Инкогнито

      В столь поздний час большая часть Конохи мирно спала, повернувшись лицом к стене и укрывшись по самый нос пушистым одеялом. А может, и совсем наоборот — лежала ближе к краю кровати, откинув тонкий плед и вдыхая аромат цветущей вишни из открытого окна.       Кстати об окнах. Оторвавшись от размышлений о привычках спящих людей, Сакура бросает взгляд на деревянные ставни их с Какаши квартиры, от которой они с каждой секундой отдаляются всё дальше. Тёплая рука мужа настойчиво тянет её за собой в неизвестном направлении.       Впрочем, Сакуре не очень-то и интересно, куда именно. Сейчас ей кажется куда важнее задаться вопросом о замене окон и штор. Какие-то они замученные, что ли? Всем своим телом она тянется обратно к многоквартирному дому, желая рассмотреть фронт работ пристальнее.       Какаши замечает сопротивление и останавливается, молча задавая вопрос одними глазами. Сакура не смотрит на него, выбрав для себя другую цель созерцания, но руку от супруга не отнимает, а лишь сильнее обхватывает, запрокинув голову и хмуро осматривая второй этаж.       Шестой вторит её действиям, сканируя дом. В голову сразу лезут дурные мысли: может, Сакура заметила, что кто-то пробрался к ним, как только они вышли за порог? Вторжение? Но ничего такого Какаши не ощущает. А чутьё его никогда ещё не подводило. Оттого всё больше искажающееся лицо жены кажется странным.       Не успев задать вопрос, Какаши слышит ответ.       — Шаннаро… — жалобно скулит Сакура. — Эти окна не подходят для детской, — почти хнычет она.       Какаши тоже готов плакать, услышав это.       — Сакура, я тебя всеми Богами заклинаю, — дрожащим и срывающимся тоном вымолвил он, — не говори этого.       То, насколько драматично Сакура смотрит на мужа с застывшими слезами, делает ситуацию почти комичной. Если бы не её супруг с выражением мученика на лице. В четвёртый раз переделывать детскую комнату не осталось ни желания, ни сил, ни веры в Ками.       — Но ведь всё равно придётся менять, — настаивает Сакура. — Кто виноват в том, что ты не захотел строить новый дом для нас? — Она вырывает руку и кладёт её на круглый, аккуратный живот. — Вот сделал бы так, как мы с сынуликом хотели, и было бы тебе счастье. — Она демонстративно отворачивается от мужа. — Тем более что ты, оказывается, крупный землевладелец.       Какаши брезгливо морщит нос при упоминании его «богатства». Всё тело вибрирует, он трясёт головой, силясь отогнать озноб, сковавший туловище. Вот об этом ему и нужно поговорить с женой, но как это сделать, когда ей в моменте приспичило выбить окна? Пусть относится к ним с должным почтением. Они наверняка старше неё самой.       — Мы обязательно обсудим это позже, милая, — снова подхватив жену под руку, сказал Какаши. — Но сейчас нам нужно в другое место.       — В какое? — растягивая гласные, по слогам интересуется Сакура.       — Увидишь, когда придём, — обрубает Какаши.       Дорога жизни привела их… В квартиру Майто Гая. Друг мужа медленно выезжает из тени комнаты, что предположительно служила гостиной. Звенящая тишина давит на уши. Атласный халат на мужчине выгодно распахнут на груди, ненавязчиво демонстрируя натренированные мышцы. Густые брови серьёзно нахмурены, а глазки-бусинки стали острее соколиных. Он так же не спеша останавливается у гэнкана и смотрит на Какаши из своего инвалидного кресла, нагоняя максимум пафоса приглушённым голосом.       — Итак, — Гай драматично прячет взгляд, склонив голову. — Она готова? — шёпот разносится по длинному и широкому коридору.       Какаши раздражённо цокает.       — Гай, давай без этого? — Шестой огибает коляску с другом и целенаправленно проходит вглубь квартиры.       — Да-а-а, — тянет Сакура, вжавшаяся в угол прихожей. — А то как-то жутковато. — Девушка скидывает с ног простенькие сандалии, но дальше идти не решается. Гай, застывший на месте, загадочно улыбается ей, а после откатывается к правой стене, молча кивая в сторону комнаты, которую Сакура надеялась больше никогда не посещать.       После полученных на войне травм Майто Гай начал страдать собирательством. И собирал он не всякие безделицы, как пациенты с его расстройством, а макулатуру. Стопки и горы исписанных, надорванных листов, к которым никто не мог прикасаться. Шизуне была в ужасе от того количества бумаг, что находились в самой отдалённой комнате. Позвав Сакуру, она надеялась вынести весь этот мусор и сжечь, да поскорее. Но Гай отважно сражался за свои сокровища, преграждая им путь к святыне. Закрывшись там изнутри, он объявил голодовку, а заручившись поддержкой Рокудайме, добился разрешения на легализацию своей свалки.       Если верить памяти Сакуры, то комната, в которой скрылся её муж, и была тем самым углом отчуждённости Зелёного зверя.       «Зачем он только привёл меня сюда?» — не понимала Сакура, открывая злополучную дверь.       Вопреки её ожиданиям там оказались не горы бумаг, а три железных стеллажа, похожих на те, что используют в архиве госпиталя, огромный рабочий стол и два стареньких ноутбука, списанных с работы в резиденции.       На самой длинной несущей стене висела деревянная доска с картой мира. Почти в каждой очерченной стране яркими канцелярскими кнопками были отмечены места, о значении которых Сакура смутно догадывалась.       — Ну что ж, Сакура-чан, — елейно тянет Какаши. — Мы начинаем курс молодого бойца… — Ойкнув, Шестой притворно удивляется, прикрывая замаскированный рот ладошкой. — То есть я хотел сказать, курс для миссис Хатаке.       Пританцовывая, он направляется к первому стеллажу, доставая коробку со старой документацией.       Поглаживая живот с проснувшимся сыном, Сакура надменно хмыкает и присаживается рядом с Гаем на предложенный стул.       — Ты сказал именно то, что хотел сказать, — она откидывает розовые волосы за спину, выпрямляется и с вызовом смотрит в тёмные глаза супруга. — Начинайте обучение, сенсей.       Гай не разделял её бравады.

***

      Три часа спустя       — Поздравляю, Сакура-чан, — Какаши хлопает в ладоши. — Ты развязала войну.       — Да как?! — уже не в первый раз вскрикивает бывшая Харуно.       — А очень просто: кому ты продала три гектара рисовых полей? — самым отвратительно-добродушным голосом спрашивает Какаши.       — Такао Абэ, — тонкие брови Сакуры в который раз за эту ночь хмурятся.       — Вот именно. А ничего, что его троюродный брат женат на принцессе Страны Болот? — задаёт наталкивающий вопрос Шестой.       — Ничего? — совершенно не понимая, к чему он клонит, отвечает бывшая Харуно.       — Опять неверно, — почти разочарованно тянет Какаши.       Сакура мотает головой от Какаши к Гаю. И Зелёный зверь сочувственно кивает, подтверждая её промах.       — А кому тогда?! — рычит Сакура. — Не могу же я продать его Сато Рику, это же твоё подставное лицо!       — Так и не надо ему продавать, — скучающе поясняет ей муж. — Подумай лучше, почему Абэ совсем не вариант. Там и найдёшь решение.       — Я не понимаю, — сдаётся Сакура.       — Значит так, да? — Белые брови изгибаются в наигранном сочувствии. — Ладно, тебе следовало отказать всем в продаже участка и повысить аренду для Страны Медведя, — даёт верный ответ Какаши. — Ведь в таком случае Страна Болот не получит влияния над пищевым суверенитетом Медведя и не попробует завоевать порт в их столице. Исторически сложилось так, что Медведь не разрешает торговым судам Болота идти через их морские пути в море Сиигару. А Болото в свою очередь время от времени пытается ослабить Медведя.       — А зачем тогда ты на торгах? — не улавливает последний момент Сакура. — Я имею в виду, — она поднимает лист, сверяясь с фамилией, — Сато Рику.       — А это…       Гай перебивает друга.       — Это для мотивированного повышения арендной платы! — выкрикивает он. — Чтобы создать видимость конкуренции за землю.       — Умница, Гай! — Какаши хлопает товарища по плечу. А Сакура всё глубже погружается в регистрационные данные.       Муж подходит к ней незаметно, какое-то время наблюдает за её очень усердными попытками вникнуть в систему и подло подкидывает ей новый свеженький листочек с ещё одним неизвестным именем.       — Да ты издеваешься! — орёт Сакура. — На кой чёрт мне эта Хирада Мисакура и её семнадцать соток в Стране Огня? — Она угрожающе сжимает бумагу до побеления фаланг. — Я с гектарами ещё не разобралась, куда мне такие мелкие задачки?       — Ох, так тебе не нужен домик у реки? — сконфуженно уточняет Какаши.       — Нет, пускай Хирада этим занимается, — отмахивается женщина.       — Вот незадача, — качает головой Шестой. — А ведь её не существует в природе. — Точно красна девица, Какаши вздыхает и озадаченно мотает головой. Его рука в перчатке без пальцев лежит на замаскированной щеке. — Ай-яй-яй, — совсем уж неправдоподобно сокрушается мужчина.       Сакура хочет его ударить. Натурально избить, отпинать и закопать на том самом участке у реки, раз он ему так неравнодушен. Но кажется, сыну перспектива жить безотцовщиной не приходится по вкусу. Получив удар в область мочевого пузыря, Сакура мчится в туалет, оставив надменного мужа и спящего в кресле Гая.       С облегчением выходя из уборной, Сакура вдруг явственно ощущает усталость, навалившуюся на её тонкие плечи. Еле-еле добравшись до комнаты с секретиком, она не может заставить себя сесть на стул и продолжить обучение. Этот внутренний протест расценивается ею как поражение. Как такие простые вещи, как землевладение и перераспределение ресурсов, могли так истощить её?       Перед глазами встаёт мутная пелена, и только потом Сакура понимает, что это слёзы. Ей больно и обидно оттого, что ничего не получается. Каждое принятое ею решение за сегодняшнюю ночь приводило если не к войне, то к кризису одной из стран. Она яростно трёт глаза. Оказалось, что наследство мужа совсем не весёлое дело, а чёрная дыра, в которую можно бесконечно вкладывать силы, решать возникающие проблемы и пытаться совершенствовать систему. Только не стоит надеяться, что чёрная дыра насытится этим и закроется.       Вот уж нет. У тебя либо хватит сил держать её такой, какая она есть, либо, расслабив хватку, ты рискуешь быть проглоченным ею. И как хватало сил у Какаши — тайна, покрытая мраком. Осмотрев высокую фигуру мужа с ног до головы, она не может сдержать всхлип. Как можно быть таким спокойным, когда вокруг тебя творится столько всего? Деревней управляй, про земли не забывай, друзей на кладбище навещай, про живых не забывай, а если время останется, можешь немножко подышать. Или не можешь — у тебя вообще-то жена беременна.       Выдав булькающий звук, Сакура громко шмыгает носом и закрывает лицо руками. Губы трясутся, лёгкие сжимаются, а сердце разрывается от осознания того, что она полная стерва, ведь в такой момент, когда она осознаёт весь масштаб ответственности, что несёт муж, в голову лезет лишь одна мерзкая эгоистичная мысль. Он не сможет поменять окно.       — У-у-у… — Её слёзы и сопли марают чёрную водолазку. Она остервенело трётся лицом о каменную грудь Какаши, пока он слушает её бред. — Т-тебе сложно, — заикаясь, произносит она; её грудь сокращается спазмами в рыданиях. — Но ведь мне тоже сложно смотреть на это старое окно, — признаётся Сакура и только громче начинает выть. — И я плохая, потому что ты работаешь, а я не работаю, и мы дома, а они не дома, и в общем…       Кто такие «мы», «они», «их» и т. д., Какаши даже не пытается разобраться. Он лишь рассеянно и немного сонно перебирает её розовые пряди. Касается замаскированными губами виска и думает о том, остались ли дома капсулы для стирки. Водолазка хорошая, надо будет её спасти.       Его тёмные глаза переходят на встревоженного Гая, проснувшегося от истерики госпожи Хатаке. Какаши спешит улыбнуться другу. Вокруг прищуренных глаз собираются мелкие морщинки, он ближе прижимает трясущееся тело и, положив свою голову ей на макушку, ровным и размеренным тембром произносит:       — Капризничает. — Очередной поцелуй сквозь маску приходится на лоб жены. — Спать хочет, — проясняет для Гая Шестой. И стоит отметить — попадает точно в цель. Сакура действительно хочет спать, но истерика вызвана больше начавшимся периодом гнездования, чем недосыпом. Хотя одно другого не исключает.       — Пожалуй, нам пора домой, — приобняв Сакуру за широкую талию, Какаши идёт в сторону входной двери. Обувает притихшую девушку и коротко прощается с Гаем. Не дожидаясь ответа товарища, он выводит жену, и в тишине предрассветных часов они идут домой, взявшись за руки.

***

      Задернув шторы, Шестой смотрит на время. Цифры на будильнике показывают без десяти четыре утра. Сакура на правой стороне кровати ожидающе смотрит на него, уже укрытая по горло одеялом. Смотрит так, будто это вовсе не она ревела пятнадцать минут назад. Кто-то другой, наверное, очень похожий.       Какаши ухмыляется. Он знает этот взгляд, но предпочитает никак на него не реагировать, сворачивая своё одеяло в трубочку. Раньше он бы не стал страдать созданием таких конструкций, а просто притянул бы Сакуру к себе, подмяв её тело под себя, и спал в своей любимой позе, навалившись на неё. Но с началом беременности он перестал так делать из соображений безопасности. Поэтому сейчас довольствуется одеялом.       Решив, что получившийся валик достаточно хорош, Рокудайме сбрасывает тапочки и забирается на матрас, который приветственно скрипит. А Сакура зачем-то открывает рот.       — Я хочу секс, — на её лице святая непосредственность.       — Спи, секс, — Какаши откровенно смеётся над ней, прижимая её голову обратно к подушке. Жена хмурится, но не сопротивляется.       — Тогда давай утром? — не сдается и попрошайничает она.       — Уже утро, — напоминает Какаши, проваливаясь в сон. — Но как проснёмся — обязательно, — обещает он. И неожиданно легко засыпает.       Сакура же наоборот: тяжело переваливается на левый бок и тянется к прикроватной тумбочке, краем пальцев подцепляя папку с именем Хирада Мисакура. На первом листе — схема участка на западной части Конохи. Семнадцать соток у небольшого ручейка. Подарок от супруга на день рождения. Участок и своё собственное подставное лицо.       Госпоже Хатаке тяжело сдержать радостный писк. Жадная улыбка расцветает во всех красках на женском лице, а глубоко внутри потирает лапки алчность. Всё-таки есть польза от наследства Хатаке.

***

      Под ногами ничего не было. Над головой — ни потолка, ни неба. Вокруг на сотни миль — ни одной стены. Лишь тёмная пустота. Ни единого источника света. А он и не нужен. Какаши подносит руку к лицу, прекрасно видя каждый шрам на ладони, каждый сосуд и трещинку.       Звуков тоже нет. Но тишина не звенит в ушах, а лишь мягко обволакивает их.       Ориентироваться на запах в этом странно знакомом месте не получается. Ветра нет. Ничего нет.       Как вдруг до Рокудайме долетает писк. Еле слышный, отдалённый. Он делает первый шаг в сторону звука. Он не понимает, по какой поверхности идёт. Была ли это всё та же пустота? Или уже вода, земля, бетон? Не разобрать. Но звук повторяется. Уже немного чётче. Хатаке кажется, что похоже на щенка.       Пройдя ещё несколько шагов, он наконец узнаёт детский плач. И замедляет шаги, пока не останавливается вовсе. Крик младенца становится всё громче и отчаяннее. Но определить, откуда он исходит, невозможно. Надрывный голосок был везде и одновременно нигде.       Какаши стоял на перепутье, не зная, куда кинуться. Кончики пальцев подрагивали, а маска на лице сдавила горло в приступе паники. Понадеявшись на свою удачу, он бежит вперёд. Из темноты начали проступать очертания чего-то довольно крупного. И чем ближе становился Какаши, тем яснее становилась картинка. Перед ним — кроватка. Самая обычная, деревянная, с белыми оборочками. Такую же присмотрела Сакура в магазинчике рядом с домом.       Ненадолго стихший плач раздался с новой силой. Шестой не решается подойти сразу. Он озирается по сторонам, пока младенец расходится с новой силой.             — Сакура! — зовёт мужчина в пустоту.       Но никто, кроме ребёнка, не отвечает на его зов.       Приходится вновь переступаь через себя. Он наклоняется над кроваткой, заглядывая внутрь. Там белый матрасик, голубая, развёрнутая и смятая под крошечным тельцем пелёнка. И покрасневший от криков малыш.       Какаши всматривается в него пристальней. Он замечает множество деталей. Анти-царапки на ручках. Белый бодик, великоватый для такого крохотного мальчика. Зелёная соска, откатившаяся подальше. И вязаные пинетки с голубой окантовкой.       Но он не видит лица. Как бы ни старался — он просто не может увидеть полную картинку. То только зажмуренные глазки, то открытый беззубый рот, то вовсе размытое нечто. И никогда целиком.       Несмотря на это, плач не стихал. Сам не веря своему бесстрашию, Какаши тянется обеими руками в колыбель. Мягко просовывает руку под тёплое извивающееся тельце, второй придерживает головку и поднимает мальчика, оставив пелёнку на дне.       — Ну-ну-ну, — начинает похлопывать ребёнка по попке Какаши. — Зачем же так вопить? Вот он я, здесь. — Его тёмно-серые глаза будто приклеились к маленькому существу в его руках. Стала прорисовываться головка правильной формы и белый пушок на макушке.       — Ты, наверное, мой сын? — с дурацкой улыбкой интересуется Какаши. Конечно, вот так вот тебе всё и расскажи. В чём тогда смысл этого загадочного сна?       — А личико своё мне не покажешь? — воркуя над ребёнком, Хатаке уходит всё дальше от того места, где встретился с ним. Кроватка уже давно пропала из поля зрения. Но Какаши и не искал её.       Разговаривать с маленьким инкогнито оказалось намного интереснее.       — Знаешь, — низкий голос растворился в темноте, — твоя мама наговаривает на тебя, — сочувственно докладывает он. Безликий мальчик уже не плакал, а внимательно слушал, удобно разместившись на отцовских руках.       — Она говорит, что ты тяжёлый и она из-за тебя набрала уже девять килограммов, — Какаши передразнивает Сакуру противно писклявым тоном. — А ты не такой, дружочек. — Длинные пальцы ловко щекочут мягкий животик, отчего ножки в вязаных пинетках дёргаются, и раздаётся чистый детский смех. Словно перезвон колокольчиков, он ласково обволакивает саму душу Шестого.       От середины груди по всему телу разливается тепло, вязкое и липкое, как растаявшая конфета. И даже самый ярый противник сладостей в лице Какаши Хатаке попросил бы добавки. Крошечное размытое личико прижимается к его груди, и маленький розовый ротик открывается в продолжительном зевке.       Будущий отец замедляет шаг, бережнее укачивая хрупкое тельце.       Как вдруг в спину бьёт страшный холод. Такой, что кровь стынет в жилах, в нос ударяет тошнотворный запах крови.       В этот момент Какаши жалеет, что оставил пелёнку в кроватке. С ней он мог бы создать хотя бы ещё один слой, защищающий ребёнка. Что ж, придётся довольствоваться лишь одним теплом его собственного тела.       Рокудайме медленно поворачивает голову в сторону непрошеного гостя, готовясь увидеть любую неизвестную тварь. Но только не его.       Не его отца.       Сакумо стоит в трёх шагах. Поразительно похожий на Какаши мужчина по-доброму улыбается и совсем не выглядит злобным мертвецом.       Вот только Какаши от этого легче не становится — даже наоборот. Вопреки всем своим ожиданиям Хатаке не рад очередной встрече с отцом, а смертельно напуган им.       Белый Клык делает робкий шаг вперёд, раскрывая руки для сына и внука. Какаши пятится на два шага. С губ покойника срываются первые слова:       — Какаши, что же ты? Не рад мне? — недоумевает призрак. — Я всего лишь хочу посмотреть на внука.       Перехватив взгляд отца, Какаши прижимает младенца плотнее к туловищу, сгибая спину и загораживая дитя.       — Не подходи, — предупреждает он, вопреки своему желанию сию же секунду подойти к Сакумо и рассказать ему всё о том, что произошло с ним за эти десять лет, что они не виделись после нападения Пейна.       Но вес ребёнка на его руках заставляет его идти против отца. Нутро и интуиция кричали — нет. Вопили об опасности. Не дай ему увидеть нашего мальчика. Не дай ему даже коснуться младенца.       Не дай ему замарать своего сына.       Стыд одолел Какаши.       Весь его путь до прощения отца оказался пустышкой. Сейчас, стоя перед ним и глядя в его графитовые глаза, полные вопросов, Какаши не может себя заставить даже улыбнуться. Он лишь издаёт полный боли хрип и вновь отдаляется от знакомой фигуры.       Сакумо медленно опускает руки, открывает рот, чтобы задать вопрос, но останавливается, увидев спину Шестого Хокаге, который нетвёрдой походкой всё отдаляется и отдаляется от него, крепко вцепившись в ребёнка на своих руках.       Только потеряв его из виду, до ушей Белого Клыка доносится сдавленный шёпот Копирующего ниндзя:       — Прости меня...