без улик? — добавила Лилит, и её красные глаза блеснули. — Это было бы слишком просто, — подхватила Инари, и её девять хвостов зашевелились. Плутос выдержал их взгляды. — Доказательств пока нет, — признал он, и его голос стал тише. — Но есть косвенные улики. Он появился в Орарио — и начались проблемы. Он без Фалны — значит, его нельзя контролировать. Он силён — значит, опасен. — То есть вы обвиняете человека в том, что он силён? — усмехнулась Деметра, откусывая кусочек пирожного с такой беззаботностью, будто речь шла о погоде. — Забавно. — Я обвиняю его в том, что он использует запрещённую магию, — парировал Плутос, и его голос стал жёстче. — Ту самую, что позволяет подчинять волю. Вы все видели состояние Клавдия. Красные глаза, жуткие улыбки. Это не обычный гипноз. — И вы думаете, что это сделал Багровый Дьявол? — спросил Такамакадзучи, и его чёрные глаза сузились. — Я уверен, — отрезал Плутос. — Кто ещё мог? Гера, сидевшая в зале, подняла голову. Её розово-красные глаза, холодные, как лёд, смотрели на Плутоса с таким презрением, что у многих богов по спине пробежали мурашки. Она не торопилась. Она дала ему договорить. И только когда он замолчал, её голос, тихий, но от этого не менее страшный, прозвучал в тишине: — И это всё? Зал замер. — Простите? — переспросил Плутос, и его голос дрогнул. — Я спрашиваю, — Гера медленно поднялась, и её фигура, величественная, царственная, нависла над сидящими богами, — это всё, что вы можете сказать в свою защиту? Пустые обвинения? Без доказательств? Без улик? Без ничего? Она сделала шаг вперёд, и её голос стал громче. — Ты, Плутос, обвиняете человека в том, что он силён. В том, что он без Фалны. В том, что он пришёл в Орарио пять дней назад. Но где доказательства? Где хоть одна зацепка, которая связывает его с преступлениями Клавдия? — Я... — начал Плутос. — Вы просто мстите, — перебила Гера, и её голос стал ледяным. — Мстите за то, что этот человек на турнире раскрыл ваших людей, которые вы послали чтобы навредить. За то, что он назвал ваших «золотых столпов»… — она сделала паузу, и на её губах появилась едва заметная, холодная усмешка, — «золотыми обезьянами». Тишина. А потом — взрыв. Смех. Громкий, раскатистый, всепоглощающий. Боги, которые ещё минуту назад шептались и переглядывались, теперь хохотали, не стесняясь. Кто-то схватился за живот, кто-то вытирал слёзы, кто-то, не выдержав, сполз под скамью. — «Золотые обезьяны»! — закричал Зевс, хлопая себя по бедру. — Я и забыл уже! — А я нет, — усмехнулась Локи, и даже её вечная злоба куда-то исчезла. — Это было лучшее, что я слышала на турнире. — Боги, какой позор! Плутос стиснул зубы. Его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Его руки, сжатые в кулаки, дрожали. Он слышал этот смех, и каждый звук был для него как удар плети. Фрея, сидевшая в первом ряду, поднялась. Её фиолетовые глаза, всегда такие томные, сейчас были холодны, как сталь. — Гера права, — сказала она, и её голос, тихий, но отчётливый, перекрыл смех. — Вы, Плутос, просто вымещаете злость на невиновном человеке. Ищете козла отпущения. — Согласен! — крикнул кто-то. — Фрея права! — подхватил другой. — Не смейте трогать чемпиона! — добавил третий. Плутос повернулся к Фрее. Его глаза, золотые, горящие, смотрели на неё с ненавистью. — Ты, — прошипел он, — не имеешь права говорить. Учитывая твою… странную близость с этим отбросом. И твою симпатию к нему. Фрея перестала улыбаться. Её лицо, ещё секунду назад такое спокойное, стало ледяным. Воздух вокруг неё, казалось, замерз. Даже те, кто сидел далеко, почувствовали, как температура в зале упала на несколько градусов. — Плутос, — сказала она, и её голос был тих, но в нём слышалось такое, что у всех присутствующих перехватило дыхание, — если ты ещё раз позволишь себе подобное… я вызову тебя на Военную Игру. Зал замер. Военная Игра. То, чего боялись все боги. То, что могло уничтожить семью за один день. То, от чего не было защиты. Плутос побледнел. Его руки, только что сжатые в кулаки, задрожали. — Ты… ты не посмеешь, — прошептал он. — Посмею, — ответила Фрея, и её улыбка стала опасной. — И ты это знаете. Боги переглядывались. В их глазах читался страх. И уважение. И понимание: Фрея настроена решительно. Очень решительно. Гера, наблюдавшая за этой сценой, слегка нахмурилась. Лилит и Инари обменялись взглядами. Кагуя приоткрыла третий глаз. Афродита и Иштар сжали руки. Артемида, Мио, Астрея — все они в который раз убедились: Фрея настроено серьёзно. — Но, — продолжила Фрея, и её голос стал мягче, почти ласковым, — если ты так уверены в своих обвинениях… предъявите доказательства. Прямые. Неопровержимые. Покажите нам, что Рю’Санг действительно виновен. Все взгляды обратились к Плутосу. Тот стоял, опустив голову. Его плечи поникли. Его голос, когда он заговорил, был едва слышен. — У меня… пока ничего нет. — Вот и славно, — улыбнулась Фрея. — Тогда, в наказание за ложные обвинения… вы будете носить целый год прозвище, которое дал вам чемпион. Она сделала паузу. Её улыбка стала шире. — «Золотая Обезьянка». Тишина. А потом — взрыв. Смех, ещё более громкий, чем прежде. Боги хохотали, не стесняясь. Кто-то упал со скамьи, кто-то схватился за сердце, кто-то просто орал, вытирая слёзы. — «Золотая Обезьянка»! — закричал Зевс, и его смех, раскатистый, громкий, перекрыл даже общий гул. — Это лучшее, что я слышал за тысячелетие! — Я теперь буду называть его только так! — подхватил один из богов. — А я прикажу вышить это прозвище на его портрете! — добавила Деметра, и её оранжевые глаза сияли. Плутос стоял, не поднимая головы. Его лицо было красным, кулаки сжаты, всё тело дрожало от ярости, гнева и унижения. Он не мог ответить. Не мог возразить. Он был побеждён. И унижен. Прилюдно. Когда смех наконец стих, Астрея подняла руку. — Суд удаляется на совещание, — сказала она. — Решение будет объявлено через час. Она поднялась, и за ней — Мио и Ганеша. Здесь, за закрытыми дверями, царила совсем иная атмосфера. Никакого смеха. Никаких улыбок. Только холодный, расчётливый гнев. Астрея стояла у окна, сжав руки в замок. Мио сидела в кресле, её голубые глаза были серьёзны. Ганеша, прислонившись к стене, смотрел в потолок. — Мы не можем взять его за решётку, — сказала Астрея, и её голос был тих, но твёрд. — Он расставил ловушки. Пожертвовал Клавдием и другими. Откупился деньгами. — И теперь заляжет на дно, — кивнула Мио. — Будет делать вид, что исправляется. — А потом снова начнёт, — добавил Ганеша, и его голос был мрачен. — Я знаю таких. Они не меняются. — Но на этот раз он уйдёт не таким целым и сухим, — сказала Астрея, поворачиваясь к ним. — Штраф в двести миллионов. Компенсации Афродите, Иштар, рабыням. Потеря репутации. И это прозвище… «Золотая Обезьянка»… оно прилипнет к нему навсегда. — Этого мало, — покачала голову Мио. — Но это всё, что мы можем сделать, — ответила Астрея. — Законы Орарио не позволяют нам большего. Пока нет прямых доказательств. То что он сказал о документах и людях что были под гипнозом правда. Они замолчали. Каждый думал о своём. — Возвращаемся, — сказал наконец Ганеша. — Пора объявлять вердикт. Когда судьи вернулись, зал снова затих. Астрея встала в центр и подняла руку. — Суд вынес решение, — сказала она, и её голос, усиленный магией, разнёсся по залу. — Плутос, бог богатства, глава семьи Плутоса, признаётся виновным в недостаточном контроле за своими подчинёнными, что привело к совершению тяжких преступлений. Она сделала паузу. — Наказание: штраф в размере двухсот миллионов валис в казну гильдии. Компенсация ущерба богиням Афродите и Иштар в размере, который будет определён дополнительно. Компенсация всем пострадавшим рабыням — из расчёта сто тысяч валис каждой. Также Плутос обязан публично принести извинения всем, кто пострадал от действий его семьи. Плутос, стоявший в центре зала, кивнул. Его лицо было бледным, но он держался. — Я принимаю наказание, — сказал он, и его голос был ровным. — И приношу извинения всем, кто пострадал. Он поклонился — низко, почтительно — и, не поднимая головы, направился к выходу. Его шаги были тяжёлыми, но ровными. Он не торопился. Он знал: сегодня он проиграл битву, но не войну. Выйдя в коридор, Плутос остановился. Его лицо, ещё минуту назад такое спокойное, исказилось гримасой ярости. Его кулаки сжались, зубы скрипнули. — Выродок, — прошептал он, и его голос был полон ненависти. — Ты заплатишь. За всё. За унижение. За потери. За этот суд. Я убью тебя. Медленно. Так, что ты будешь молить о смерти. Он развернулся и зашагал прочь. Его шаги, тяжёлые, уверенные, отдавались в пустом коридоре, как удары похоронного колокола. А в зале, где остались боги, шум не утихал. Все обсуждали случившееся, строили догадки, делали ставки. — Он выкрутился, — сказал Зевс, покачивая головой. — Как всегда, — ответила Гера. — Но теперь он знает, что за ним следят. — И что? — спросил Зевс. — А то, — Гера повернулась к нему, и её глаза блеснули, — что рано или поздно он ошибётся. И тогда мы его возьмём. Фрея, сидевшая в первом ряду, улыбнулась. Её улыбка была загадочной, почти мечтательной. Рю, — думала она. — Ты даже не представляешь, какой должок мне теперь должен. Она представила, о чём попросить его. Массаж? Нет, это слишком просто. Ещё одну ночь вместе? Тоже не то. Может, чтобы он пришёл к ней в гости? Или согласился на свидание? Решу позже, — решила она. — Главное, что он теперь у меня в долгу. Афродита и Иштар, сидевшие рядом, переглянулись. — Он заплатит, — прошептала Афродита. — Не только деньгами, — ответила Иштар. — Я позабочусь об этом, — сказала Афродита, и её глаза загорелись. Кагуя закрыла третий глаз. — Интересно, — сказала она, — что будет дальше. — Дальше? — переспросила Афурея, сидевшая рядом. — Дальше будет весело. — Очень весело, — согласилась Мия Асама, и её улыбка стала загадочной. А в коридоре, где уже никого не было, Плутос шёл к выходу. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными. — Багровый Дьявол, — прошептал он, и имя это прозвучало как проклятие. — Ты ещё пожалеешь. О том, что родился. Он вышел из башни, и холодный ветер ударил в лицо. Город, шумный, многолюдный, жил своей жизнью. И никто не знал, что только что произошло на тридцатом этаже. Или знали, но делали вид, что не знают. А завтра начнётся новый день. И новая игра.